— Убирайся. Прямо сейчас. Собери свои вещи и уходи отсюда.
Маша не сразу поняла, что он говорит всерьёз. Она стояла в дверях комнаты, держась рукой за косяк, потому что голова кружилась уже третьи сутки подряд, и смотрела на Кирилла. Он сидел за компьютером в той же позе, в которой она его оставила два часа назад, когда ложилась, и монитор освещал его лицо синеватым холодным светом. Игра шла. Звуки выстрелов, чьи-то голоса в наушниках, которые он сдвинул на одно ухо.
— Кирилл, уже почти два часа ночи.
— Я слышу, который час. Собирай вещи.
— За что?
Он резко развернул кресло. В такие моменты она всегда замечала, как меняется его лицо. Днём, когда ему было хорошо или просто ничего не нужно было от неё, лицо было обычным, даже красивым, если честно. Но когда что-то шло не так, когда она делала что-то, чего он не хотел, лицо становилось другим. Жёстким, плоским, как будто там больше не было человека.
— За что? — он повторил это слово так, словно оно само по себе было оскорблением. — Ты позвонила матери и рассказала ей про меня. Ты ей нажаловалась. Как маленькая. Я правильно понимаю?
— Я просто поговорила с мамой.
— Ты рассказала ей, что я плохо к тебе отношусь. Что я трачу деньги не туда. Что не помогаю тебе. Всё правильно?
Маша промолчала. Он встал с кресла. Он был высоким, и в маленькой комнате, где стол, кровать и шкаф стояли почти вплотную друг к другу, он сразу заполнял всё пространство.
— Ты ей всё это наговорила, и теперь она мне звонит и объясняет, как мне жить. Мне. В моём доме. Твоя мать учит меня, как обращаться с беременной женщиной. Понимаешь, что ты сделала?
— Я не просила её тебе звонить.
— Но она позвонила. И я теперь выгляжу как последний человек. Из-за тебя. Потому что ты не можешь держать рот закрытым.
Маша почувствовала, как поднимается тошнота. Она всегда приходила в самый неудобный момент, эта тошнота, она не спрашивала разрешения, просто накрывала волной снизу вверх, и надо было либо бежать в ванную, либо стоять и дышать через рот, медленно, не двигаясь.
— Кирилл, мне плохо. Я не могу сейчас.
— Тебе плохо. Тебе всегда плохо. Ты уже четыре месяца говоришь, что тебе плохо, и это стало отличным способом ничего не делать и ни за что не отвечать.
— Это токсикоз. У меня токсикоз, это не я придумала.
— Знаю. Ты мне каждый день напоминаешь. Маша, ты позвонила матери и рассказала про наши дела. Это предательство. Я не хочу жить с человеком, который выносит сор из избы и потом делает вид, что ничего не случилось.
Она смотрела на него и думала, что надо что-то сказать, какое-то правильное слово, которое остановит это. Она всегда думала, что такое слово существует. Что если найти его, то всё встанет на место, он успокоится, она ляжет спать, и утром будет другой день.
— Кирилл, я беременна. На четвёртом месяце. Куда я пойду в два часа ночи?
— Ты сама решила позвонить матери. Вот и иди к своей матери.
— Она живёт в Саратове!
— Ничего не знаю. Это твои проблемы. Ты сделала выбор, когда звонила ей. Теперь живи с этим выбором.
Он подошёл к шкафу и открыл дверцу. Маша не успела сообразить, что он делает, только увидела, как он достаёт её куртку и бросает на пол. Потом достал сапоги. Потом какие-то свитера, которые она сложила на нижней полке.
— Что ты делаешь?
— Помогаю собраться.
— Кирилл, остановись. Пожалуйста. Давай поговорим нормально.
— Мы уже поговорили. Ты поговорила с матерью, она поговорила со мной. Разговоры закончились.
Маша сделала шаг к нему, хотела взять его за руку, но он отошёл в сторону так резко, что она чуть не потеряла равновесие.
— Не трогай меня. И вообще, я не знаю, мой ли это ребёнок.
Она не сразу поняла, что он сказал. Слова дошли с запозданием, как будто прилетели издалека.
— Что?
— Ты слышала. Я не знаю, от кого ты беременна. Может, от меня. Может, нет.
— Кирилл, ты говоришь чушь. Ты сам знаешь, что говоришь чушь.
— Я ничего не знаю. Ты можешь делать что угодно, когда меня нет дома.
— Ты никогда не уходишь из дома! Ты сидишь за компьютером двадцать часов в сутки!
— Не ори на меня в моём доме.
— Это съёмная квартира!
— Моё имя в договоре. Так что иди. И ребёнка своего воспитывай сама, я его не признаю.
Маша стояла и смотрела на свои вещи на полу. Куртка лежала криво, рукавом под сапогом. Свитер голубой, который она купила в прошлом октябре и очень любила, был смят. Она наклонилась и начала собирать всё это. Медленно, потому что наклоняться было неудобно, живот уже мешал, хотя был пока небольшим.
— Сумку хоть дай, — сказала она.
Он бросил ей хозяйственную сумку с ручками. Ту, в которой они возили продукты.
Маша складывала в неё вещи. Куртку. Свитер. Нашла ещё джинсы под кроватью, носки, зарядку от телефона, которая лежала на подоконнике. Думала при этом совершенно ясно, спокойно даже, что в кошельке у неё триста рублей и одна карта, на которой скорее всего ничего нет, потому что она последний раз проверяла три дня назад, и там было пусто. Телефон был с собой. Это хорошо.
Она оделась, взяла сумку и вышла в прихожую. Он не провожал её. Уже вернулся к компьютеру. Звуки игры снова были в полную силу.
Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка. Она не стала хлопать. Лифт приехал сразу, что было удивительно, обычно приходилось ждать. Маша спустилась на первый этаж и вышла на улицу.
Апрельская ночь была холодной. Не зимней, но такой неприятной, сырой, с ветром, который шёл снизу и забирался под куртку. Маша застегнулась до горла. Улица была пустой. Фонарь горел через один. Где-то далеко проехала машина.
Она достала телефон и уставилась в экран. Можно позвонить маме. Но мама в Саратове, она прилетит в панике, будет кричать, и это будет ещё один кошмар поверх уже имеющегося. Можно было позвонить подруге Лене, но Лена переехала в Краснодар полгода назад и у неё маленький ребёнок. Можно вызвать такси, но денег нет.
Маша посмотрела по сторонам и медленно пошла вдоль дома. Просто чтобы двигаться. Стоять на месте было хуже.
Она прошла метров двадцать, когда услышала, что её окликнули.
— Маша? Машенька, это ты?
Она обернулась. У подъезда соседнего дома стояла женщина с маленькой собакой на поводке. Маша не сразу узнала её в темноте, потом подошла ближе.
Это была Нина Фёдоровна. Двоюродная тётка её матери, то есть Маше она приходилась какой-то дальней роднёй, которую даже сложно было назвать одним словом. Они виделись раза три за всю жизнь, последний раз на похоронах кого-то из родственников года четыре назад.
— Нина Фёдоровна? Вы здесь живёте?
— Вон в том доме, третий подъезд. Хожу с Мотей перед сном, он иначе не спит. — Она смотрела на Машу внимательно. — Ты что тут делаешь в такое время? И куда собралась с сумкой?
— Я… просто так.
— Просто так в два часа ночи с хозяйственной сумкой не ходят. — Нина Фёдоровна взяла Машу за локоть и развернула к свету фонаря. Посмотрела на её лицо. — Пойдём ко мне. Не спорь. Пойдём, я сказала.
Маша не стала спорить.
Квартира у Нины Фёдоровны была небольшой, но тёплой. Пахло чем-то домашним, не едой, а скорее тем, чем пахнет в старых квартирах, когда в них долго живёт один и тот же человек. Мотя, маленький рыжий пёс неопределённой породы, обнюхал Машины сапоги и ушёл на свой коврик.
— Садись. Сейчас чаю сделаю.
— Не надо беспокоиться.
— Уже беспокоюсь. Садись.
Маша села на диван. Диван был покрыт клетчатым пледом, немного колючим, но тёплым. Она провела по нему рукой и вдруг почувствовала, что сейчас заплачет. Не потому что хотела плакать, а просто тепло и плед этот колючий сделали что-то такое, чего она не ждала.
Она не заплакала. Просто сидела и смотрела в стену, где висел старый календарь с видами Суздаля, уже несколько лет назад устаревший, но никем не снятый.
Нина Фёдоровна вернулась с двумя кружками.
— Рассказывай.
— Да нечего особо рассказывать.
— Маша. Я вижу, что у тебя живот. Значит, месяца четыре или около того?
— Четыре с половиной.
— И тебя в два часа ночи выставили на улицу. Тут особо и рассказывать нечего, я и сама догадаюсь. Он?
— Он.
— Давно живёте?
— Год и три месяца вместе. Год в этой квартире.
— Давно он такой?
Маша подержала кружку двумя руками. Чай был горячим, чуть сладковатым.
— Он не всегда такой, — сказала она. И сразу услышала, как это звучит. Как будто она защищает его. Как будто оправдывает.
— Знаю, что не всегда, — сказала Нина Фёдоровна просто, без осуждения. — Если бы всегда, ты бы давно ушла. Они все не всегда такие. В этом и есть весь фокус.
Маша посмотрела на неё.
— Расскажи, что случилось сегодня. С самого начала.
И Маша рассказала. Не потому что хотела, а потому что в этой тёплой квартире с колючим пледом и старым календарём что-то отпустило. Слова пошли сами.
Она рассказала, что позвонила маме три дня назад. Что мама позвонила Кириллу сегодня, уже после того как Маша легла спать. Что Кирилл разбудил её, и начался разговор, который закончился тем, что она вышла на улицу с хозяйственной сумкой.
— А до этого? — спросила Нина Фёдоровна. — До звонка маме?
Маша подумала, с чего начать. До звонка было много всего. Было столько всего, что она уже сама запуталась, что важно, а что нет.
Она начала с того, что Кирилл последние два месяца почти не вставал из-за компьютера. Нет, не последние два. Последние полгода. Нет, если честно, то и до этого тоже, просто раньше она как-то не замечала так остро или придумывала себе объяснения. Он художник по натуре. Он отдыхает. Он устаёт на работе. Он интроверт.
Работа у Кирилла была дистанционной, он что-то делал с сайтами, Маша не до конца понимала что именно, но денег это приносило немного, и они уходили. Куда, она тоже не всегда понимала. На игры, на какой-то игровой контент, на что-то ещё. Она сама работала в магазине одежды, кассиром, до того как встала на учёт. Потом перестала, потому что стоять весь день было тяжело, и деньги, которые у неё были отложены, таяли.
Токсикоз начался рано и был сильным. Маша почти не могла есть первые недели, её воротило буквально от всего, и она лежала, и было очень плохо, а Кирилл сидел за компьютером и говорил, что она преувеличивает. Что у всех бывает токсикоз и ничего, нормально живут. Что его мать родила двоих и никогда не жаловалась.
Один раз она попросила его сходить в аптеку. Он сказал, что зайдёт после, когда будет выходить. Потом забыл. Она сходила сама, в тапках, потому что сапоги надевать не было сил.
Он не спрашивал, как она себя чувствует. Иногда мог спросить, есть ли что-нибудь поесть, и она вставала и шла на кухню, и готовила, потому что если не готовила она, не готовил никто.
— Понятно, — сказала Нина Фёдоровна, когда Маша замолчала. — А про измену он всерьёз говорит или чтобы уколоть?
— Не знаю. Он первый раз это сказал.
— Не верит сам ни одному своему слову, — сказала Нина Фёдоровна. — Это я тебе точно говорю. Он не верит. Это другое.
— Что другое?
Нина Фёдоровна поставила кружку на стол. Помолчала немного.
— Когда человек чувствует себя виноватым и не хочет этого чувствовать, он ищет способ переложить вину. Ему надо стать не тем, кто бросил беременную на улицу, а тем, кто защищает свою честь. Понимаешь? Если ты изменила, то он несчастный обманутый мужчина. Это куда лучше, чем просто эгоист, которому игры важнее жены и ребёнка.
Маша долго молчала после этого.
— Он не плохой человек, — сказала она наконец.
— Я не говорю, что плохой. Плохих людей вообще не так много, как кажется. Но бывают люди, рядом с которыми жить нельзя. Не потому что они злодеи. А потому что они просто не умеют и не хотят учиться.
За окном было темно и тихо. Мотя зашуршал на своём коврике, перевернулся на другой бок.
— Ложись спать, — сказала Нина Фёдоровна. — На диване тебе будет нормально. Я принесу подушку.
— Неудобно вас беспокоить.
— Маша, прекрати. Ложись.
Маша легла. Колючий плед оказался теплее, чем казался на ощупь. Она лежала и смотрела в потолок. За стеной тихо работал холодильник.
Она думала не про сегодня. Она думала про то, что было пять месяцев назад. Про тот день в ноябре.
Тогда тоже была ночь, но другая. Она была дома, Кирилл играл, и она вдруг почувствовала, что что-то не так. Это была первая беременность. Она длилась восемь недель. Маша не очень понимала, что происходит, но крови было много, и она позвала Кирилла.
Он не сразу отреагировал. Она позвала дважды. Он снял наушники, вошёл в ванную, посмотрел и сказал, что надо вызвать скорую. Потом вернулся к компьютеру. Скорую вызвала она сама.
Потом была больница, и потеря, и то состояние, которое сложно описать словами. Тело знает, что произошло, ещё до того как голова это принимает. Кирилл приехал в больницу. Посидел полчаса. Сказал, что всё будет хорошо, что они ещё попробуют. Ушёл.
После выписки она уехала к родителям. Не потому что приняла решение, а просто потому что не знала, куда ещё ехать. Мама встретила её, обняла, ничего не спрашивала несколько дней. Отец молча чинил что-то в гараже и каждый вечер ставил на стол тарелку с едой.
Через три недели приехал Кирилл. Она даже не знала, что он едет. Он позвонил с порога.
— Выйди ко мне. Пожалуйста.
Она вышла. Он стоял на крыльце, и вид у него был такой, что она растерялась. Он был бледным. Под глазами круги. Куртка незастёгнута, хотя было холодно.
— Я понял, — сказал он. — Я понял всё. Мне жаль. Мне очень жаль, Маша.
Она смотрела на него и молчала.
— Я был не рядом. Когда надо было быть рядом. Это было неправильно, я знаю. Я думал о себе, когда надо было думать о тебе. Я не умею иначе, но я попробую. Я хочу попробовать.
Он встал на колени прямо на крыльце. На деревянных досках, в ноябрьской грязи. Она никогда не видела его в такой позе. Это было так неожиданно, так непохоже на него, что она не знала, что делать.
— Вернись, — сказал он. — Я прошу тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась.
Из-за двери вышла мама и сразу ушла обратно. Маша стояла и смотрела на него, и думала. Не сердцем думала, а вот этим самым местом внутри, где живёт что-то холодное и трезвое, которое видит правду. Это место говорило ей: не верь.
Но она поверила. Потому что другая часть, та, что не холодная, а живая, тёплая, хотела верить. Потому что она любила его. Или думала, что любила. Или привыкла настолько, что это стало похоже на любовь.
Она вернулась.
Первые две недели были другими. Он спрашивал, как она себя чувствует. Гулял с ней по вечерам. Один раз сам сварил борщ, не очень вкусно, но сам. Они разговаривали вечерами, как раньше, когда только начинали встречаться.
А потом обнаружилась новая беременность. Они оба обрадовались, и это было настоящей радостью, не придуманной. Кирилл даже купил какой-то детский журнал, листал его за ужином, спрашивал, как лучше оформить детскую.
Но через две недели он снова сел за компьютер. Сначала на час. Потом на два. Потом до ночи. Потом она перестала считать.
Маша лежала под колючим пледом и думала, что тогда, три месяца назад, она уже знала. Знала, что так будет. Та холодная трезвая часть говорила ей об этом, когда он стоял на коленях на крыльце. А она не послушалась.
Утром Нина Фёдоровна разбудила её в семь. Сварила овсяную кашу, поставила на стол сок.
— Ешь.
— Спасибо.
— Куда поедешь?
— К родителям. В Саратов.
— Деньги есть?
— Нет.
Нина Фёдоровна ушла в комнату и вернулась с тремя тысячами рублей.
— Возьми.
— Нина Фёдоровна, я не могу.
— Можешь. Потом отдашь, если захочешь. Или не отдашь, это неважно. Важно, чтобы ты добралась нормально.
Маша взяла деньги. Руки у неё были спокойными, хотя она ждала, что будут дрожать.
— Он напишет тебе, — сказала Нина Фёдоровна, провожая её до двери. — Они всегда пишут. Когда жизнь без тебя оказывается неудобной. Не потому что соскучится, пойми. А потому что станет некомфортно. Ты должна это знать заранее.
— Знаю, — сказала Маша. И вдруг поняла, что это правда. Знает.
Электричка до Саратова шла через пересадку. Маша сидела у окна, держала сумку на коленях и смотрела на то, как за стеклом медленно появлялась весна. Не настоящая весна, апрельская была пока скромной, деревья серые, земля мокрая, но кое-где уже зеленела трава по краям канав, и это было живым.
Она думала о том, как скажет родителям. Вернее, не думала, а чувствовала это место в груди, сжатое. Мама предупреждала её ещё год назад. Не кричала, не настаивала, просто один раз сказала тихо: Машенька, я не знаю этого человека, но он мне не нравится. Что-то в нём не нравится.
А Маша тогда обиделась. Сказала, что мама не понимает, что они с Кириллом очень похожи, что он умный, что у него просто сложный характер. Мама не спорила. Она вообще редко спорила. Просто замолчала, и больше не говорила об этом.
Отец не говорил ничего никогда. Он вообще был немногословным. Маша с детства знала, что отец выражает всё руками. Починить, сделать, принести. Когда она в школе провалила экзамен и пришла домой в слезах, он ничего не сказал, просто пошёл на кухню и поставил перед ней тарелку с пельменями и стакан чая. Это было лучше любых слов.
Сейчас она ехала к ним обоим и думала, что, наверное, самое трудное будет не то, что они осудят. Самое трудное будет то, что они не осудят. Что мама обнимет её молча. Что отец поставит тарелку на стол.
Это было почему-то труднее всего выносить. Когда тебя не ругают там, где ты ждёшь, что поругают.
Автобус от станции до их посёлка шёл сорок минут. Маша приехала около полудня. Апрельский день был пасмурным, но не холодным. Пахло прелой листвой и чем-то ещё, деревенским, неопределимым. Дорога от остановки до дома была знакомой до каждого поворота.
Она позвонила в домофон у калитки. Открыла мама.
Они постояли секунду, глядя друг на друга. Мама была в старом халате и с мокрыми после мытья посуды руками. Лицо у неё было обычным, не испуганным. Она уже знала. Маша поняла это сразу. Нина Фёдоровна позвонила, наверное, утром.
— Зайди, — сказала мама. Просто зайди. Не иди сюда, мол, я жду тебя и уже в тревоге. Просто зайди.
Маша зашла. В прихожей пахло щами. Где-то в дальней комнате работал телевизор, бормотал что-то тихое.
Мама обняла её в прихожей. Не крепко, не в драму, а спокойно. Как обнимают человека, которого ждали. Маша уткнулась ей в плечо и простояла так минуты две, ничего не говоря.
Потом вошёл отец из кухни. Посмотрел на них. Кивнул Маше. Ушёл обратно на кухню. Через пять минут позвал:
— Идите есть.
Они сели за стол. Щи были горячими, с квашеной капустой, такими, как Маша помнила с детства. Отец нарезал хлеб ровными кусками. Никто ничего не спрашивал.
Первые три дня Маша почти не выходила из своей старой комнаты. Спала много, что было странно для неё, она обычно спала мало, но сейчас тело словно навёрстывало что-то. Мама приносила еду. Отец один раз принёс книги, просто поставил на стол стопку, ничего не объяснив. Там было что-то про природу, что-то про историю и один детектив.
На четвёртый день Маша вышла на кухню сама и попросила чаю.
— Садись, — сказала мама. — Я как раз пила.
Они сидели за столом. На окне была занавеска в мелкий цветочек, которую Маша помнила с детства. Снаружи шёл мелкий дождь.
— Мам, — сказала Маша. — Ты права была. Тогда, год назад, когда говорила.
— Я ничего не говорила.
— Говорила. Что он тебе не нравится.
Мама помолчала. Подлила чаю.
— Я хотела ошибаться, — сказала она. — Очень хотела.
— Но не ошиблась.
— Нет.
Маша смотрела на занавеску в цветочек.
— Мне стыдно, — сказала она. Не потому что хотела говорить об этом, а потому что это было правдой, и правда лежала в ней тяжело и требовала, чтобы её сказали вслух.
— Чего тебе стыдиться, — сказала мама. Не вопрос. Просто слова.
— Я не слушала вас. Я думала, что сама умнее. Я говорила, что вы его не знаете.
— Это молодость, Маша. Не стыд.
Маша не была уверена, что это молодость. Ей было двадцать шесть лет. Можно, наверное, уже не списывать на молодость. Но мама сказала это так, что спорить не хотелось.
На следующей неделе Маша пошла в женскую консультацию, встала на учёт по месту пребывания. Врач была немолодой женщиной, внимательной, без лишних слов. Послушала, осмотрела, сказала, что всё в порядке, ребёнок развивается нормально.
— Отец ребёнка с вами? — спросила она, заполняя карту.
— Нет.
— Понятно. — Она записала что-то. — В следующий раз в двадцать недель. Позвоните заранее, запишитесь.
Маша вышла на улицу. Было прохладно, но уже иначе, не так, как в ту ночь. Май приближался. Деревья стояли с молодыми листьями, светло-зелёными, почти прозрачными на солнце.
Она шла домой пешком, это было минут двадцать, и думала о том, что раньше часто думала о Кирилле. Думала по-разному, иногда с раздражением, иногда с нежностью, иногда пыталась понять, что пошло не так. Сейчас она шла и почти не думала о нём. Это было новым ощущением, немного странным. Как будто место, которое он занимал, пока пустовало, но уже не болело так остро.
Телефон завибрировал в кармане. Она достала его, посмотрела на экран. Кирилл.
Сообщение было длинным. Она не стала читать его прямо на улице. Дошла до дома, разделась в прихожей, села на кровать в своей комнате. Открыла.
Он писал о том, что скучает. Что в квартире стало пусто. Что не умеет готовить и еда кончилась. Что игры уже надоели и он не знает, чем заняться. Что думает о ней. Что, может быть, они поторопились и надо было поговорить спокойно.
Маша читала это и ждала, что почувствует что-то. Боль, или тепло, или желание ответить. Или злость. Но внутри было что-то другое. Просто ровное, спокойное. Почти скука, если честно. Немного брезгливости к тому, как он написал про еду и про то, что ему скучно, как будто это был главный аргумент.
Она закрыла сообщение. Подержала телефон в руках. Потом открыла его контакт и заблокировала. Без колебаний, без того, чтобы подумать ещё раз. Просто нажала и всё.
Телефон она положила на стол. Вышла на кухню.
— Мам, что у нас на ужин?
— Картошка с котлетами. Готово почти.
— Я помогу.
Она взяла нож и начала нарезать помидоры для салата. Мама жарила котлеты, поворачивая их лопаткой. Из открытой форточки тянуло весенним воздухом.
Вот так это и произошло. Без большого момента, без слёз и внутренних монологов. Просто помидоры, котлеты, форточка. И всё.
Теперь о том, что было до. Потому что нельзя понять конец, не зная начала. А начало у них с Кириллом было совершенно обыкновенным, таким, каким бывают тысячи начал.
Они познакомились в кафе, где Маша работала тогда подработкой по выходным. Он пришёл с другом, заказал кофе и чизкейк, и пока ждал, листал что-то в телефоне. Был симпатичным, высоким, молчаливым. Маша принесла ему кофе, он поднял глаза и сказал спасибо так, как обычно не говорят, а как будто действительно был благодарен. Это и запомнилось.
Потом он пришёл один, без друга. Потом снова. На четвёртый раз оставил номер телефона на салфетке. Маша смеялась, потому что это было такое кино, никто уже так не знакомится. Но позвонила.
Первые месяцы он был другим. Или не другим, а просто тем, кем хотел казаться. Они гуляли долго, разговаривали о всяком, он умел говорить о книгах, о кино, о том, что видел где-то интересного. Маша тогда думала, что вот, наконец, человек, с которым не скучно.
Компьютер тогда тоже был. Но это казалось просто увлечением, хобби, ну и что. Многие люди играют в игры, это ничего не значит.
Когда они начали жить вместе, всё как-то постепенно сдвинулось. Не резко, не в один день. Просто прогулок стало меньше, разговоров меньше, а компьютера больше. И Маша привыкала. Привыкала ждать, когда он закончит, привыкала готовить ужин на двоих и есть одна, потому что он говорил, что поест потом. Привыкала засыпать под звуки игры из соседней комнаты.
Потом стала привыкать к тому, что её мнение не спрашивают. Что деньги тратятся на то, что он считает нужным. Что если она говорила, что устала или ей нехорошо, это называлось «ты всегда что-то выдумываешь».
Привычка это страшная вещь. Она незаметно. Как обои в старой квартире. Сначала видишь их. Потом перестаёшь.
Когда случился первый выкидыш, что-то должно было стать ясным. Но не стало. Или Маша не хотела, чтобы стало. Потому что боль от потери накрыла всё остальное, и она не думала о том, как Кирилл вёл себя в ту ночь. Думала только о том, что потеряла.
А потом были его колени на ноябрьском крыльце. И слёзы. И слова, которые она так долго хотела услышать.
Почему мы верим людям, когда они говорят то, что мы хотим услышать? Даже когда знаем, что не стоит. Наверное, потому что хотим верить сильнее, чем боимся ошибиться.
Маша прожила у родителей всё лето. Живот рос. Токсикоз прошёл в мае, к радости всего тела. Она начала нормально есть, гулять, спать. Отец поставил ей в комнате вентилятор, потому что лето было жарким, и этот вентилятор гудел по ночам и создавал что-то вроде тишины.
Она думала о том, что будет делать дальше. Конкретно, по пунктам, как она умела думать, когда не было мешающих чувств. Ребёнок родится в сентябре. Первое время будет нужна помощь. Мама обещала быть рядом. Потом надо будет думать о работе и о жилье.
Жилья у неё не было. Съёмная квартира была на имени Кирилла. Маша несколько раз думала, можно ли получить с него что-то через суд, потом отбрасывала эту мысль. Он не работал официально, ребёнка не признал, доказывать что-то через суд было долго и тяжело. Она не хотела этой тяжести. Хотела другого.
Однажды в июне она разговорилась с соседкой, которая жила через дорогу. Женщина лет пятидесяти, бухгалтер в местной администрации. Маша зашла к ней вернуть какой-то инструмент, который одалживал отец, и они сели на веранде, и соседка сказала, что давно хотела открыть свой небольшой бухгалтерский сервис, что клиентов было бы достаточно, но одной сложно.
— А ты думала, куда пойдёшь работать? — спросила она Машу.
— Думала. Пока не знаю.
— Учиться не поздно никогда. На бухгалтера хорошие онлайн-курсы сейчас есть. Нормальные, с практикой.
Маша ничего не ответила тогда. Но мысль осела.
В июле она записалась на курсы. Дистанционные, восемь месяцев. Преподаватель объяснял хорошо, Маша слушала и понимала, что ей это нравится. Что в цифрах есть что-то успокаивающее. Они не обманывают. Они либо сходятся, либо нет.
В сентябре, когда она была уже на последних неделях, пришло сообщение с незнакомого номера. Она не сразу поняла, что это Кирилл, потому что он написал с другого телефона. Прочитала.
Он писал, что нашёл девушку. Что она из игрового сообщества, они познакомились в одной из игр. Что он хотел сообщить об этом Маше, потому что считает, что она должна знать. И что ребёнок, конечно, если захочет, может искать его, когда вырастет, но официально он его признавать не собирается.
Маша прочитала это дважды. Потом закрыла телефон. Легла на кровать и уставилась в потолок. В потолке была маленькая трещина у правого угла, она её помнила с детства.
Она не ответила. Заблокировала и этот номер.
На следующей ночи начались схватки.
Роды были долгими, четырнадцать часов. Мама была рядом, держала её за руку. Акушерка говорила спокойно и по делу, без лишних слов. Маша была сосредоточена только на том, что происходит, ни о чём другом не думала, просто делала что говорят.
Сын родился в шесть утра. Маша услышала его голос, и внутри что-то очень простое произошло. Не слова, не мысли. Просто что-то. Ребёнка положили ей на грудь, и она смотрела на него, и думала, что вот, значит, вот.
Она назвала его Максимом. Максим Александрович, по отчеству отца Маши. Когда мама услышала, вышла в коридор и не возвращалась минут десять. Когда вернулась, глаза были немного красными, но лицо было обычным.
— Хорошее имя, — сказала мама.
— Да, — согласилась Маша.
Первые месяцы с Максимом были такими, какими и должны быть первые месяцы. Трудными, недосыпными, полными мелких радостей и мелкого же отчаяния. Максим был спокойным ребёнком, это помогало. Он не кричал подолгу, ел хорошо, спал более или менее предсказуемо, что по меркам младенцев считалось почти роскошью.
Маша продолжала курсы дистанционно. Ночью, когда Максим спал, она сидела с учебником или смотрела запись лекции. Соседка Ирина Владимировна иногда приходила помочь, они подружились за то лето, пока Маша была на последних месяцах. Ирина Владимировна возилась с Максимом, пока Маша делала учебные задания или просто спала час лишний.
К весне она сдала итоговую аттестацию. Сертификат пришёл на почту в апреле, почти ровно через год после той ночи, когда она стояла на улице с хозяйственной сумкой и тремястами рублями в кармане.
Маша распечатала сертификат. Прикрепила к стене в своей комнате рядом с зеркалом. Максим лежал на кровати за её спиной и рассматривал свои руки, что было его любимым занятием в то время.
— Смотри, — сказала она ему. — Мама теперь бухгалтер.
Максим посмотрел на неё и сказал что-то, что у семимесячных детей означает что угодно.
— Вот именно, — согласилась Маша.
Ирина Владимировна взяла её в свой маленький бухгалтерский сервис. Пока неофициально, на испытательный срок. Маша работала из дома, пока Максим спал. Это было удобно и интересно. Клиентов было не много, но и не мало. Маша вникала, Ирина Владимировна объясняла то, чего не было в учебнике, а было в жизни.
Осенью Максиму исполнился год. Они устроили маленький праздник. Были только свои. Мама напекла пирогов. Отец достал из гаража старую деревянную лошадку, которую сам смастерил когда-то для Маши, покрасил заново. Максим лошадку одобрил.
Маша смотрела на него за столом. Он сидел в высоком стульчике и размазывал по лицу морковное пюре с видом глубокой сосредоточенности. У него были тёмные глаза, как у Кирилла, и это был единственный момент, когда она иногда думала о нём. Смотрела на глаза сына и думала. Без боли, без злости. Просто думала.
Что там у Кирилла происходило, она не знала и не искала. Краем уха слышала что-то от общей знакомой. Что живёт с той девушкой из игры. Что они часто ругаются. Что денег всё так же нет. Маша не расспрашивала. Это было чужое и давно ненужное.
Через полтора года после рождения Максима Маша начала откладывать деньги на жильё. Это было не быстро и не просто. Но откладывала методично, каждый месяц. Считала сама, вела свою таблицу, которую составила по всем правилам бухгалтерского учёта, что было немного смешно и немного приятно одновременно.
В посёлке продавалась небольшая квартира в двухэтажном доме, почти новом, на тихой улице. Маша ходила её смотреть трижды, каждый раз с другим взглядом. Первый раз увидела, что маловата. Второй раз увидела, что окна выходят на юг и там будет светло. Третий раз взяла с собой маму.
— Ну что думаешь? — спросила мама, стоя посреди пустой комнаты.
— Думаю, что возьму.
— Дорого.
— Справлюсь.
— Обои в детской выбирай светлые. Тёмные давят.
— Я знаю, мам.
Она купила квартиру. Не всю сразу, частично через ипотеку, но это было её. Её имя в документах. Это ощущение Маша запомнила. Она стояла в пустой квартире после того, как подписала бумаги, и стояла минут пять просто так, не двигаясь. Просто стояла и чувствовала этот пустой, свой воздух вокруг.
Обои в детской выбрала светлые. Серо-голубые, с тихим рисунком. Максим пришёл смотреть первым.
— Нравится? — спросила она его.
— Да, — сказал он. Ему было тогда почти два, и он уже говорил отдельные слова, иногда целые фразы. — Красиво.
— Согласна, — сказала Маша.
Она часто думала в то время об одной вещи. Не о Кирилле, не о прошлом. О той ночи в апреле, когда стояла на улице и не знала, куда идти. Как ни странно, она не вспоминала её с болью. Она вспоминала её как точку. Как то место на карте, от которого пошла другая дорога.
Нина Фёдоровна позвонила ей как-то осенью, уже когда Маша жила в своей квартире.
— Ну как ты там?
— Хорошо. Работаю. Максим пошёл в ясли на той неделе.
— Понравилось ему?
— Поплакал первые два дня. Потом привык. Сейчас требует туда идти по утрам.
— Хороший знак. — Нина Фёдоровна помолчала. — Ты молодец, Маша. Я рада.
— Спасибо вам. За ту ночь.
— Я всего лишь чай налила.
— Не только, — сказала Маша.
Они помолчали немного, как молчат люди, которым не нужно заполнять тишину словами.
— Мотя как?
— Старенький уже. Ходит медленно. Но ест хорошо, это главное.
— Главное, — согласилась Маша.
Максим вырос в спокойного мальчика. Тёмные глаза, которые иногда напоминали ей о Кирилле, смотрели на мир с той особенной детской серьёзностью, которая у некоторых детей бывает с самого начала. Он любил камни, собирал их по дороге в ясли и складывал в коробку из-под печенья. Любил, когда Маша читала ему перед сном. Любил деда, который брал его в гараж и давал держать инструменты.
С дедом у него вышли особые отношения. Маша часто видела их вдвоём, отца и сына, без слов, просто рядом. Отец что-то делал, Максим сидел рядом и смотрел. Иногда спрашивал что-то вполголоса, отец отвечал коротко. Это было похоже на что-то очень старое и правильное, на то, как передаются вещи от человека к человеку без объяснений.
Маша иногда смотрела на них и думала о том, чего Максим никогда не будет знать. Что у него был другой мужчина, который мог бы вот так сидеть рядом, но не стал. Рассказывать ли об этом когда-нибудь. Когда. Как.
Пока она не знала.
Пока было просто: утром завтрак, потом ясли, потом работа, потом ясли, потом ужин, потом книжка и сон. Ритм, который она сама выстроила, и в котором было достаточно места для неё самой. Это было новым. Она привыкала к этому медленно, как привыкают к хорошему, с недоверием.
Однажды Ирина Владимировна спросила её, встречается ли она с кем-нибудь.
— Нет, — сказала Маша.
— Не думаешь об этом?
— Иногда думаю. Но пока не хочу.
— Понятно.
— Не потому что боюсь, — сказала Маша, подумав. — Просто сейчас мне хорошо так. Без этого.
Ирина Владимировна кивнула. Не стала говорить, что придёт время, что молодая ещё, что всё впереди. Просто кивнула. За это Маша была ей благодарна.
Были дни, когда было трудно. Когда Максим болел и не спал ночью, и Маша тоже не спала, и к утру чувствовала себя как выжатая тряпка. Когда на работе что-то не складывалось и надо было переделывать. Когда в квартире ломалось что-то, и она разбиралась с этим сама, вызывала мастера, торговалась, следила, чтобы сделали нормально. Когда вечером садилась и думала: я устала, и некому об этом сказать.
Но это было трудным иначе, чем раньше. Это было трудным, как трудна дорога, по которой идёшь сам. Без ощущения, что ты лишний. Без ощущения, что твоя усталость не считается.
Год шёл за годом. Максиму исполнилось три. Потом четыре. Он пошёл в детский сад в посёлке, где его знали почти все, потому что он был внуком Александра Викторовича, а деда там знали и уважали. Маша ходила на родительские собрания и иногда думала, что это совсем другая жизнь, чем та, которую она представляла себе в двадцать пять лет.
Тогда она думала, что у неё будет другое. Квартира в городе, машина, какая-то интересная работа, где надо много ездить и встречаться с людьми. И мужчина рядом, конечно. Красивый и умный. Который понимает её.
Жизнь вышла другой. Маленькая квартира в посёлке. Работа дистанционная, не очень яркая. Сын, который тащит камни в карманах. Мама через дорогу.
Маша думала об этом иногда и не знала, что думать. Это было не хуже и не лучше того, что она представляла. Это было просто другим. И в этом другом было что-то, чего в придуманном не было. Что-то тихое и настоящее.
Однажды в марте, когда Максиму было уже четыре с половиной, он спросил её за ужином:
— Мама, а у меня есть папа?
Маша положила ложку. Посмотрела на него.
— Есть, — сказала она.
— А где он?
— Далеко.
— Он уехал?
— Да.
Максим подумал немного, ел суп.
— А он вернётся?
Маша смотрела на его тёмные глаза, серьёзные и очень живые.
— Нет, — сказала она. — Не вернётся.
— Почему?
Она думала, что это будет труднее. Что она не найдёт слов. Но слова нашлись сами, простые, без лишнего.
— Потому что он выбрал жить по-другому, — сказала она. — Без нас.
Максим снова немного подумал.
— Ладно, — сказал он. И продолжил есть суп.
Маша смотрела на него и что-то тихо и спокойно прошло у неё внутри. Не боль. Не облегчение. Что-то среднее. Как когда долго ждёшь трудного разговора, а он оказался не трудным.
Потом Максим поднял голову.
— Мама, а у деда есть гвоздь большой? Мне нужен гвоздь.
— Зачем тебе гвоздь?
— Надо.
— Завтра спросишь у деда.
— Хорошо.
Он снова взялся за суп. Маша тоже взяла ложку.
За окном была весна. Не та апрельская, холодная, с ветром. Другая. Мартовская, шумная, вся в талой воде и воробьях, которые галдели так, как будто у них было очень важное дело. Солнце уже грело по-настоящему, и в кухне было светло даже в пять вечера.
Маша ела суп и слушала воробьёв, и смотрела на сына, который ел суп и думал о гвозде. И ни о чём особенном не думала.
Просто так сидела.
Просто жила.
Потом Максим снова поднял голову и сказал очень серьёзно:
— Мама.
— Что?
— Ты хорошая.
Маша посмотрела на него.
— Ты тоже, — сказала она.
