Пес, не в силах больше выносить эту немую сцену, бросился к нему и вцепился зубами в штанину, осторожно потянул назад, к дивану, словно умоляя: не ходи туда, останься здесь, со мной, забудь…
Если породу Гарика определить не взялся бы и самый амбициозный кинолог, то характером он обладал очень даже определенным.
Вдумчивым, склонным к долгим и обстоятельным размышлениям, особенно в часы, когда хозяин задерживался на работе, а сам Гарик лежал на коврике у двери, положив тяжелую голову на лапы.
В эти часы он предавался философии в наиболее чистом, собачьем виде: без непонятных слов, зато с полным погружением.
Размышлял он обычно о вещах простых и важных – о том, отчего осень пахнет именно так, влажно и горько, будто где-то далеко жгут сухие листья; о том, почему хозяин в последнее время стал возвращаться домой пружинистой походкой, будто скинул невидимый груз.
Думал он и о самом хозяине – Михаиле Петровиче, участковом терапевте, человеке, которого любил безоговорочно и безусловно, как умеют любить, пожалуй, только собаки.
А любить было за что. Миша – так его называли и пациенты, и соседи, невзирая на солидный уже возраст и не менее солидную комплекцию, – был врачом редкого сорта.
Он выслушивал жалобы внимательно, вникая в каждую мелочь, и всегда старался помочь. Бабушки на участке его обожали, соседи уважали, а Гарик, подобранный им три года назад на автобусной остановке продрогшим щенком без роду и племени, и вовсе жизни без него не представлял.
Была у Миши, впрочем, и слабость – слабость давняя и постыдная. Слабость эту звали проще некуда – выпивка. Человеческого облика он никогда не терял, скандалов не устраивал, но на его жизни слабость отражалась самым неприятным образом.
Гарику запахи, исходящие в такие моменты от хозяина, решительно не нравились, но своего протеста он высказать никак не мог. Потому просто смирился. Но беспокоиться, конечно, не перестал…
Случай, перевернувший их размеренную жизнь, произошел осенью. Миша, задержавшись после смены на дне рождения коллеги, вернулся домой далеко за полночь.
Если говорить совсем честно, вернулся с посторонней помощью. Обнаружила его под утро тетя Зина на лавочке у подъезда, спящим самым безмятежным сном.
Обнаружила в расстегнутом пальто, без шарфа и, что самое печальное, без кошелька, который то ли вытащил кто, то ли сам Миша посеял на полпути от праздничного стола до этой самой лавочки.
Гарик встретил хозяина тем утром лаем куда более взволнованным, чем обычно. Учуял неладное задолго до того, как соседка с мужем довели незадачливого доктора до квартиры.
Он долго потом крутился вокруг Миши, обнюхивал его со всех сторон, будто проверял, не растерял ли тот по дороге чего-нибудь еще, более важное, чем кошелек. Например, совесть.
Миша, проспавшись и отогревшись, весь следующий день ходил хмурый и непривычно молчаливый – даже любимый сериал про бесстрашных хирургов смотрел без обычных комментариев.
А вечером уселся на кухне напротив Гарика. Уселся и сказал:
— Все, брат. Хватит. Позориться на старости лет на лавочках – это уже, как говорится, ни в какие ворота! Завязываю.
Гарик интонацию уловил безошибочно – интонацию человека, принявшего важное решение, – и в знак солидарности положил тяжелую лапу хозяину на колено, что на собачьем языке означало примерно:
«Я с тобой, Миш, чего бы нам это ни стоило».
*****
Первые недели дались Мише на удивление легко – легче, чем он сам ожидал.
Он выходил по вечерам гулять с Гариком и подолгу наматывал круги по осеннему парку, вдыхая запах палой листвы.
Гарику эти прогулки нравились больше прежнего: хозяин шел ровным, уверенным шагом, часто останавливался, чтобы просто постоять, глядя на облетающие клены, и вздыхал.
— Видишь, дружище, — говорил он псу, присаживаясь на скамейку и глядя, как тот деловито обнюхивает ближайший куст, — а ведь и без этого дела жить можно, оказывается. И воздух слаще, и сон крепче…
Обращался-то он к Гарику, но говорил это скорее самому себе. И сам же своим словам удивлялся.
Гарик в такие минуты испытывал настоящую гордость за хозяина. Уж он-то знал, насколько трудно Мише справиться с роковой страстью. А такие трудные победы – самые ценные.
Но осень, как известно, богата не только дождями, но и искушениями, и одно из них явилось в образе благодарного пациента – кряжистого мужчины по имени Семен Эдуардович, которого Миша недавно вытащил из скверной истории с воспалением легких, запущенным настолько, что дело едва не дошло до реанимации. Вовремя распознал неладное и отправил к коллегам.
Семен Эдуардович, заглянувший на прием просто проведать да поблагодарить, принес с собой бутылку коньяка – дорогую, в красивой коробке с золотым тиснением, и вручил ее Мише с таким искренним чувством, что отказаться было решительно невозможно, не обидев человека до глубины души.
— Да куда уж мне, — попытался было откреститься Миша, но благодарный пациент только замахал руками с таким видом, будто отказ от подарка был бы для него личной трагедией, и пришлось принять…
Дома Миша долго вертел бутылку в руках, разглядывал этикетку с сомнением, а после, вздохнув, отнес ее в сервант, где хранилась старая хрустальная посуда, доставшаяся от бабушки, и задвинул подальше, за сервиз, будто это могло помочь.
— Не передаривать же, — пробормотал он себе под нос, оправдываясь неизвестно перед кем – то ли перед Гариком, то ли перед собственной совестью. — Неприлично это как-то…
С этого дня Гарик заметил в хозяине перемену – не бросающуюся в глаза, но вполне уловимую для существа, привыкшего понимать людей по малейшим движениям.
Всякий раз, входя в комнату, где стоял сервант, Миша кидал туда короткий, опасливый взгляд – быстро, будто украдкой. А после спешил отвести глаза, словно застигнутый за чем-то неприличным.
Гарик, следуя за хозяином по пятам, тоже начал коситься на этот сервант с настороженностью, хотя и сам толком не понимал, чего именно там следует опасаться. Уж не взорвется же эта бутылка?
*****
Кошмар приснился Мише спустя две недели, в ночь особенно промозглую, когда за окном хлестал холодный дождь пополам с первым мокрым снегом, а ветки старой яблони под окном скреблись о стекло, будто просились внутрь, в тепло.
Гарик, дремавший на коврике у кровати, проснулся резко, всем телом почуяв неладное. Хозяин метался во сне, бормотал что-то невнятное и тревожное.
Мише в ту ночь снилось, что комната его наполнилась тьмой – не обычной темнотой, какая бывает ночью, а густой, шевелящейся, будто живой, — и из этой черноты медленно проступил силуэт: бесформенный, зыбкий, с очертаниями смутно знакомыми, напоминавшими то ли человека, то ли зверя из страшной сказки…
Силуэт покачивался у самого серванта, и голос его – вкрадчивый, маслянистый, липнущий к самому нутру, шептал настойчиво, ласково, почти нежно:
— Попробуй грамулечку, Мишенька. Одну только грамулечку, для сугреву, ночь-то, вон, какая холодная… Что за беда от одной стопочки? Никто и не узнает… Тихонечко, между нами…
Миша во сне пятился, чувствуя, как ноги немеют от страха, а тень надвигалась неотвратимо, заполняя собой всю комнату, и голос звучал все ближе, все настойчивей, обволакивая сознание липкой паутиной слов, от которых, казалось, не найти спасения.
Гарик, разумеется, никакой тени не видел, да и, по правде сказать, тень эта существовала лишь в истерзанном подсознании хозяина.
Но зато он безошибочно почуял, как ужас накатывал на Мишу волнами. Ужас настоящий, вязкий, способный задушить не хуже реальной опасности.
И Гарик поступил единственным известным ему способом, каким собака может спасти человека от невидимого врага – он запрыгнул на кровать, навалился теплым тяжелым боком на хозяина, закрывая его собой, будто и вправду мог заслонить от подступающей опасности, и глухо, утробно зарычал в темноту комнаты, туда, где, по его собачьему разумению, притаилось нечто недоброе.
Миша, проснувшись от толчка, долго еще не мог отдышаться, сердце колотилось где-то в горле, а руки тряслись так, что пришлось вцепиться в теплую, живую, надежную собачью шерсть, чтобы окончательно вернуться в реальность.
Пес лежал, не шевелясь, позволяя цепляться в себя сколько угодно, и тихо поскуливал от сочувствия, пока хозяин понемногу не выровнял дыхание.
Той ночью Миша больше не заснул. Он поднялся, умылся в ванной холодной водой, заварил себе крепкого чая, уселся на кухне у окна и долго смотрел, как раскачиваются у фонаря мокрые ветки яблони, отбрасывая на потолок дрожащие, беспокойные тени.
А Гарик устроился у его ног, положив голову на тапок. Так, вдвоем, они и встретили утро…
*****
День выдался тяжелым. Миша, не выспавшийся, бледный, ходил по квартире из угла в угол, садился в кресло, тут же вставал, снова садился, бормотал что-то себе под нос, то и дело бросая на сервант взгляды, в которых читалась настоящая мука.
Гарик, обеспокоенный не на шутку, ходил за ним следом. Тыкался носом в руку, пытаясь привлечь внимание, но хозяин, казалось, его не замечал, целиком поглощенный какой-то внутренней борьбой.
Отражалась она в его лице сменой выражений быстрее, чем меняется погода в октябре.
А потом Миша решительно, будто на что-то окончательно решившись, подошел к серванту и достал ту самую злополучную бутылку…
Гарик замер, тревожно наблюдая за хозяином. Руки Миши заметно дрожали, пока он держал бутылку перед собой, разглядывая этикетку с тем же выражением, с каким смотрят на старого знакомого, явившегося не ко времени и не к месту. Лицо его побледнело еще сильнее, на лбу выступила испарина.
Пес, не в силах больше выносить эту немую сцену, бросился к нему и вцепился зубами в штанину, осторожно, но настойчиво потянул назад, к дивану, всем своим собачьим существом умоляя: не ходи туда, останься здесь, со мной, забудь…
Но Миша мягко отцепил зубы Гарика от ткани и все же двинулся на кухню. Двинулся медленно, тяжелой, обреченной походкой, и Гарик поплелся следом, готовый, кажется, на любую крайность, лишь бы отвести беду.
На кухне Миша остановился у раковины, поставил бутылку на край стола, долго смотрел на нее, а после, взяв в руки, открутил крышку неспешным, почти торжественным движением.
Поднес горлышко к носу, вдохнул – глубоко, с видимым наслаждением, зажмурившись на мгновение, будто вспоминая что-то далекое и приятное.
Гарик, наблюдавший эту сцену с замиранием сердца, приготовился к самому худшему…
А потом Миша, все так же неспешно, перевернул бутылку над раковиной и вылил содержимое – до последней капли, глядя, как янтарная жидкость уходит в темное жерло слива, унося с собой вместе с запахом коньяка его прошлое.
— Вот так-то, брат, — сказал он, повернувшись к Гарику.
Голос его, впервые за то тяжелое утро, зазвучал привычно.
Гарик, почувствовав, как отпускает наконец тревога, не удержался – вскочил на задние лапы, положил передние хозяину на грудь и лизнул в подбородок с таким восторгом, что Миша, не удержавшись, рассмеялся.
С того дня жизнь их потекла своим чередом…
Миша завел привычку бегать по утрам в парке. Сперва нехотя, отдуваясь через сто метров, но постепенно втянулся, и уже через месяц пробежка давалась ему значительно легче.
Гарик неизменно бежал рядом, чувствуя себя при этом не просто собакой на прогулке, а кем-то вроде личного тренера и телохранителя в одном лице, вернее, морде, и с каждым таким утром гордость за хозяина в его собачьем сердце крепла все больше.
А однажды – Гарик хорошо запомнил то утро, морозное, с первым настоящим инеем на ветках, – на привычной аллее парка им повстречалась женщина, тоже бегавшая по утрам, миловидная, с приветливой улыбкой и удивительно ласковым, спокойным голосом, который сразу понравился Гарику куда больше, чем прочие голоса случайных прохожих.
Женщина наклонилась, потрепала Гарика за ушами, будто делала это уже тысячу раз, и сказала Мише что-то веселое про погоду, а тот, к удовольствию пса, ответил ей не привычным смущенным бормотанием, а легкой шуткой, от которой незнакомка звонко рассмеялась.
