— Ты хоть понимаешь, что они приедут через два часа, а у тебя ещё конфорка не работает? — Галина стояла у плиты и держала в руке половник так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Работает она, просто надо ручку довернуть, — отозвался Сергей из комнаты. Голос у него был такой, каким говорят люди, когда хотят закончить разговор, не начиная его.
— Я доворачиваю уже десять минут. Доворачиваю, Серёжа.
— Галь, ну не сейчас.
— А когда? Когда Тамара приедет и скажет, что у нас газ пахнет?
Тишина. Потом скрипнул диван, послышались шаги, и Сергей появился в дверях кухни. Он был в старом свитере с вытянутыми локтями, в домашних брюках, и смотрел на жену так, как смотрят на погоду за окном, на которую не можешь повлиять, но и игнорировать не получается.
— Тамара ничего не скажет, — произнёс он без особой уверенности.
— Тамара всегда что-нибудь скажет. — Галина повернулась к плите, подкрутила ручку, и конфорка наконец-то зажглась синим кольцом. — Вот видишь. Я же говорила.
— Ну и хорошо.
— Хорошо. — Она помолчала, глядя на огонь. — Серёжа, а ты не мог бы сегодня… ну, хотя бы один раз… если она начнёт про салат или про посуду…
— Галь.
— Я просто спрашиваю.
— Она ничего не начнёт.
Галина не ответила. Она взяла кастрюлю, поставила на огонь, и только по тому, как она это сделала, чуть громче, чем нужно, было понятно, что разговор она считает законченным. Но не потому что согласилась. А потому что знала: продолжать бесполезно.
Ей было сорок три года, и она прожила с Сергеем двадцать один год. За эти двадцать один год она успела выучить наизусть все его интонации, все его паузы, все его способы не отвечать на вопрос. «Тамара ничего не начнёт» означало: «Я очень надеюсь, что Тамара ничего не начнёт, но если начнёт, я скорее всего промолчу, и ты это знаешь».
Они жили в двухкомнатной квартире на улице Корабельной, в районе, который в народе называли Нагорным. Не потому что район был на горе. Просто когда-то давно там стояло несколько корпусов завода «Нагорный», завод давно закрылся, а название прилипло. Девятиэтажки здесь были постройки восьмидесятых годов, с узкими лестничными клетками и лифтами, которые скрипели так, будто жаловались на жизнь. Двор был чистый, Галина сама следила, чтобы у подъезда не было мусора, иногда даже подметала лопатой снег, когда дворник не успевал.
Квартиру они получили от отца Сергея, Николая Петровича. Он отдал её им, когда перебрался к ним жить сам, три года назад, когда стало понятно, что одному ему уже тяжело. До этого Николай Петрович жил в этой же квартире один, после того как умерла его жена. Он был невысокий, жилистый, с руками строителя, с въевшейся в морщины пылью многих объектов. Всю жизнь он строил. Сначала простым рабочим, потом бригадиром, потом прорабом, потом открыл своё дело. Небольшое, но крепкое. Строил дачные дома, бани, гаражи, потом перешёл на частные коттеджи. Заработал. Не так чтобы очень много по нынешним меркам, но по меркам человека его поколения, вышедшего из ничего, вполне достаточно.
У Николая Петровича было двое детей. Сергей и Тамара. Тамара была старше на восемь лет, она успела удачно выйти замуж, её муж Игорь занимался торговлей строительными материалами и за последние пятнадцать лет поднялся крепко. Они жили в другом конце города, в новом районе, в квартире с видом на реку, ездили на хорошей машине, каждое лето выезжали куда-нибудь за границу, и всё это они умели подчеркнуть. Не грубо, не прямо. Но так, чтобы собеседник почувствовал разницу.
Галина чувствовала её каждый раз.
Она перебирала в голове список блюд, которые успела приготовить. Оливье. Селёдка под шубой. Заливная рыба. Запечённая курица с картошкой. Пирог с капустой. Всё это она делала сама, своими руками, вставши сегодня в половине седьмого утра, пока Сергей ещё спал. Руки у неё были красные от горячей воды, ноготь на указательном пальце она сломала, когда открывала банку с горошком. Маникюра не было уже недели три, всё некогда. Не потому что денег не хватало. Просто она работала в музыкальной школе, вела класс фортепиано, и её рабочий день заканчивался в семь вечера, а потом надо было заехать за продуктами, потом приготовить ужин, потом проверить, как Николай Петрович, дать ему таблетки, поменять постельное бельё.
Он лежал сейчас в маленькой комнате. Они отдали ему отдельную комнату, а сами спали в зале на раскладном диване. Это был их выбор, и Галина никогда не говорила об этом вслух, потому что не видела смысла. Человек нуждался в помощи. Надо было помочь.
Николай Петрович последние полгода чувствовал себя хуже. У него было что-то с лёгкими, он кашлял, задыхался при ходьбе, и Галина возила его по врачам. Не Сергей. Сергей работал посменно на заводе, у него было тяжело с графиком. И не Тамара. Тамара присылала деньги на лекарства, иногда, и звонила раз в месяц, и это, по её мнению, было достаточно. Так что возила Галина. Она брала отгул или переставляла занятия, сажала Николая Петровича на заднее сиденье своей старенькой «Веги», и они ехали. Он молчал большую часть дороги. Иногда смотрел в окно. Иногда говорил что-нибудь короткое, например: «Снега нынче мало» или «Помню, здесь раньше рынок стоял».
Галина отвечала. Не потому что была обязана. Просто ей нравилось слушать его.
Сейчас она нарезала морковь для салата и думала о том, что надо ещё погладить скатерть. Скатерть была старая, льняная, с вышивкой по краям. Мама Галины вышивала её сама, ещё в советское время. Скатерть была единственной вещью, которую Галина привезла из родительского дома. Всё остальное осталось там, в маленьком городке в четырёх часах езды, где жила мама. Мама была жива, звонила по воскресеньям, спрашивала про здоровье. Галина говорила «всё хорошо» и не уточняла.
— Галь, — послышался голос из маленькой комнаты. Тихий, с хрипотцой.
Она вытерла руки о полотенце и вышла из кухни.
Николай Петрович лежал на кровати, накрытый клетчатым пледом. Ему было семьдесят два года, и последние месяцы он выглядел так, как будто что-то медленно тянет его вниз, к матрасу. Лицо у него было серое, но глаза оставались живыми, тёмными, с тем выражением, которое бывает у людей, много видевших и мало говорящих об этом.
— Что, Николай Петрович?
— Ты не принесёшь мне воды? Что-то в горле.
— Сейчас принесу. Тёплой?
— Да, тёплой. — Он помолчал. — Они сегодня приедут?
— Приедут.
— Тамара?
— Тамара и Игорь. К Новому году.
Он кивнул. Не сказал ничего. Но Галина видела, как у него чуть сдвинулись брови. Она принесла воду, помогла ему сесть, подложила подушку под спину.
— Ты поешь что-нибудь? Я сделала бульон. Куриный, с лапшой.
— Попозже. Сейчас не хочется.
— Хорошо. Я оставлю на плите.
— Галя, — сказал он, когда она уже поворачивалась к двери.
— Да?
Он смотрел на неё. Долго, как-то по-особенному, и она не сразу поняла, что он хочет сказать.
— Ничего, — произнёс он наконец. — Иди. Тебе готовить надо.
Она вернулась на кухню.
В коридоре зазвонил телефон. Сергей взял трубку, и Галина услышала, как он говорит другим голосом, тем, который появлялся у него только в разговорах с Тамарой. Более напряжённым. Чуть-чуть как будто виноватым заранее.
— Да, Том. Да, всё готово. Галя готовила весь день. Да, будем ждать. Конечно.
Галина раскатала тесто для пирога и подумала, что «всё готово» прозвучало так, будто это Сергей стоял у плиты с половника утра.
Она не сказала этого вслух.
За окном было уже темно. Тридцать первое декабря в Нагорном районе выглядело так же, как тридцать первое декабря в любом другом спальном районе. Огни в окнах. Редкие прохожие с пакетами. Дети, которых родители тянут за руку. Снег, который шёл с утра и к вечеру превратился в мокрую кашу на асфальте.
Галина выглянула в окно и увидела, как во двор заезжает тёмный внедорожник. Большой, блестящий даже в свете фонарей. Она его сразу узнала.
— Серёжа, они приехали.
Сергей вышел из комнаты. Он успел переодеться, надел рубашку с воротником, причесался. Галина посмотрела на него и почувствовала то, что всегда чувствовала в такие моменты. Не злость. Что-то похожее на усталую грусть.
— Открой пока дверь, я руки помою, — сказала она.
Она домыла руки, сняла фартук, поправила волосы перед маленьким зеркалом в коридоре. Волосы у неё были тёмные, с первой сединой у висков. Она не красила их. Не то чтобы принципиально. Просто не успевала.
Дверь в подъезд хлопнула. Послышался лифт. Тот самый, который скрипел. И голос Тамары. Ещё из-за двери.
— Боже мой, тут опять этот запах. Игорь, ты чувствуешь?
Сергей открыл дверь.
Тамара была высокой женщиной пятидесяти одного года, крупной, с хорошей укладкой и дорогими серьгами. Она умела входить в помещение так, чтобы сразу занять в нём главное место. Не потому что была грубой. Просто она так привыкла. Она всю жизнь была в семье старшей, успешной, той, у которой всё складывалось. И она давно перестала замечать, что это привело к тому, что рядом с ней другие люди начинали чувствовать себя меньше.
Игорь шёл следом. Он был моложе Тамары на два года, плотный, со спокойным лицом человека, у которого всё под контролем. В руках у него были два пакета, по виду тяжёлые.
— Серёжа! — Тамара обняла брата, похлопала по спине. — Ну что же вы тут. Как доехали. В смысле, мы как доехали. Пробок почти не было.
— Хорошо, что добрались, — сказал Сергей.
Тамара шагнула в коридор и увидела Галину.
— Галя. — Она сделала движение, которое можно было бы назвать поцелуем в щёку, если бы губы касались хоть чего-нибудь. — Ты, я вижу, стараешься. Чувствую, готовила?
— Готовила, — подтвердила Галина ровным голосом.
— Мы привезли кое-что, — сказала Тамара, кивнув на пакеты. — Там нормальная красная рыба, не эта ваша консервированная. И сыр. Настоящий, не плавленый. Игорь, поставь в холодильник.
Игорь прошёл на кухню, не спрашивая разрешения. Галина шагнула следом, но Тамара придержала её за локоть.
— Подожди, я хотела спросить. Отец как?
— Стабильно, — сказала Галина. — Сегодня немного лучше.
— Мы думали, может, его в хорошую клинику. Игорь узнавал. Там специалисты нормальные.
— Он уже наблюдается. Мы ездим в областную.
— В областную, — повторила Тамара таким тоном, которым повторяют слова, не заслуживающие серьёзного ответа. — Ну да. Ладно.
Она прошла в комнату, огляделась. Галина наблюдала за ней с порога кухни.
— Вы всё ещё с этим сервантом? — произнесла Тамара, имея в виду старый деревянный сервант у стены, в котором за стеклом стояла посуда.
— Всё ещё, — сказала Галина.
— Мы хотели вам отдать комод, помните? Итальянский. Мы его меняем.
— Помним, — сказал Сергей, появившись из коридора. — Спасибо, Том.
— Надо было сразу взять. — Тамара смахнула что-то с рукава своей шубы, повесила её на вешалку. Шуба была меховая, тёмная, явно дорогая. — Ладно. Что у вас за стол?
Они перешли на кухню.
Стол Галина накрыла заранее. Льняная скатерть с маминой вышивкой. Тарелки, которые они с Сергеем купили на их первую годовщину свадьбы, простые белые, с синей каёмкой. Бокалы. Салаты в пиалах, накрытые плёнкой. Всё аккуратно, всё выровнено.
Тамара посмотрела на стол. Потом на стул. Потом на тарелки.
— Мило, — сказала она. Одним словом, которое означало всё, что она думала об увиденном.
Игорь сел, положил руки на стол. Сергей сел напротив. Галина занялась духовкой, курица была почти готова.
— Галя, ты работаешь всё там же? — спросила Тамара, наливая себе воды из графина.
— Там же. В музыкальной школе.
— Педагог?
— Педагог. Веду класс фортепиано.
— Да, педагоги сейчас… — Тамара сделала паузу. — Ну, всяко лучше, чем ничего.
— Чем ничего, точно лучше, — согласилась Галина так же ровно.
— Я имею в виду, зарплаты там небольшие. Это же государственная школа?
— Государственная.
— Мы просто смотрели, Игорь хотел отдать племянника в частную. Там совсем другой уровень. Преподаватели с консерваторским образованием.
— У меня тоже консерваторское образование, — сказала Галина.
Пауза.
— Ну разумеется, — сказала Тамара. — Я не то хотела сказать.
Она хотела именно то.
Галина достала курицу из духовки. Она была румяная, с корочкой, пахла чесноком и розмарином. Галина поставила её на стол, сняла плёнку с салатов.
— О, оливье, — произнесла Тамара. — Классика.
— Ты любишь оливье, — напомнил Сергей.
— Любила. В детстве. — Тамара взяла ложку, поворошила салат. — Галь, ты горошек из банки или замороженный?
— Из банки.
— Ну вот. Мы сейчас берём только замороженный. Он живой совсем другой.
— Тут хватает живого, — тихо сказала Галина.
Игорь налил вина. Дорогого, из той бутылки, которую они привезли. Сергею налил тоже, Галине протянул бокал и вроде как забыл про него на секунду, а потом всё же наполнил, чуть меньше, чем остальным.
— За Новый год, — сказал Игорь.
Чокнулись.
Тамара попробовала оливье.
— Ничего, — сказала она. — Только майонеза многовато. У нас дома Лена делает с греческим йогуртом. Совсем другое дело.
— Кто такая Лена? — спросила Галина.
— Наша помощница по дому. Она татарка, готовит хорошо. Мы платим ей нормально, так что старается.
Галина кивнула. Не из интереса. Просто потому что кивнуть было проще, чем не кивнуть.
Из маленькой комнаты послышался звук. Кашель. Николай Петрович кашлял глухо, долго. Тамара на секунду замолчала, потом продолжила что-то говорить Игорю.
Галина встала.
— Я проверю.
Она прошла к Николаю Петровичу. Он сидел на краю кровати, держась рукой за спинку. Лицо у него было напряжённым.
— Воды?
— Да, дай воды.
Она принесла. Он выпил маленькими глотками, кашель утих.
— Они там? — спросил он.
— Да. Ужинают.
Он посмотрел на неё. Что-то хотел сказать. Она видела это по тому, как он открыл рот, потом закрыл.
— Идём к столу? Я помогу.
— Попозже. Пусть поедят сначала.
— Хорошо.
— Галя. — Он снова остановил её. На этот раз не отвёл взгляд. — Ты знаешь, что ты хорошая.
Она улыбнулась. Не потому что ждала этого. Просто потому что он сказал это так, как говорят правду, без подготовки, без повода.
— Идите ешьте, Николай Петрович. Там курица остывает.
Она вернулась к столу.
— Как он? — спросил Сергей.
— Нормально. Кашель прошёл.
— Кашель, — проговорила Тамара. — Ему надо к пульмонологу хорошему. Не в вашу районную поликлинику.
— Он наблюдается у специалиста.
— У какого специалиста?
— У онколога.
Тишина стала другого качества.
— В смысле у онколога? — медленно спросила Тамара.
— В смысле у врача-онколога, — ответила Галина.
— Ты говорила, что у него лёгкие.
— Я говорила, что у него проблемы с лёгкими.
Тамара посмотрела на Сергея. Сергей смотрел в тарелку.
— Серёжа, ты знал?
— Там пока анализы, — произнёс Сергей, не поднимая глаз.
— Там пока. Это что значит?
— Это значит, что врачи работают, — сказала Галина. — Давайте не будем сейчас. Праздник.
Тамара откинулась на спинку стула. Она смотрела на Галину так, как смотрят, когда человек сказал что-то неожиданное и надо решить, как на это реагировать.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Праздник так праздник.
Разговор перешёл на другое. Игорь говорил про машину, которую они взяли в этом году. Тамара рассказывала про ремонт в загородном доме. Галина накладывала еду, убирала пустые тарелки, подносила хлеб. Она делала это так, как делала всегда, когда они приезжали, плавно и без лишних движений, так чтобы не мешать разговору.
Сергей слушал и кивал. Иногда вставлял короткую реплику. Он был доволен, что разговор идёт без напряжения, что Тамара не цепляется, что Игорь в хорошем настроении. Галина смотрела на него и думала о том, что он так никогда и не понял, какой ценой это спокойствие покупается.
— Галя, у тебя свекровь была, — вдруг сказала Тамара.
— Была. Она давно ушла.
— Ты хорошо с ней ладила?
— Да, нормально.
— Мне мама говорила про тебя, — произнесла Тамара таким тоном, как будто это должно было что-то значить. — Она говорила, что ты… исполнительная.
Слово «исполнительная» она произнесла с маленькой, почти незаметной заминкой, которая превращала комплимент в нечто другое.
— Я стараюсь, — сказала Галина.
— Это видно, — ответила Тамара и посмотрела на пиалу с селёдкой под шубой. — Шуба со свёклой?
— Со свёклой.
— Я свёклу не ем. Ты же знала?
— Я знала.
— Тогда зачем ты её положила?
— Это классический рецепт. Там свёкла. Без свёклы это просто селёдка с морковью.
— Ну, мне без разницы, как это называется. Я просто не буду есть. — Тамара отодвинула пиалу.
— Хорошо.
— Ты не могла отдельно для меня сделать что-нибудь? Просто спрашиваю.
Галина подняла на неё взгляд. Спокойный. Без улыбки.
— Я не знала, что ты против свёклы. В прошлый раз ты ела.
— В прошлый раз я просто не хотела обижать.
— Понятно.
— Галь, ты не обижайся. Просто в следующий раз можно учитывать.
— Учту, — сказала Галина и занялась курицей.
Сергей смотрел в свой бокал.
— Рыба хорошая, — сказал Игорь, и это было неожиданно, потому что он редко говорил что-нибудь сам. — Заливная?
— Заливная, — подтвердила Галина.
— Сама делала?
— Сама.
— Молодец, — сказал он просто, и Галина почти поверила, что он говорит это без второго дна.
Около десяти вечера Тамара сказала:
— Принеси ещё оливье, Галя. Игорь хочет.
Не «пожалуйста». Не «не могла бы ты». Просто «принеси».
Галина принесла.
— Там побольше, — сказала Тамара. — И ложку чистую.
Галина принесла ложку.
— Там хлеб заканчивается, — заметил Игорь.
Галина встала за хлебом.
Сергей не встал ни разу.
В половине одиннадцатого из маленькой комнаты снова послышался кашель. На этот раз дольше, тяжелее. Галина вышла из-за стола.
— Ты опять к нему? — спросила Тамара. — Мы же за столом.
— Он плохо себя чувствует.
— Ну так позови Серёжу. Это его отец всё-таки.
Сергей дёрнулся, как будто собирался встать.
— Сиди, — сказала Галина. Не резко, но твёрдо. — Я схожу.
Она прошла к Николаю Петровичу. Он кашлял, сидя на кровати, и лицо у него было очень бледное. Она принесла воды, положила руку ему на плечо, подождала, пока кашель утихнет.
— Я, наверное, выйду, — сказал он. — Хочу к столу.
— Выйдете. Дайте минуту.
— Там Тамара?
— Там Тамара и Игорь.
— Понял. — Он помолчал. — Помоги встать.
Она помогла. Он был лёгким, как будто в нём что-то истратилось за последние месяцы. Она нашла ему тёплый жилет, помогла надеть. Дала трость.
— Идём.
Они вошли в кухню вместе.
Тамара посмотрела на отца. Поднялась с места.
— Папа. — Она подошла к нему, обняла осторожно, как обнимают то, чего немного опасаются. — Ты как?
— Нормально, — сказал он. — Сидите, сидите.
Он сел на свободный стул, который Галина пододвинула заранее. Галина поставила перед ним тарелку с едой, налила чаю.
— Папа, мы хотели с тобой поговорить, — начала Тамара. — Про специалистов. Мы узнали, есть хорошая частная клиника…
— Поговорим, — сказал Николай Петрович. — Попозже. Давайте сначала поедим.
Он взял хлеб. Галина заметила, что руки у него чуть дрожат, но он держит хлеб уверенно.
— Папа, у тебя такой вид, — сказала Тамара.
— Какой вид?
— Ну… неважный.
— Я болею, Том. При болезни вид неважный.
— Именно поэтому я говорю про клинику.
— Я слышал.
Небольшая пауза.
— Там зефир, — вдруг сказал Игорь, показывая на блюдечко у края стола.
— Я купила, — сказала Галина.
— Розовый, — заметил Игорь. — Мы в детстве такой любили. У нас у бабушки всегда был розовый зефир на Новый год.
— Ностальгия, — усмехнулась Тамара. — Вот уж не думала, что ты сентиментальный.
— Иногда бываю.
Разговор немного потеплел. Николай Петрович ел медленно, но ел. Галина наблюдала за ним и радовалась этому.
Тамара снова взялась за оливье, отодвинула пиалу с шубой, которую Галина поставила обратно на стол, и вдруг она задела её локтем. Просто так. Не специально. Пиала поехала по скатерти, накренилась и опрокинулась. Оливье и часть шубы вывалились прямо на скатерть. На мамину льняную скатерть с вышивкой.
Все замолчали.
— Вот, — сказала Тамара. Без извинений. Просто констатация. — Ну что поделать.
— Ничего страшного, — начал говорить Сергей. — Сейчас уберём…
— Подожди, — произнесла Галина.
Голос у неё был ровным. Она смотрела на Тамару.
— Ты уронила салат, который я готовила.
— Случайно, — сказала Тамара.
— Случайно. Хорошо. — Галина не двигалась с места. — Скатерть мамина. Льняная. Я её стираю аккуратно.
— Галь, ну чего ты. Я же говорю, случайно.
— Я слышу. Я прошу тебя сказать «извини».
Пауза.
Тамара смотрела на неё так, как будто не расслышала.
— Что?
— Извинись. Пожалуйста.
— За что? Я же объяснила — случайно.
— Ты уронила еду на скатерть, которую я берегу. Это моя вещь. Я прошу тебя извиниться.
— Галя, — произнёс Сергей.
— Серёжа, помолчи, пожалуйста.
Сергей замолчал.
Тамара выпрямилась на стуле. Она смотрела на Галину с видом человека, которого только что перешли дорогу там, где он не ожидал.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты требуешь, чтобы я перед тобой извинялась?
— Я прошу. Не требую. Прошу.
— За случайно уроненный салат.
— За уроненный салат на вещь, которую я берегу. Да.
Тамара посмотрела на Игоря. Тот молча изучал рисунок на своём бокале. Тамара посмотрела на Сергея. Сергей смотрел куда-то мимо. Она посмотрела на отца.
Николай Петрович смотрел на неё спокойно. Без осуждения. Просто смотрел.
— Знаешь что, — медленно произнесла Тамара. — Я не привыкла, чтобы мне вот так…
— Тамара, — произнёс вдруг Николай Петрович.
Все посмотрели на него.
Он сидел прямо, несмотря на усталость. Голос у него был тихим, но в нём было что-то такое, что заставило всех замолчать.
— Скажи «извини», — произнёс он. — Она просит нормально.
Пауза длилась несколько секунд.
— Извини, — произнесла Тамара наконец. Коротко, жёстко, как будто положила монету в автомат и не ждёт сдачи.
— Спасибо, — сказала Галина. Встала, взяла со стола влажную салфетку и принялась убирать пятно.
Разговор не возобновлялся ещё минуты три.
Потом Игорь налил ещё вина. Тамара взяла зефир. Разговор пошёл снова, но уже с другим балансом. Что-то сдвинулось, как камень, который долго лежал на одном месте и наконец упал.
Галина убрала скатерть и постелила другую, простую. Льняную спасти не удалось до конца, пятно от свёклы было большим. Она сложила её аккуратно и отложила. Потом замочит.
— Кстати, — сказала Тамара, — вы думали, что будете делать с квартирой? Ну, с этой.
— В смысле? — спросил Сергей.
— Ну, когда… в общем. Папина же квартира была. Он её вам отдал, я помню. Но он же говорил, что хочет, чтобы всё по-честному.
— Тамара, — остановил её Игорь.
— Нет, я серьёзно. Мы же никогда не говорили об этом нормально. Отец, ты же понимаешь, что надо оформить всё заранее. Нотариус, бумаги. Пока всё спокойно.
— Тома, — сказал Николай Петрович.
— Что? Я же не враг, я о деле. Там ещё акции у тебя есть, я знаю, с завода. И счёт в банке. Это же не просто так лежит.
— Тамара, — повторил он, чуть громче.
Она замолчала.
— Я всё слышу, — сказал он. — И я понимаю, о чём ты. Поэтому я и хотел сегодня кое-что сказать.
Тамара переглянулась с Игорем.
— Сегодня? Почему сегодня?
— Потому что сегодня Новый год. Потому что вы все здесь. Потому что я устал ждать подходящего момента, а подходящего момента нет. Есть только этот.
Он замолчал, и пока он молчал, было слышно, как тикают часы в коридоре. Старые, с маятником. Галина нашла их на блошином рынке пять лет назад, починила, повесила. Они тикали ровно.
— Меня лечат, — сказал он. — Вы знаете. Галя возит меня каждый раз. С самого начала. Как только стало ясно, что это серьёзно.
Тамара открыла рот.
— Нет, — остановил он её. — Послушай. Я говорю.
Она закрыла рот.
— Я болею уже больше года. И за этот год я многое понял. Не про болезнь. Про людей. — Он посмотрел на Галину. — Она ездила со мной. В любую погоду. Отпрашивалась с работы. Ждала в коридорах. Возвращалась, кормила меня. Ночью вставала, если плохо было. Мыла, убирала, варила.
— Папа, мы помогали деньгами, — начала Тамара.
— Я знаю, — сказал он. — Деньги помогли купить лекарства. Я благодарен. Но лекарства не привозит деньги. Их привозит человек. Вот этот человек. — Он снова посмотрел на Галину. — Она ни разу не попросила ни о чём. Ни разу не намекнула, что устала. Ни разу не сказала «а что мне за это будет». Просто делала.
В кухне было так тихо, что слышно было, как где-то во дворе запустили первую петарду.
— Папа, к чему ты это говоришь? — спросил Сергей. Голос у него был странный. Как будто он уже догадывался и немного боялся.
Николай Петрович полез в карман жилета. Медленно, не торопясь. Достал конверт. Белый, запечатанный. Положил на стол.
— Там бумаги, — сказал он. — Я оформил всё через нотариуса. Три месяца назад. Акции. Счёт. Доля в двух объектах, которые я строил. Всё это я отписал Гале.
Тишина стала настолько плотной, что её можно было потрогать.
— Что? — произнесла Тамара.
Голос у неё изменился. Стал другим. Тем голосом, которым говорят, когда земля уходит из-под ног.
— Ты слышала, — сказал он спокойно.
— Папа. Ты… ты понимаешь, что ты сказал?
— Понимаю.
— Мы твои дети. Я твоя дочь. Серёжа твой сын.
— Я знаю, кто вы мне.
— И ты… ты отдаёшь всё ей? Невестке? Человеку, который вошёл в семью?
— Человеку, который был рядом. — Он произнёс это просто, без злости, без укора. — Я люблю вас обоих. Ты это знаешь. Но любовь и справедливость — это разные вещи иногда.
— Справедливость! — Тамара встала. — Ты называешь это справедливостью?
— Тамара, сядь, — попросил Игорь.
— Нет! — Она смотрела на отца. — Я всю жизнь… мы помогали. Мы присылали деньги. Мы узнавали про клиники.
— Ты узнавала, — кивнул он. — Узнавала. Но не приехала ни разу, чтобы отвезти. Ни разу не осталась ночевать, когда мне было плохо. Ни разу не позвонила Гале и не спросила «как ты, не устала ли ты, нужна ли тебе помощь». Ни разу.
Тамара стояла. Лицо у неё было бледным.
— Это нечестно, — сказала она. Тихо. Почти по-детски.
— Может быть, — сказал он. — Но я сделал так, как считал нужным.
Игорь встал. Молча. Взял свой пиджак со спинки стула.
— Игорь, — сказал Сергей.
— Нам надо идти, — произнёс Игорь. Он не смотрел ни на кого конкретно. — Тамара, собирайся.
— Мы никуда не пойдём! — вспыхнула она.
— Тамара. — Голос у него был твёрдым. — Собирайся.
Она смотрела на отца. Потом на Галину. Потом снова на отца.
— Ты пожалеешь, — сказала она. Не угрожая. Просто как будто произнося вслух то, что чувствовала.
— Возможно, — согласился он. — Но я уже стар и болен, чтобы делать то, что считаю неправильным, из страха пожалеть.
Тамара взяла шубу. Игорь был уже в коридоре. Сергей сидел, не двигаясь.
— Серёжа, — позвала Тамара.
— Я… — начал он.
— Серёжа, ты идёшь с нами?
Сергей посмотрел на сестру. Потом на жену. У него было лицо человека, которому предлагают выбрать между двумя ошибками.
— Я дома, Том, — сказал он наконец.
Тамара ушла. Дверь закрылась не громко. Это было почти хуже, чем если бы она хлопнула.
Часы в коридоре показывали без трёх минут двенадцать.
Сергей сидел за столом и смотрел на конверт.
— Галь… — начал он.
— Не сейчас, — сказала она.
— Я просто хотел…
— Серёжа. Не сейчас.
Она встала, взяла бокал с шампанским. Подошла к Николаю Петровичу. Он сидел и смотрел на неё с каким-то спокойным, тихим выражением, которое бывает у людей, когда они сделали что-то важное и чувствуют, что это правильно.
— Пять секунд, — сказал он.
Из телевизора в комнате донеслись первые удары курантов. Один. Два. Три.
Галина подняла бокал.
Он поднял свой. Рука чуть дрожала, но держал крепко.
— С Новым годом, Галя.
— С Новым годом, Николай Петрович.
Они чокнулись. Негромко. Стекло о стекло.
За окном начали рваться петарды. Разноцветные. Торопливые. Весёлые чужой весёлостью.
Сергей сидел за столом и молчал.
Потом он встал. Взял с пола осколок тарелки. Той, которую Тамара задела, вставая, и которую никто не заметил сразу. Посмотрел на него. Потом посмотрел на Галину.
— Галь… — произнёс он. — Ты простишь меня?
Она обернулась к нему. Смотрела долго, спокойно.
— Убери осколки, Серёжа, — сказала она. — И поешь. Там салат остался.
Он кивнул. Медленно пошёл за веником.
Николай Петрович смотрел в окно. Там, в тёмном декабрьском небе над Нагорным районом, в небе над старыми девятиэтажками и мокрым снегом, горели огни. Красные, зелёные, золотые. Они вспыхивали и гасли, и каждый раз казалось, что это последний, и каждый раз появлялся следующий.
Галина поставила бокал на стол.
Села рядом со свёкром.
И они сидели так, двое, молча, пока за окном продолжался праздник.
