— Вы зачем выкинули мою косметику?! Вся полка пустая! Там кремов на ползарплаты! Ах, вам по телевизору сказали, что это «химия» и вредно для кожи?! А кто вам право дал распоряжаться моими вещами?! Вы просто завистливая старая женщина! Я сейчас возьму ваши «лечебные настойки» и вылью их в раковину, посмотрим, как вам это понравится! — кричала Наталья, стоя в проеме двери, ведущей в комнату свекрови.
Её голос срывался на визг, но это был не визг истерики, а визг человека, которого загнали в угол и больно ткнули палкой. Наталья всё ещё сжимала в руке пустой бархатный мешочек из-под дорогой ночной сыворотки — единственное, что осталось от её маленькой коллекции на стеклянной полочке в ванной. Ещё пять минут назад там стояли баночки, купленные с премии, выстраданные, тщательно подобранные косметологом. Теперь там зияла стерильная, противоестественная пустота, пахнущая хлоркой.
Валентина Семёновна даже не вздрогнула. Она сидела на старом, продавленном диване, застеленном колючим шерстяным пледом, и с невозмутимым видом сортировала бельё в эмалированном тазу. Её крупные, узловатые руки ловко выуживали из кучи влажные наволочки, встряхивали их с резким хлопком и аккуратно складывали в стопку. В комнате стоял тяжёлый, спертый запах дешевого стирального порошка «Ландыш» и валерьянки.
— Не ори, — спокойно буркнула свекровь, не поднимая головы от своего занятия. — Ишь, разошлась. Соседи услышат, позориться только. Я тебе, дуре, добра желаю. Ты в зеркало-то на себя смотрела? Тридцать лет, а кожа уже как пергамент. Это всё от твоих мазилок заграничных.
— Какое вам дело до моей кожи?! — Наталья шагнула в комнату, чувствуя, как от бешенства начинают неметь кончики пальцев. — Вы хоть представляете, сколько это стоило? Там один крем стоил как ваша пенсия!
Валентина Семёновна наконец соизволила оторваться от наволочки. Она посмотрела на невестку тяжёлым, мутным взглядом, в котором не было ни капли раскаяния — только железобетонная уверенность в собственной правоте. По телевизору, работающему в фоновом режиме, какой-то румяный доктор в белом халате вещал о вреде консервантов, размахивая пучком петрушки.
— Вот потому у вас и денег вечно нет, что ты их на морду мажешь, а толку ноль, — отрезала свекровь. — Я сегодня передачу смотрела. Там профессор выступал, умный мужик. Сказал русским языком: все эти ваши кремы из нефти делают. Нефть! Ты понимаешь? Ты себя ядом травишь, поры забиваешь, организм шлакуешь. А Максимке здоровая жена нужна, ему детей рожать надо. А кого ты родишь, если ты вся пропитана этой… таблицей Менделеева?
Она говорила это буднично, словно обсуждала погоду или цены на гречку, и от этого Наталье становилось жутко. Это было не просто вторжение в личное пространство. Это было методичное уничтожение её личности, прикрытое заботой. Свекровь не просто выкинула вещи — она выкинула право Натальи быть собой, ухаживать за собой так, как ей нравится.
— Где они? — тихо спросила Наталья. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, образовался холодный, тяжёлый ком. — Вы их в ведро положили? Я достану.
Валентина Семёновна хмыкнула и с силой встряхнула пододеяльник, подняв в воздух облако мелкой водяной пыли.
— Ищи свищи. В мусоропровод я всё снесла. Час назад. Как раз мусоровозка приезжала, слышно было, как гремела. Так что всё, уехало твоё добро на свалку, где ему и место. И нечего на меня так смотреть. Я хозяйка в этом доме, я за чистоту и здоровье борюсь. Скажи спасибо, что я тебя от рака кожи спасла.
Наталья замерла. Картинка в голове сложилась мгновенно: тяжёлый ковш мусоропровода, глотающий её французские кремы, её любимые духи, подаренные самой себе на день рождения, её увлажняющие маски. Всё это летело вниз, в смрадную тьму, разбивалось, смешивалось с картофельными очистками, рыбьей требухой и гнилью.
Она вспомнила, как Валентина Семёновна ходит по квартире: в засаленном халате, с серым пучком жидких волос, пахнущая старым потом и хозяйственным мылом. И эта женщина, которая мыла лицо обмылками, сейчас учила её красоте.
— Вы… вы чудовище, — прошептала Наталья. Голос её дрогнул, но слёз не было. Слёзы высохли, испарились от жара той ненависти, что накрыла её с головой.
— Я мать! — рявкнула в ответ Валентина Семёновна, и её лицо пошло красными пятнами. — Я сына вырастила без всяких кремов! У меня кожа дышит! А ты — кукла намалёванная. Только и знаешь, что перед зеркалом вертеться. Лучше бы борщ нормальный сварила, а то Максим на твоих салатах скоро ноги протянет. Иди отсюда, не мешай бельё разбирать. И чтоб я больше этой гадости в своей ванной не видела. Ещё раз купишь — опять выкину.
Свекровь демонстративно отвернулась, подхватила с пола очередную простыню и принялась её рассматривать на свет, ища пятна. Для неё разговор был окончен. Она победила, навела порядок, спасла семью от «химии».
Наталья стояла и смотрела на широкую спину Валентины Семёновны, обтянутую цветастым ситцем. Она видела, как дряблая кожа на руках свекрови трясётся в такт её движениям. Она чувствовала этот запах — смесь сырости, старости и тотального неуважения. И вдруг поняла, что больше не может терпеть. Не будет терпеть. Ни секунды.
Взгляд Натальи упал на собственные руки — ухоженные, с аккуратным маникюром. А потом она вспомнила кухню. Царство Валентины Семёновны. Её святая святых, заставленная батареями банок, склянок и бутылок с мутными жидкостями.
— Ах, здоровье… — протянула Наталья, и её губы растянулись в нехорошей, злой улыбке. — Ах, натуральное всё… Ну хорошо.
Она резко развернулась на пятках и вышла из комнаты. Валентина Семёновна что-то буркнула ей вслед, но Наталья уже не слушала. Она шла на кухню. Её шаги были твердыми, решительными. В голове больше не было мыслей о приличиях, о том, что скажет муж, вернувшись с работы. Был только звон разбитого стекла в ушах и желание сделать так же больно. Даже больнее.
Кухня встретила Наталью тяжелым, спертым духом, в котором смешались ароматы старого жареного масла, скисшего молока и резкий, бьющий в нос запах спирта. Это было царство Валентины Семёновны, её алхимическая лаборатория, куда она тащила всё, что, по её мнению, могло продлить жизнь или вылечить несуществующие болезни. Подоконник был заставлен так плотно, что дневной свет с трудом пробивался сквозь ряды разнокалиберных банок, бутылок из-под водки и майонезных ведерок.
Наталья подошла к окну, чувствуя, как адреналин колотит в висках, заглушая страх. Она смотрела на эти «сокровища» и видела в них не лекарства, а ту самую грязь, в которой её обвиняла свекровь. В трехлитровой банке, обвязанной засаленной марлей, плавал толстый, склизкий блин чайного гриба. Он буро-желтым монстром распластался в мутной жидкости, свисая лохмотьями вниз, напоминая медузу, умирающую в собственной моче. Рядом, в бутылке с широким горлышком, настаивались какие-то коричневые корни, от которых даже через стекло несло землей и сыростью.
— Натуральное, говорите? — прошептала Наталья, и её рука сама потянулась к самой большой банке, где в спиртовом растворе плавали серые, сморщенные стручки красного перца и чесночная шелуха. — Для сосудов, значит? Чтобы кровь разгонять? Ну, давайте разгоним.
Она рывком сдернула крышку. В нос ударила такая вонь сивухи и чеснока, что у Натальи заслезились глаза. Она перевернула банку над раковиной. Густая, маслянистая жижа с бульканьем устремилась в слив, окрашивая белую эмаль в ржаво-оранжевый цвет. Перцы и ошметки чеснока шлепались о металлическую решетку с мерзким, чавкающим звуком, забивая сток.
Наталья не остановилась. Она действовала как машина по уничтожению. Следующей была банка с настойкой на мертвых пчелах — гордость Валентины Семёновны, «подмор», который она собирала по знакомым пасечникам. Наталья с отвращением смотрела, как черные, мохнатые тельца насекомых вываливаются в раковину, смешиваясь с чесночной жижей. Запах гнили и спирта становился невыносимым, он заполнял маленькую кухню, пропитывал шторы, волосы, одежду.
— Чтоб тебе пусто было, — зло процедила Наталья, хватая бутылку с мутной белесой жидкостью — знаменитым «овсяным квасом», который бродил здесь уже две недели и пах прокисшей тряпкой.
Она лила и лила, чувствуя странное, дикое облегчение. Каждая вылитая банка была словно пощечина той женщине, что сидела в комнате. Это была плата за унижение, за выброшенные духи, за каждый косой взгляд и непрошенный совет.
Вдруг за спиной раздался грохот отодвигаемого стула, а затем тяжелый топот. Валентина Семёновна, почуяв неладное или, возможно, услышав звон стекла, когда Наталья небрежно швырнула пустую банку в мойку, неслась на кухню.
— Ты что делаешь?! — вопль свекрови был похож на сирену воздушной тревоги. Она влетела в кухню, и её глаза едва не вылезли из орбит при виде разгрома. — Ты что творишь, паскуда?! Это же золотой ус! Он год настаивался!
Валентина Семёновна бросилась к плите, пытаясь закрыть собой оставшиеся банки, словно амбразуру. Её лицо пошло багровыми пятнами, губы тряслись. Она увидела пустую банку из-под подмора, валяющуюся в раковине среди чесночной шелухи, и взвыла раненым зверем.
— Это лекарство! Это здоровье моё! — орала она, брызгая слюной. — Ты убийца! Ты меня убить хочешь?!
— А вы мою красоту убили! — рявкнула в ответ Наталья, не отступая. В её руке была зажата бутылка с настойкой прополиса, липкой и темной, как смола. — Вы мои деньги в мусорку спустили! Нравится? Нравится, когда ваши вещи трогают?
Она демонстративно, глядя прямо в безумные глаза свекрови, перевернула бутылку. Густая струя прополиса полилась прямо на стол, заливая клеенчатую скатерть, капая на пол, на тапки Валентины Семёновны.
— Ах ты ж дрянь! — взвизгнула свекровь и кинулась на невестку.
Её пальцы, цепкие и жесткие, как клещи, впились в рукав Натальиного халата. Ткань затрещала. Валентина Семёновна, забыв про возраст и радикулит, с неожиданной силой дернула Наталью на себя, пытаясь вырвать бутылку. Запахло потом и старым телом.
— Отдай! Не смей! — хрипела она, пытаясь разжать пальцы невестки. — Я тебе сейчас волосы повыдираю! Максим! Максим, где ты ходишь?! Она мать убивает!
Наталья не осталась в долгу. Она отпихнула грузное тело свекрови плечом, чувствуя, как острый ноготь Валентины Семёновны прочертил царапину на её предплечье. Боль только подстегнула ярость.
— Уберите руки! — закричала Наталья, вырываясь. Бутылка с прополисом выскользнула и с глухим стуком упала на пол, но не разбилась, а покатилась, оставляя за собой липкий коричневый след. — Не трогайте меня! Вы, старая ведьма, вы сами всё это заслужили!
Они сцепились посреди кухни, в облаке спиртовых паров. Валентина Семёновна тянула Наталью за халат, пытаясь оттащить от заветного подоконника, где еще оставались банки с чайным грибом. Наталья упиралась ногами в липкий пол, отталкивая свекровь локтями. Никакого уважения, никакой субординации — только две разъяренные самки, делящие территорию.
— Я сейчас этот гриб тебе на голову надену! — пообещала Наталья, задыхаясь от натуги. Она рванулась вперед, к банке с медузой.
— Только тронь! — взревела Валентина Семёновна, вцепившись ей в волосы на затылке. — Руки переломаю!
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Щелчок, поворот, и дверь распахнулась. С работы вернулся Максим — уставший, голодный и совершенно не готовый к тому аду, в который он сейчас шагнет. Но женщины на кухне даже не услышали его прихода за собственными криками и звоном падающей посуды. Битва за настойки была в самом разгаре.
В коридоре что-то тяжелое с глухим стуком упало на пол — видимо, сумка с инструментами, которую Максим всегда бросал у порога. Но этот звук потонул в общем хаосе, царившем на кухне. Наталья, уже не соображая, что делает, тянулась к заветной трехлитровой банке с чайным грибом, похожим на склизкую медузу в мутной моче, а Валентина Семёновна, визжа, как бензопила, вцепилась ей в волосы, пытаясь оттащить от подоконника.
Максим влетел на кухню через секунду. В нос ему ударил такой густой, сшибающий с ног запах спирта, чеснока и какой-то сладковатой гнили, что у него мгновенно заслезились глаза. Картина, представшая перед ним, не укладывалась в голове: его жена, всегда такая спокойная и даже немного чопорная Наталья, сейчас с перекошенным от ярости лицом пыталась опрокинуть банку с маминым «грибом», а мать, красная, растрепанная, буквально висела на ней, царапая руки.
— Вы что тут устроили?! — рявкнул Максим, перекрывая шум льющейся воды и женский визг.
Он не стал разбираться. Он увидел только одно: его мать, пожилую женщину с больным сердцем (как она всегда говорила), обижают. И обижает её та, кто должна, по его мнению, молчать и слушать.
Максим в два прыжка преодолел расстояние до окна. Он грубо, всей пятерней, схватил Наталью за плечо, сжимая пальцы так, что она вскрикнула от боли, и с силой рванул её на себя. Наталья, не ожидавшая нападения со спины, потеряла равновесие. Её ноги в мягких тапочках проскользнули по липкой луже разлитого прополиса, и она отлетела в сторону, как тряпичная кукла.
Удар о холодильник вышел глухим и жестким. Наталья ударилась спиной и затылком, клацнув зубами. С белой эмалированной дверцы посыпались магнитики — сувениры из редких поездок на море, пластиковые фрукты и списки покупок. Один из магнитов больно ударил её по колену.
— Ты совсем больная?! — заорал Максим, нависая над ней. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. Он выглядел страшным, чужим. — Ты что творишь, я тебя спрашиваю? Мать решил угробить?
Валентина Семёновна, почувствовав поддержку, тут же отпустила край стола и картинно схватилась за сердце, сползая на табуретку.
— Ой, сынок… Ой, Максимка… — запричитала она, тыча дрожащим пальцем в раковину, где вперемешку с очистками валялись остатки её «целебных» настоек. — Посмотри! Посмотри, что эта змея наделала! Всё вылила! Годами собирала, настаивала… Подмор пчелиный, золотой ус… Всё уничтожила! Убийца!
Наталья, тяжело дыша, пыталась подняться, опираясь спиной о холодильник. Плечо горело огнем там, где его сжал муж, а в голове шумело. Она смотрела на Максима снизу вверх и не узнавала его. Это был не тот человек, с которым она жила пять лет. Это был цепной пес Валентины Семёновны.
— Она выкинула мою косметику… — хрипло сказала Наталья, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды. — Всю полку. Всё, что я купила. Духи, кремы… Она просто сгребла это и вынесла на помойку!
— И правильно сделала! — рявкнул Максим, даже не дослушав. Он шагнул к Наталье, и она инстинктивно вжалась в холодильник. — Мама здоровье бережет! Она о нас заботится, ночами эти рецепты выписывает, травы собирает, спину гнет! Это лекарства! Это, дура ты безмозглая, чтобы мы не болели! А ты? Ты о своих мазилках думаешь?
— Это были мои вещи! — закричала Наталья, срываясь на визг. — Я на них деньги тратила! Это моя зарплата!
— Да плевать мне на твои мазилки! — Максим с размаху ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула сахарница. — Подумаешь, кремики пропали! Велика потеря! Рожу водой с мылом помоешь, не облезешь. Мать дело говорит — одна химия там, травишься только. А вот то, что ты мамин труд уничтожила, то, что ты на святое руку подняла — вот за это я тебя сейчас…
Он замолчал, сжимая кулаки. Его грудь ходила ходуном. В кухне повис тяжелый, удушливый запах перегара от разлитых настоек, смешанный с ароматом агрессии.
— Ещё раз… — прошипел Максим, наклоняясь к самому лицу Натальи, так близко, что она почувствовала запах табака и несвежего обеда. — Ещё раз ты хоть пальцем тронешь мамино — я тебе руки оторву. Поняла меня? Ты здесь никто, пока не научишься старших уважать. Мать жизнь прожила, она лучше знает, что полезно, а что нет. А ты только деньги переводить умеешь да истерики закатывать.
Валентина Семёновна, видя, что сын полностью на её стороне, тут же перестала изображать умирающего лебедя. Она выпрямилась на табуретке, оправила сбившийся халат и, поджав губы, удовлетворенно кивнула. В её маленьких, глубоко посаженных глазках, ещё секунду назад якобы мокрых от слёз, теперь светилось холодное, злорадное торжество. Она победила. Чужими руками, грубой мужской силой, но победила. Невестка была унижена, растоптана и прижата к холодильнику, как нашкодивший котёнок.
— Правильно, сынок, — елейным голосом поддакнула она, потирая поясницу. — Учи её уму-разуму. Совсем от рук отбилась девка. Я ей слово — она мне десять. Я к ней с добром, с народной мудростью, а она всё нос воротит. Видишь ли, воняет ей! Лекарство ей воняет! А как сама химией своей душилась, так хоть топор вешай, я терпела!
Максим, чувствуя за спиной мощную моральную поддержку матери, расправил плечи. Ему нравилось это ощущение власти. Нравилось видеть, как Наталья, обычно такая независимая и гордая, сейчас молчит, опустив глаза. Это пьянило покруче той водки, что была в разбитых настойках.
— Слышала, что мать сказала? — он ткнул пальцем в сторону лужи на полу, где вперемешку с осколками стекла плавали размокшие перцы и чесночная шелуха. — А ну, быстро взяла тряпку и всё убрала. Чтобы через пять минут кухня блестела. И не дай бог мама хоть на один осколок наступит. Я тогда тебя заставлю языком пол вылизывать.
Наталья медленно подняла голову. В ушах стоял тонкий, неприятный звон, словно где-то далеко лопнула струна. Она смотрела на мужа и пыталась найти в его лице хоть что-то знакомое. Хоть тень того Максима, который когда-то дарил ей цветы, носил на руках и обещал защищать от всего мира. Но того человека здесь не было. Перед ней стоял чужой, злой мужик с пустыми глазами, которому просто нравилось унижать. Он был точной копией своей матери, только моложе и сильнее физически.
В этот момент в душе Натальи что-то умерло. Не было больше ни обиды, ни злости, ни желания доказывать свою правоту. Всё это выгорело, оставив после себя лишь серую, холодную золу безразличия. Она вдруг поняла, что спорить бесполезно. Кричать — бессмысленно. Плакать — унизительно. Перед ней была не семья. Перед ней была стена. Бетонная, глухая стена, пропитанная запахом чеснока и немытого тела.
— Хорошо, — тихо сказала Наталья. Голос её был сухим и ломким, как осенний лист. — Я уберу.
Максим самодовольно хмыкнул и переглянулся с матерью. Валентина Семёновна победно улыбнулась уголком рта: сломали, подчинили.
— Давай-давай, шевелись, — подгонял муж, отходя к окну, чтобы не испачкать носки. — И смотри у меня, чисто чтобы было. А потом пойдёшь и извинишься перед матерью. В ножки поклонишься за то, что она нас терпит и лечит.
Наталья молча отошла от холодильника. Колено саднило, плечо ныло, но она не обращала на это внимания. Она подошла к раковине, достала из шкафчика старую тряпку и ведро. Движения её были механическими, замедленными, словно она находилась под водой.
Она опустилась на корточки прямо в липкую, вонючую лужу. Холодная жидкость тут же пропитала ткань домашних штанов, неприятно холодя кожу, но Наталья даже не поморщилась. Она начала собирать осколки. Крупные куски стекла с глухим стуком падали в пластиковое ведро. Мелкие она сгребала тряпкой, чувствуя, как острые грани режут ладони, но боли не было. Было только одно желание — закончить этот фарс.
Валентина Семёновна наблюдала за ней с высоты своего трона-табуретки, как надзиратель за заключенным.
— Вон там ещё, под столом, — командовала она, тыча пальцем. — И протри как следует, чтобы не липло. Прополис, он въедливый, это тебе не твои духи французские. Его оттирать надо с силой. Старайся, Наташка, старайся. Может, хоть к труду приучишься.
Наталья ползала по полу, вдыхая тошнотворный запах, и с каждым движением тряпки, с каждым собранным осколком в её голове зрел план. Он был простым и кристально ясным, как утреннее небо. Это была не капитуляция. Это была тактическая перегруппировка перед последним боем.
Когда последний осколок был убран, а пол кое-как протерт, Наталья поднялась. Она выжала грязную, бурую от настоек тряпку в ведро. Вода окрасилась в цвет ржавчины.
— Всё? — спросил Максим, брезгливо оглядывая кухню. — Ну, вроде чисто. Ладно, живи пока. Иди умойся, а то на бомжиху похожа. И чтобы ужин через час был готов. Мать нанервничалась, ей восстановиться надо.
— Да, Максим, — так же тихо и ровно ответила Наталья. Она даже не посмотрела на него. — Я пойду умоюсь.
Она вышла из кухни, чувствуя спиной два взгляда: один — тяжелый и торжествующий, другой — презрительный и властный. Они думали, что всё закончилось. Они думали, что вернули её в «стойло». Они даже начали о чем-то переговариваться, обсуждая, какой сериал сейчас начнется по телевизору.
Наталья зашла в ванную и закрыла за собой дверь на защелку. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел, но на кухне его не услышали за шумом работающего телевизора. Она подошла к зеркалу. Из стекла на неё смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами, с растрепанными волосами и красным пятном на скуле. Но в глазах этой женщины больше не было страха. Там была пустота. Пустота, готовая заполниться действием.
Она включила воду, чтобы шум крана заглушал звуки, и начала смывать с рук липкую грязь. Потом подняла голову и посмотрела на пустую полку, где раньше стояли её кремы. Пустота. Чистота. Стерильность.
— Ну что ж, — прошептала она своему отражению. — Вы хотели чистоты? Вы её получите. Абсолютную чистоту.
Наталья выключила воду, вытерла руки и решительно направилась не на кухню готовить ужин, а в спальню. Туда, где под кроватью лежал большой дорожный чемодан. Время разговоров закончилось. Настало время собирать камни. Или, в её случае, разбрасывать их так, чтобы ни одного целого не осталось.
Чемодан, покрытый слоем пыли, лежал под кроватью, словно преданный пёс, терпеливо ожидающий своего часа. Наталья рывком вытащила его на середину комнаты. Молния заела, издав противный скрежещущий звук, но Наталья с силой дернула собачку, и чемодан раскрыл свою темную пасть.
Она не стала аккуратно складывать вещи. Это было не путешествие, это была эвакуация. В нутро чемодана полетели джинсы, свитеры, белье — всё вперемешку, комком. Она действовала быстро, сухо, без истерики. Руки не дрожали, наоборот, в них появилась какая-то стальная, незнакомая уверенность. Самое главное — документы. Паспорт, диплом, свидетельство о браке (которое скоро превратится в бумажку о разводе), банковские карты. Она сгребла их из ящика тумбочки и сунула во внутренний карман куртки.
Из кухни доносились приглушенные голоса и звяканье ложек о тарелки. Они пили чай. Ели печенье. Обсуждали её, Наталью, как какую-то сломанную бытовую технику, которую нужно починить пинком. Этот уютный семейный шум, от которого раньше веяло теплом, теперь вызывал тошноту. Это был звук перемалывания костей.
Наталья застегнула чемодан. Он раздулся, но замок выдержал. Она накинула пальто, даже не взглянув в зеркало — ей было плевать, как она выглядит. Сейчас важнее было то, кем она себя чувствует. А чувствовала она себя человеком, который выбирается из горящего дома.
Она вышла в коридор, волоча за собой тяжелую ношу. Колесики гулко загрохотали по ламинату. Этот звук мгновенно заглушил бубнеж телевизора на кухне.
— Это что ещё за новости? — Максим появился в дверном проеме, жуя пряник. Крошки сыпались на его домашнюю футболку. За его спиной маячила Валентина Семёновна, вытянув шею, как стервятник. — Ты куда это намылилась на ночь глядя? К мамочке побежишь жаловаться?
Он ухмыльнулся, уверенный, что это очередной спектакль. Просто попытка набить себе цену, чтобы он, Максим, снизошел и успокоил.
— Далеко не уйдёшь, — прокаркала свекровь, довольно щурясь. — Иди, проветрись. А как деньги кончатся, приползешь. Кому ты нужна-то, с таким гонором?
Наталья молча обувалась. Шнурки на ботинках путались, но она заставила себя завязать их крепко, на двойной узел. Чтобы не развязались в новой жизни. Она выпрямилась, взялась за ручку чемодана и только тогда посмотрела на них.
В этом взгляде не было ненависти. В нём было такое ледяное спокойствие, что улыбка Максима медленно сползла с лица, сменившись недоумением. Он перестал жевать.
— Ты чего, Наташ? Серьёзно, что ли? — голос его дрогнул, потеряв уверенные, хозяйские нотки. — Ну пошумели и хватит. Иди ужин грей, мать ждёт.
— Ужина не будет, — произнесла Наталья. Её голос звучал глухо, как из бочки, но каждое слово падало тяжелым камнем. — И завтрака не будет. И обеда. Я подаю на развод, Максим.
— Какой развод? Ты дура? — он сделал шаг к ней, привычно пытаясь задавить массой. — Из-за банок? Из-за того, что я тебя воспитываю? Да я для тебя стараюсь!
Наталья достала из кармана связку ключей от квартиры. Брелок в виде сердечка, который Максим подарил ей на годовщину, тускло блеснул в свете коридорной лампы.
— Воспитывай маму, — сказала она.
Она не стала швырять ключи на пол. Она сделала то, что взбесило их больше всего. Наталья прошла мимо опешившего мужа на кухню, где на подоконнике, словно король этой помойки, стояла последняя уцелевшая банка с чайным грибом. Огромная, трехлитровая, с мутным желтым телом внутри.
— Вот, — сказала Наталья. — Это вам на память. Чтобы здоровье было крепкое.
Она разжала пальцы над горлышком банки. Тяжелая связка ключей с громким «плюх» рухнула в чайный раствор. Гриб вздрогнул, колыхнулся своими склизкими слоями и медленно начал поглощать металл, словно амеба. Ключи легли на дно, подняв муть.
— Ты… ты что наделала?! — взвизгнула Валентина Семёновна, хватаясь за голову. — Это же гриб! Он же живой! Он теперь железом окислится! Испортила!
— Достанете, — равнодушно бросила Наталья. — Руками. Вы же любите в грязи копаться.
Она развернулась и пошла к выходу. Максим стоял в коридоре, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он не верил. Он просто не мог поверить, что его удобная, послушная жена, которую он так удачно «поставил на место», уходит.
— Стой! — крикнул он, когда она уже открыла входную дверь. — Вернись! Ты пожалеешь! Ты сдохнешь без меня под забором!
— Лучше сдохнуть под забором, чем жить в этом склепе, — ответила Наталья, не оборачиваясь.
Она переступила порог. Дверь захлопнулась с тяжелым, финальным лязгом, отсекая крики, запах чеснока, перегара и гнилой атмосферы этой квартиры.
На лестничной площадке было темно, лампочка мигала, но Наталье этот свет показался ярче солнца. Она подхватила чемодан и быстро, почти бегом, начала спускаться по ступеням. Второй этаж, первый. Домофон пискнул, выпуская её на свободу.
Улица встретила её холодным, колючим ветром. Шёл мокрый снег, падая на лицо, тая на ресницах. Наталья остановилась, глубоко вдохнула этот сырой, городской воздух, пахнущий выхлопными газами и озоном.
Это был самый вкусный запах в её жизни.
Она чувствовала, как болит ушибленное плечо, как ноет колено, но внутри, в груди, разгорался огромный, горячий шар облегчения. Она была одна. Без квартиры, с одним чемоданом, посреди ночного города. Но впервые за пять лет она чувствовала себя абсолютно, бесконечно чистой.
Наталья достала телефон, вызвала такси и, пока ждала машину, подняла голову к небу. Снежинки падали ей на лицо, смывая остатки чужой грязи, смывая прошлое, которое теперь казалось дурным сном.
— Поехали, — сказала она водителю, садясь в теплую машину. — Куда? — спросил таксист, глядя на неё в зеркало заднего вида. — Вперед, — улыбнулась Наталья разбитыми губами. — Просто вперед. Подальше отсюда…
