— Геннадий Петрович, вам звонит Антон. Соединить?
— Позже. Я на операции через сорок минут.
— Он уже третий раз за утро.
— Сказал же, позже.
Антон Валерьевич Корнеев положил трубку и долго смотрел на неё, как на предмет, который непонятно зачем вообще существует. За окном шёл мелкий апрельский дождь. Не сильный, не красивый, просто мокрый и надоедливый, как всё в этот день.
Отец лежал в больнице уже девятые сутки. Левая сторона не работала совсем. Речь возвращалась медленно, по слогам, словно кто-то внутри него собирал слова из рассыпанных букв и не всегда находил нужные. Врачи говорили осторожно, как говорят, когда точного ответа нет: «Посмотрим», «Будем наблюдать», «Многое зависит от ухода».
Антону было сорок четыре года. Он чинил машины, держал небольшую мастерскую на окраине города, жил в двухкомнатной квартире с женой Надей и сыном-подростком. Всё у него было своё, небольшое, нажитое без чьей-либо помощи. Брат Геннадий, которому исполнилось сорок восемь, делал операции на сердце в частной клинике, ездил на дорогом немецком автомобиле и жил в трёхкомнатной квартире в центре. Отец всегда называл его «Гена» с особой интонацией, как будто само это имя было наградой.
Антона он называл просто «ты».
Их отцу, Валерию Николаевичу Корнееву, было семьдесят два года. Вдовец восемь лет. Жил один в двухкомнатной квартире в старом районе, ходил на рыбалку, смотрел хоккей и раз в месяц ездил к Геннадию обедать. К Антону не ездил никогда. «Далеко», — говорил он, хотя от его дома до мастерской было двадцать минут на автобусе.
Инсульт случился в среду вечером. Соседка снизу позвонила Антону, потому что номер Геннадия у неё не было. Антон приехал раньше скорой, открыл дверь запасным ключом, который хранился у него на всякий случай. Отец лежал на кухне, рядом с перевернувшимся табуретом. Смотрел на сына и молчал. Левая рука лежала отдельно от него, как чужая.
В больнице Антон просидел до двух ночи. Геннадий приехал в половину одиннадцатого, поговорил с врачами двадцать минут, сказал «я всё узнаю, что нужно» и уехал. Больше в ту ночь не появился.
На следующий день Антон снова приехал. И через день. И ещё через день. Надя ездила с ним через раз, помогала с процедурами, разговаривала с медсёстрами. Геннадий звонил. Интересовался. Уточнял.
На девятые сутки Антон дозвонился до него сам.
— Гена, нам надо поговорить.
— Я слушаю.
— Не по телефону. Приедь в больницу сегодня вечером.
Пауза.
— Антон, у меня сложная неделя.
— У меня тоже сложная неделя. Каждую неделю сложная. Приедь.
Геннадий приехал. Они встретились в коридоре неврологического отделения, под люминесцентной лампой, которая мигала через каждые несколько секунд. Братья были похожи только ростом. Геннадий носил хорошие вещи, держался прямо, говорил чётко. Антон был шире в плечах, с мозолями на руках и привычкой смотреть немного исподлобья.
— Папа выписывается через неделю, — сказал Антон. — Ему нужен уход. Постоянный. Каждый день.
— Я знаю.
— Тогда скажи мне: ты берёшь его к себе или нанимаешь сиделку?
Геннадий поморщился, как от кислого.
— Антон, я понимаю ситуацию. Но у меня нет физической возможности. У меня работа, приёмы, дежурства.
— У меня тоже работа.
— Мастерская. Ты можешь закрыть её на час раньше.
Антон посмотрел на брата долго. Не зло. Скорее с интересом человека, который наконец видит что-то, о чём давно догадывался.
— Ладно, — сказал он. — Сиделка. Ты платишь половину.
— Это дорого.
— Я знаю, что это дорого.
— Послушай, я готов взять на себя все медицинские расходы. Лекарства, процедуры, реабилитация. Это моя сфера, я разберусь. А бытовое… ты ближе к нему территориально.
— Я от него в тридцати минутах езды. Ты в пятнадцати.
— Антон. Я зарабатываю хорошие деньги. Но моё время стоит слишком дорого, чтобы я его тратил на…
— На отца?
Лампа мигнула. Геннадий поправил воротник.
— Ты всегда умел выворачивать слова, — сказал он.
— Это не я их выворачиваю.
Они договорились, что Антон возьмёт первые два месяца. Просто потому, что Геннадий уходил говорить красивее, и Антон устал слушать. Никакой сиделки не обсуждали, никакой оплаты тоже. Просто «первые два месяца», как будто после них всё само собой изменится.
Надя узнала вечером. Сидела на кухне, держала кружку двумя руками и молчала минуты две.
— И сколько это будет продолжаться? — спросила она наконец.
— Я не знаю.
— Он хоть спасибо сказал?
— Нет.
— Геннадий?
— Папа.
Надя поставила кружку на стол.
— Антон. Я не против. Ты знаешь, что я не против. Но я хочу, чтобы ты понимал: это не два месяца. Это надолго. Может быть, навсегда.
— Я понимаю.
— Нет. Ты надеешься, что всё само устроится. Ты всегда так делаешь.
Он не ответил, потому что она была права.
Валерия Николаевича привезли в его квартиру в пятницу. Антон взял два дня за свой счёт на работе. Надя отпросилась с одной смены. Они вдвоём приехали с утра, проверили всё: поручни в ванной поставить не успели, заказали в тот же день. Купили специальный матрас. Переставили кровать ближе к окну, как просил отец, хотя это означало передвинуть шкаф, а шкаф был старый и тяжёлый, с зеркалом на дверце.
Когда отец лежал уже в своей кровати, он первым делом спросил о Геннадии.
Речь у него была медленная, слова выходили с трудом, но смысл был понятен.
— Ге… на… приедет?
— Позвоню ему, — сказал Антон.
— Ска… жи ему… я хочу его видеть.
— Скажу.
— Он… занят, наверное?
— Наверное.
Отец замолчал. Посмотрел на Антона без благодарности, без тепла, просто посмотрел. Как смотрят на человека, который выполняет нужную, но не особенно значимую функцию. Как смотрят на почтальона.
Антон поехал в мастерскую.
Первые недели были просто тяжёлыми. Потом стали тяжёлыми по-настоящему. Утром Надя заходила к свёкру, пока Антон открывал мастерскую. Она кормила его завтраком, давала таблетки, помогала умыться. Это занимало полтора часа, иногда два, потому что Валерий Николаевич был человеком с характером. Он мог отказаться от каши, потому что она «не так сварена». Мог сбросить полотенце, потому что оно «холодное». Один раз швырнул ложку, когда Надя не расслышала его и переспросила.
— Ты не слышишь специально, — сказал он тогда достаточно чётко.
Надя подняла ложку, помыла, положила обратно. Не ответила.
Вечером она рассказала Антону. Антон поехал к отцу на следующий день.
— Папа. Надя помогает тебе каждое утро. Это её личное время. Нельзя так.
— Она жена тебя. Это её… долг.
— Это не долг. Это добровольно.
— Ты всегда защищаешь её.
— Я говорю о том, что правильно.
Отец отвернулся к окну. Разговор был окончен.
Геннадий приехал через три недели после выписки. Пробыл час. Привёз дорогое печенье в красивой коробке и новый термос. Расспрашивал отца о самочувствии, рассказывал что-то о своей работе. Отец смотрел на него с выражением, которого Антон никогда не видел на его лице, когда разговаривал сам. Что-то мягкое. Что-то похожее на облегчение.
— Ге… на, — сказал отец, когда тот уже собирался уходить. — Остался бы ещё.
— Папа, у меня завтра ранний подъём. Но я скоро снова приеду.
— Когда?
— Скоро.
Геннадий вышел в коридор, где стоял Антон.
— Как он вообще? Объективно?
— Левая рука почти не работает. Ходить сам не может. Речь медленная, но улучшается.
— Реабилитолог приходит?
— По средам. Платно, само собой.
— Я переведу деньги.
— Спасибо.
— Антон… ты справляешься?
Антон посмотрел на брата. Геннадий спрашивал это искренне, без лукавства. Просто он не понимал, что такое «справляться». Он никогда не поднимал человека с постели, не менял ему бельё, не держал его за руку, пока тот пытался дотянуться до стакана.
— Справляемся, — сказал Антон.
Геннадий кивнул и уехал.
Прошёл месяц. Потом второй. Никакого разговора о том, что «первые два месяца заканчиваются», не было. Антон сам не поднимал тему. Может быть, потому что надеялся, что брат вспомнит. Может быть, потому что устал объяснять очевидное.
Надя к тому времени пересмотрела своё расписание полностью. Она работала в поликлинике медсестрой, пять через два. Теперь в свободные дни она не отдыхала. Она ехала к свёкру. Иногда брала с собой сына, пятнадцатилетнего Илью, который сидел в углу с наушниками и помогал, если просили. Надя никогда не жаловалась вслух. Антон видел это по другим признакам: по тому, как она перестала смотреть сериалы по вечерам, по тому, как засыпала за столом с недочитанной книгой, по тому, как в магазине подолгу стояла перед полкой с кофе и потом всё равно брала самый дешёвый.
Однажды он нашёл её на кухне в час ночи. Она не плакала. Просто сидела.
— Надь.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке.
— Антон, я сказала, что в порядке.
— Он сегодня снова нагрубил тебе?
Она помолчала.
— Он спросил меня, почему я не крашусь, когда к нему прихожу. Сказал, что женщина должна следить за собой. Потом добавил, что у Геннадия жена всегда выглядит хорошо.
— Ты видела жену Геннадия три раза в жизни.
— Он видел её столько же. Но она всегда «хорошо выглядит».
Антон сел рядом.
— Надя. Если ты скажешь мне сейчас, что больше не можешь, я не обижусь. Правда.
Она повернулась к нему.
— Я могу. Не в этом дело. Дело в том, что он тебя не видит. Ты каждый день к нему ездишь. Ты чинишь в его квартире всё, что ломается. Ты потерял трёх клиентов, потому что не мог взять срочные заказы. А он всё равно смотрит мимо тебя и спрашивает про Гену.
— Я знаю.
— И ты с этим как-то живёшь?
— Я с этим живу уже сорок четыре года.
Она взяла его за руку и больше ничего не сказала. Это было правильно. Иногда слова ничего не добавляют.
К весне речь у Валерия Николаевича улучшилась заметно. Он уже мог говорить почти нормально, медленнее обычного, с паузами, но понятно. И он ею пользовался. Делал замечания по каждому поводу. Недоволен был едой, температурой в квартире, тем, как Антон стрижёт газон под окном, хотя Антон никогда в жизни никакого газона не стриг. Однажды сказал, что Антон неправильно хранит его документы, хотя Антон к документам не прикасался вообще.
— Ты открывал ящик?
— Нет, папа. Зачем мне твой ящик?
— Не знаю зачем. Но там был порядок, а теперь не такой порядок.
— Я не трогал ящик.
— Ладно, — сказал отец. Тон у него был такой, каким говорят «я тебе не верю, но продолжать не буду».
Антон вышел на площадку и постоял там несколько минут. Потом вернулся, помог отцу пересесть в кресло и уехал в мастерскую.
В мастерской было хорошо. Там был запах масла и металла, там было понятно, что к чему. Сломалось, починили. Надо заменить, заменили. Всё честно, без подтекстов. Антон любил своё дело искренне, без пафоса. Он начинал помощником в чужом боксе в двадцать лет, потом копил, потом снял угол, потом взял своё помещение. У него работали двое ребят, Витя и Рустам. Хорошие механики, надёжные. Но в последние месяцы Антон всё чаще уходил раньше времени, передавал заказы, отказывался от корпоративных контрактов. Деньги таяли, как снег в марте.
Геннадий за это время приехал ещё дважды. Один раз привёз дорогие витамины. Второй раз приехал с женой Светланой, которая была красивая, холёная и явно чувствовала себя не очень уютно в небольшой квартире на пятом этаже без лифта.
После второго визита отец несколько дней был оживлён. Рассказывал медсестре из соседнего подъезда, которая иногда заходила проверить давление, что старший сын приезжал с женой. «Красивая пара», говорил он. «Гена очень занятой человек, но всё равно приезжает».
Медсестра пересказала это Наде.
Надя пересказала Антону.
Антон ничего не сказал.
Однажды в конце мая он приехал к отцу и застал его за странным занятием. Валерий Николаевич сидел в кресле, держал в правой руке какие-то бумаги и пытался их сложить одной рукой. Левая по-прежнему плохо слушалась. Бумаги падали. Он поднимал их. Снова складывал.
— Помочь? — спросил Антон.
— Нет.
— Папа, что это?
— Мои бумаги.
— Я вижу. Что за бумаги?
— Не твоё дело.
Антон посмотрел на отца. Потом на бумаги. Успел разобрать только штамп в верхнем углу, что-то про страховую компанию. Отец сложил всё и убрал под подушку с неожиданной для него быстротой.
— Хорошо, — сказал Антон. — Я привёз суп. Есть будешь?
— Буду.
Больше к бумагам не возвращались.
Лето прошло тяжело. В июле у Антона сломалась подъёмная установка в мастерской, пришлось брать кредит на ремонт. В августе Илья разбил телефон, и Надя неделю не разговаривала нормально. Не из-за телефона. Просто у неё закончились силы говорить.
А потом в сентябре случилось то, что Антон потом называл про себя «вот оно».
Он приехал к отцу в будний день, неожиданно, потому что Надя была занята, а реабилитолог не смог прийти. Дверь открыл своим ключом. Отец спал. На столе лежала раскрытая папка с документами, которую явно забыли убрать.
Антон не собирался смотреть. Он прошёл на кухню, поставил кастрюлю на плиту, вернулся, чтобы открыть форточку, и тут взгляд зацепился за слово «бенефициар».
Он остановился.
Папка лежала открытой. Он не брал её в руки, просто стоял и смотрел. Страховой полис на крупную сумму. В строке «выгодоприобретатель» стояло имя: Корнеев Геннадий Валерьевич. Рядом лежал ещё один лист. Антон пригнулся, не касаясь. Нотариально заверенное изменение завещания. Дата, четыре месяца назад. Нотариус выезжал на дом. Все накопления, счёт в банке и квартира. Геннадию.
Антон выпрямился. Постоял. Из спальни донёсся звук, отец зашевелился.
— Кто там?
— Это я, папа. Антон.
— А… Суп привёз?
— Привёз.
Он пошёл на кухню. Снял крышку с кастрюли, помешал. Посмотрел в окно на двор, где двое мальчишек гоняли мяч между припаркованными машинами.
Руки у него не дрожали. Это его самого удивило.
Отец позвал его из спальни, и Антон пошёл, налил суп в тарелку, поставил на поднос, принёс. Помог сесть поудобнее. Подвинул столик.
— Горячий? — спросил отец.
— В самый раз.
— Надя варила?
— Нет, я сам.
Отец хмыкнул. Что этот хмык означал, Антон не стал расшифровывать.
Домой он ехал долго, хотя дорога была обычная. Просто смотрел в окно автобуса на город, на людей, на витрины магазинов. Где-то на полпути достал телефон, набрал Надин номер, потом передумал и убрал. Что он ей скажет? Что отец переписал всё на Геннадия? Она ответит: «Я знала». Не потому что знала, а потому что это логично. Это единственный возможный финал этой истории.
Он так и не позвонил в тот вечер.
Надя сама спросила, когда увидела его лицо.
— Что случилось?
— Ничего страшного.
— Антон.
— Я нашёл у него документы. Завещание и страховка переписаны на Геннадия. Всё. Квартира, счёт, всё.
Надя сидела, не двигаясь.
— Когда?
— Четыре месяца назад. Нотариус приезжал на дом.
— Четыре месяца назад, — повторила она медленно. — Это было через два месяца после того, как мы взяли его из больницы.
— Да.
— Пока мы за ним ухаживали.
— Да.
Надя встала, подошла к раковине, открыла воду, закрыла. Обернулась.
— И ты что? Просто будешь продолжать?
— Я не знаю.
— Ты не знаешь. Антон, мы тратим деньги. Твои деньги. Мои нервы. Мы не отдыхали восемь месяцев. Илья видит нас в постоянном напряжении. А он всё переписал на Геннадия.
— Он имеет право.
— Я не говорю о правах! Я говорю о том, что это нечестно. Это несправедливо. Это…
Она не нашла нужного слова. Просто замолчала и стала смотреть на стену над плитой.
— Надь. Я слышу тебя.
— Ты меня слышишь уже восемь месяцев. И продолжаешь ехать к нему каждый раз.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Она повернулась. Смотрела на него серьёзно, без злости, без слёз.
— Я хочу, чтобы ты решил. Не откладывал. Не ждал. Решил.
Решение пришло не сразу. Антон думал неделю. Ездил к отцу, кормил его, менял постельное бельё, отвечал на звонки реабилитолога. Всё делал как раньше. Только смотрел теперь иначе. Не с обидой. Просто по-другому, как смотрят на вещь, от которой уже мысленно отказался, но ещё не убрал.
Геннадий позвонил сам в середине октября.
— Антон. Папа говорил, что ты стал реже заходить.
— Захожу как всегда.
— Он говорил, что ты раздражён.
— Гена. Ты давно был у него?
Пауза.
— На прошлой неделе звонил.
— Это не то же самое, что «был».
— Антон, я понимаю, что ты устал. Я ценю всё, что ты делаешь.
— Ты знаешь о завещании?
Долгая пауза. Слишком долгая для человека, который не знал бы ответа.
— Папа мне сообщил. Да.
— Когда?
— В апреле, кажется.
— В апреле. И ты не счёл нужным сказать мне?
— Антон, это его решение. Я не…
— Гена. Я не прошу тебя от чего-то отказываться. Я просто спрашиваю: ты знал в апреле, что я каждый день таскаюсь к нему, теряю работу, Надя надрывается, и ты молчал?
— Это не моя тайна была.
— Это твой выбор. Молчать или сказать. Ты выбрал молчать.
— Ты бы остановился, если бы знал?
Антон не ответил сразу.
— Наверное, нет, — сказал он наконец. — Но это было бы моим выбором, а не вашим решением за меня.
Геннадий что-то сказал про обстоятельства, про то, что он хочет помочь с финансами, что они могут обсудить. Антон слушал, пока мог, потом сказал «я перезвоню» и повесил трубку.
Он перезвонил через три дня. И сразу сказал то, о чём думал эти три дня.
— Гена. Я нанимаю сиделку. Профессиональную, с проживанием. Деньги возьму из продажи мастерской.
— Ты продашь мастерскую?
— Да. Найду покупателя. Денег хватит на год сиделки, может, больше. Дальше уже твоя забота. Папа остаётся в своей квартире.
— Антон, подожди. Это необдуманно.
— Я думал три дня. Это обдуманно.
— Мастерская это твоё дело, твои годы вложены…
— Гена. Ты понял, что я сказал?
Молчание.
— Понял, — сказал Геннадий наконец.
— Хорошо.
Мастерскую Антон продал за два с половиной месяца. Покупатель нашёлся через знакомых, взял всё вместе с инструментом и долгосрочными клиентами. Сумма была ниже, чем Антон рассчитывал, но он не торговался долго. Витя и Рустам перешли к новому хозяину, это было важно. Антон попрощался с ними в последний день, когда подписывал бумаги. Витя пожал руку, Рустам сказал что-то по-своему тихо. Антон не спросил, что именно.
Сиделку нашла Надя. Женщина лет пятидесяти пяти, Зинаида Ивановна, с опытом, с рекомендациями, спокойная и немногословная. Она пришла познакомиться с Валерием Николаевичем в ноябре, и он её принял хорошо. Может быть, потому что она была чужой и ни в чём перед ним не виновата.
За неделю до того, как Зинаида Ивановна должна была переехать к отцу, Антон приехал к нему один. Без супа, без лекарств, без списка дел. Просто сел рядом.
Отец смотрел в окно. За окном шёл снег, первый в этом году.
— Скоро к тебе придёт Зинаида Ивановна, — сказал Антон. — Она будет жить здесь, помогать тебе.
— Я знаю, — сказал отец. — Надя сказала.
— Она хороший человек. Ты не будешь один.
— А ты?
— Я буду далеко.
Отец повернул голову. Посмотрел на Антона так, как, может быть, не смотрел никогда раньше. Без требования, без оценки. Просто смотрел.
— Уезжаешь?
— Да.
— Куда?
— Пока не знаю точно.
Отец снова повернулся к окну. Помолчал.
— Гена знает?
— Я ему скажу.
— Он приедет?
— Не знаю, папа.
Снег за окном шёл ровно, без ветра, крупными хлопьями. Красиво, если смотреть просто так, ни о чём не думая.
— Я всегда думал, — сказал отец медленно, — что Гена будет рядом. Когда придёт время.
— Он рядом по-своему.
— По-своему. Да.
Антон встал. Застегнул куртку.
— Папа. Я хочу сказать тебе одну вещь, и ты можешь не отвечать.
Отец молчал, ждал.
— Я не в обиде. Правда. Просто сил больше нет.
Валерий Николаевич смотрел в окно.
— Я слышу тебя, — сказал он наконец.
Это были странные слова для человека, который всю жизнь не слышал. Антон постоял ещё немного, потом вышел. Дверь закрыл тихо.
В конце ноября они с Надей и Ильёй погрузили в арендованный микроавтобус то, что было важно. Остальное раздали, часть оставили. Квартиру не продали, сдали через агентство. Илья на удивление принял всё спокойно. Поворчал про школу, про то, что в новом месте надо всё начинать заново. Но помогал паковать молча и серьёзно, как взрослый.
Надя в последний вечер в квартире прошлась по всем комнатам. Антон стоял в дверях и смотрел на неё.
— Ты ни о чём не жалеешь? — спросил он.
— О квартире немного жалею, — сказала она. — Балкон хороший был.
— Надь.
— Антон. Я жалею, что это всё так получилось. Не жалею, что мы уезжаем.
— Это разные вещи.
— Да. Разные.
Геннадий позвонил за два дня до их отъезда. Наверное, отец ему сказал.
— Антон. Это правда, что ты уезжаешь?
— Да.
— Куда?
— На юг пока. Там разберёмся.
— Ты продал мастерскую ради сиделки для отца, а теперь просто уезжаешь? Ты понимаешь, что деньги кончатся?
— Понимаю.
— И что тогда?
— Найду работу. Я умею чинить машины.
— Антон, это несерьёзно. Тебе сорок четыре года.
— Я знаю, сколько мне лет.
Пауза.
— Папа один останется, фактически.
— Не один. Зинаида Ивановна хороший человек. И ты рядом, ты же в пятнадцати минутах.
— Я не могу каждый день.
— Я знаю.
— Антон. Мы можем решить это по-другому. Я готов платить за сиделку. Полностью. Ты мог бы…
— Гена, — перебил Антон. — Мог бы, должен был, надо было. Это всё слова. У меня больше нет этих слов.
Геннадий помолчал.
— Ты злишься из-за завещания.
— Нет. Я не злюсь. Я просто вижу, как всё есть. Ты всегда был для него первым. Это его право. Я принял это давно. Но мне не обязательно оставаться рядом только потому, что так сложилось.
— Что мне сказать папе?
— Скажи, что я уехал. Он поймёт.
— Он будет спрашивать о тебе.
— Возможно.
— Антон.
— Гена. Езди к нему. Пожалуйста. Хотя бы иногда. Он старый человек.
Геннадий сказал что-то ещё, про то, что это всё неправильно, что семья не должна так расходиться. Антон слушал. Потом попрощался и повесил трубку.
Микроавтобус выехал рано утром, когда город ещё не проснулся до конца. Илья сразу уснул на заднем сиденье. Надя смотрела в окно на уплывающие назад дома, фонари, рекламные щиты.
— Знаешь, что я думаю? — сказала она через час езды.
— Что?
— Геннадий теперь получил всё, что хотел папа ему отдать. И теперь это его. Папа, деньги, обязательства.
— Он не хотел обязательств.
— А они теперь есть.
Антон смотрел на дорогу. Трасса была пустая, прямая, с полосой серого рассветного неба впереди.
— Как думаешь, они поладят? — спросила Надя.
— Не знаю. Наверное, нет. Геннадий привык, что папа его любит издалека. А теперь придётся любить вблизи. Это другое.
— Папа всю жизнь ждал Геннадия.
— Дождался.
Надя усмехнулась. Не весело, скорее с каким-то пониманием.
— Антон. А ты когда-нибудь хотел, чтобы он любил тебя? Ну, по-настоящему. Чтобы ждал тебя, как ждал Гену?
Антон ответил не сразу. Смотрел вперёд на шоссе.
— В детстве хотел, — сказал он. — Очень. А потом научился не ждать. Это нормально. Не все дети получают то, что хотят.
— Это несправедливо.
— Много чего несправедливо.
Они ехали долго. Проехали несколько городов, остановились один раз на заправке, выпили кофе из автомата, невкусный и горячий. Илья проснулся, съел бутерброд, снова уснул.
Зинаида Ивановна въехала в квартиру Валерия Николаевича в тот же день, когда Корнеевы покинули город. Она привезла небольшую сумку с личными вещами, поставила на подоконник маленький горшок с растением и повесила свой фартук на крючок у плиты. Валерий Николаевич смотрел, как она обустраивается, и молчал.
— Вам чай сделать? — спросила она.
— Сделай, — сказал он.
— С сахаром?
— Без.
Она налила чай, поставила перед ним. Он взял кружку правой рукой, медленно отпил.
— Антон уехал сегодня, — сказал он.
— Я знаю.
— Далеко.
— Бывает.
Валерий Николаевич посмотрел в окно. Снег уже стаял, осталась только голая земля и серое небо.
— Позвони Геннадию, — сказал он. — Скажи, что я хочу его видеть.
Зинаида Ивановна кивнула, взяла телефон, нашла номер. Гудки шли долго. Потом ответил голос, немного раздражённый, занятой.
— Алло.
— Геннадий Валерьевич? Это Зинаида Ивановна, я сиделка вашего папы. Он просит вас приехать.
Пауза.
— Когда?
Зинаида Ивановна посмотрела на Валерия Николаевича.
— Когда сможете, — сказала она.
— Я постараюсь на следующей неделе.
— Хорошо. Я передам.
Она положила телефон на стол. Валерий Николаевич смотрел на неё.
— Что он сказал?
— На следующей неделе приедет.
Старик кивнул. Снова взял кружку. Чай уже немного остыл.
— На следующей неделе, — повторил он тихо.
За окном было серое ноябрьское утро. Такое, каких много. Без особых примет.
Антон в это время ехал по трассе и думал о том, что на юге сейчас ещё тепло. Надя дремала, привалившись к стеклу. Илья за спиной что-то смотрел в наушниках, иногда чуть улыбался.
Антон включил радио. Шла какая-то спокойная музыка, без слов. Он слушал и смотрел на дорогу. Впереди был поворот, за ним другой, а что там дальше, не было видно.
Но дорога была ровная.
