— Она никто! — Вера Степановна говорила тихо, почти ласково, и от этого становилось особенно не по себе. — Никто, Денис. Студентка из общежития. Санитарка по ночам.
— Она будущий врач, мама.
— Будущий. — Пауза была долгой. — А сейчас она выносит судна в четвёртой палате. И ты хочешь познакомить её со мной за столом?
Денис не ответил. Поставил чашку, взял пальто. Вера Степановна смотрела на него из кресла с тем выражением, какое бывает у людей, привыкших получать своё.
— Я пригласил её на ужин в субботу, — сказал он у двери. — Прошу тебя вести себя прилично.
Он ушёл. Вера Степановна посидела минуту, потом встала и позвонила Лидии Ивановне.
Надежда узнала об ужине в среду. Денис позвонил вечером, когда она возвращалась с ночной смены, и голос у него был немного напряжённый, хотя он старался говорить легко. Она поняла, что ужин будет непростым, но не придала этому большого значения. Надежда вообще умела не придавать вещам лишнего значения. Это был, пожалуй, её главный навык, выработанный с детства, когда денег часто не хватало даже на нормальные сапоги, и нужно было научиться обходиться тем, что есть, и не горевать об остальном.
Платье она взяла у подруги по общежитию. Синее, немного великоватое в плечах, но с хорошим вырезом. Туфли у неё были свои, на небольшом каблуке, купленные год назад на распродаже. Волосы убрала в простой узел. Посмотрела в зеркало над умывальником и решила, что сойдёт.
Денис заехал за ней без четверти семь. Посмотрел на неё, улыбнулся, взял за руку. Это немного успокоило её.
Квартира Веры Степановны была в старом доме в центре города. Высокие потолки, тёмный паркет, картины в рамах. Пахло чем-то дорогим, может быть, свечами или духами. Надежда никогда не бывала в таких квартирах и старалась держаться ровно.
За столом сидели ещё двое. Женщина лет пятидесяти пяти, очень ухоженная, в жемчужных серьгах. Это была Лидия Ивановна. И девушка рядом с ней. Красивая, с правильными чертами лица, в платье явно не из ателье на соседней улице. Ольга. Надежда поняла всё сразу. Не умом, а как-то иначе, тем местом внутри, которое не обманешь.
Вера Степановна встретила их в прихожей. Обняла сына, потом повернулась к Надежде и оглядела её от туфель до узла волос. Медленно, без спешки. Потом сказала:
— Ну, здравствуй.
И больше ничего.
Ужин был длинным. Подавали несколько блюд, меняли тарелки. Надежда следила, какой вилкой пользуются другие, и повторяла. Говорили про архитектуру, про выставку в Москве, про какие-то общие знакомые, которых Надежда не знала. Ольга говорила много, легко переходя с одной темы на другую. Она действительно была воспитана в Париже, это чувствовалось не в том, что она говорила, а в том, как держала спину и как смотрела на людей.
Надежда молчала большую часть времени. Один раз Лидия Ивановна спросила её что-то про учёбу, она ответила коротко, и разговор снова уехал в другую сторону.
В конце ужина Вера Степановна встала и сказала:
— Надя, пойдём, я хочу тебе кое-что подарить.
Надежда пошла за ней в небольшую комнату рядом с прихожей. Там стоял большой шкаф. Вера Степановна открыла его, достала шаль. Тёмно-серая, немного потёртая по краям.
— Возьми, — сказала она и протянула шаль, как протягивают вещь, от которой хотят избавиться.
— Спасибо, не нужно.
— Бери, бери. Тебе пригодится. — Вера Степановна говорила всё тем же тихим, ласковым голосом. — Зима скоро. Греет хорошо.
Надежда взяла шаль. Вера Степановна смотрела на неё и вдруг сказала, почти без паузы:
— Знаешь, как мокрицы выживают? Они прячутся в сырости. Там, куда нормальные люди не заходят. — Она сказала это спокойно, как что-то само собой разумеющееся, и добавила: — Денис, конечно, не такой. Он привык к свету.
Надежда не сказала ничего. Она положила шаль обратно на полку шкафа. Аккуратно сложила, как была. Потом вышла из комнаты, попрощалась с остальными и сказала Денису, что устала после смены и ей нужно идти.
Он вышел с ней. На улице взял за плечи, спросил что-то. Она отвечала ровно, сказала, что всё хорошо, просто устала. Он не поверил, но не настаивал. Посадил её в такси.
В комнате общежития, когда соседка уже спала, Надежда сидела на кровати и смотрела на стену. Не плакала. Просто сидела и смотрела. Потом достала учебник и открыла на нужной странице. До экзамена оставалось три недели.
Она была жизненной историей, которую никто не просил рассказывать, и это её никогда особенно не беспокоило. Она приехала из маленького городка в четырёх часах езды от областного центра, поступила в медицинский на бюджет, устроилась в больницу на ночные смены, чтобы платить за общежитие и что-то посылать домой. Мама работала в библиотеке, младший брат учился в школе. Денег всегда было в обрез, но они справлялись. Надежда умела справляться.
Дениса она встретила случайно, в кафе рядом с больницей, куда зашла выпить чаю после смены. Он сидел один за соседним столом и что-то рисовал в блокноте. Они разговорились. Он был неожиданно простым в общении, без того снисходительного покровительства, которое она ожидала от людей с деньгами. Они встречались уже восемь месяцев, и она не хотела думать о том, что будет дальше. Просто жила сегодняшним.
После того ужина Денис позвонил утром. Сказал, что злится на мать. Надежда попросила его не злиться.
— Она просто другая, — сказала Надежда.
— Она была груба с тобой.
— Я не заметила.
Он долго молчал.
— Ты замечательная, — сказал он наконец. — Это меня иногда пугает.
Она засмеялась. Он тоже засмеялся. И на этом разговор кончился.
Ольга появилась в архитектурном бюро Дениса через две недели после ужина. Надежда узнала об этом от самого Дениса, который рассказал как что-то незначительное: клиентка заказала проект загородного дома, большой участок, серьёзный бюджет. Надежда кивнула. Она понимала, как работает архитектурный бизнес, и не думала задавать лишних вопросов.
Но Ольга приходила в бюро часто. Привозила какие-то журналы с примерами интерьеров, просила показать чертежи, обсудить детали. Она умела занимать пространство так, что это не выглядело навязчиво. Просто была рядом, и это само по себе что-то значило.
Денис говорил про неё реже и реже. А когда говорил, то вскользь, без деталей. Это тоже что-то значило, хотя Надежда не торопилась делать выводы. Она была занята экзаменами и ночными сменами и старалась не тратить силы на то, что пока только предполагалось.
В начале ноября, в понедельник, её вызвал старший администратор больницы. Говорил вежливо, даже как-то смущённо. Сказал, что, к сожалению, ночная ставка сокращается, и ей придётся искать другое место. Надежда спросила, когда именно. Он сказал, что с пятницы. Она поблагодарила его и вышла.
В коридоре она остановилась у окна. На улице моросило. По стеклу текли дорожки воды, ветвились и соединялись. Надежда смотрела на них минуту, потом пошла в раздевалку переодеваться.
Она не знала точно, кто позвонил администратору. Но догадывалась. Вера Степановна умела делать вещи, не оставляя следов.
Найти другую работу оказалось сложнее, чем она думала. Другие больницы не брали на неполную ставку студентов с дневным расписанием. Она попробовала несколько мест, везде отказали или предложили неудобные часы. Деньги начали заканчиваться быстрее. Она стала есть меньше и перестала звонить маме каждые три дня, потому что та умела слышать по голосу, что что-то не так, и начинала беспокоиться.
Однажды вечером пришло сообщение от незнакомого номера. Фотография. Денис и Ольга стоят на открытом участке, вокруг деревья, осенние, без листьев. Она что-то говорит ему, он смотрит туда же, куда и она, в сторону горизонта. Подпись была короткой: «Ты лишняя».
Надежда посмотрела на фотографию долго. Потом удалила сообщение. Поставила телефон на зарядку и пошла варить гречку.
Денис позвонил в тот же вечер. Они разговаривали как обычно: про его работу, про её учёбу. Она не спросила про фотографию. Он тоже не упомянул Ольгу. Когда он сказал «спокойной ночи», она ответила тем же.
Потом долго лежала без сна и думала, что иногда люди не говорят самого важного не потому, что хотят обмануть, а потому что сами не понимают, что происходит. Или понимают, но не могут ещё это назвать.
Вера Степановна пришла в общежитие в четверг. Надежда как раз вернулась с лекций, сидела в комнате одна, читала. Соседка по комнате в тот день ночевала у подруги в другом корпусе. Когда в дверь постучали, Надежда открыла и не сразу поняла, кто перед ней. Вера Степановна была в пальто с меховым воротником, с небольшой сумочкой. Без предупреждения.
— Можно войти?
Надежда посторонилась. Вера Степановна вошла, огляделась по сторонам. Комната была маленькой: две кровати, два стола, шкаф, один стул. На столе Надежды стопки учебников, блокноты, пластиковая кружка.
— Присаживайтесь, — сказала Надежда и придвинула стул.
Вера Степановна садиться не стала. Открыла сумочку и достала конверт.
— Здесь пять миллионов рублей, — сказала она. — Наличными. Ты берёшь деньги и уходишь от Дениса. Переводишься на заочное, уезжаешь к себе домой. Это ваш выбор между деньгами и чувствами, и я советую тебе не ошибиться.
Надежда смотрела на конверт. Потом подняла взгляд на Веру Степановну.
— Нет, — сказала она.
— Не торопись.
— Я не тороплюсь. Нет.
Вера Степановна положила конверт на стол рядом с учебниками.
— Ты умная девочка. Понимаешь, что я не прошу. Я предлагаю очень хорошие условия.
— Я слышала вас.
— Тогда почему?
Надежда немного помолчала.
— Потому что я не продаюсь.
Вера Степановна смотрела на неё долго. Потом взяла конверт обратно, убрала в сумочку и застегнула замок. Сказала, уже у двери:
— Ты думаешь, что это гордость. Но это просто глупость. Жизнь — это не рассказ для души, где добрые всегда побеждают.
Надежда не ответила. Вера Степановна ушла.
Когда закрылась дверь, Надежда села на кровать. Посидела. Потом встала, налила воды из чайника, выпила медленно, стакан за стаканом. За окном было темно и мелко шёл снег. Она смотрела на него, пока снова не стало спокойно.
Она не рассказала Денису об этом визите. Не потому что боялась. Просто потому что некоторые вещи лучше нести самой, без посторонней помощи. Это была её история, не его.
Декабрь пришёл рано. Первый настоящий снег лёг за две недели до юбилейного приёма Веры Степановны. Надежда знала об этом приёме, потому что Денис упомянул ещё в октябре. Семидесятилетие. Большой праздник в ресторане, много гостей.
Он не позвал её. Она не спросила почему.
Накануне приёма они встретились в небольшом кафе рядом с метро. Денис выглядел усталым. Они долго сидели молча, потом он сказал что-то про работу, она ответила про учёбу, и разговор тянулся ни о чём, как тянется нить, когда её слишком растягивают.
— Ты не сердишься на меня? — спросил он вдруг.
— Нет.
— За приём?
— Нет, Денис.
Он посмотрел на неё. Она улыбнулась. Это была правда, она не сердилась. Она просто всё понимала, и это было по-своему тяжелее, чем если бы она сердилась.
Приём проходил в ресторане на набережной. Надежда в тот вечер сидела в комнате общежития с учебником педиатрии. В десять вечера телефон завибрировал. Незнакомый номер, незнакомый голос.
— Это Надежда Корнеева?
— Да.
— Говорит дежурная медсестра реанимации. У нас здесь, в сортировочном, ваш молодой человек Денис Ланской. С ним всё в порядке, он не пострадал. Но среди его знакомых есть женщина в тяжёлом состоянии. Лидия Ивановна Кречетова. Ему дали этот номер, он просил найти вас.
Надежда уже вставала, снимала с крючка куртку.
— Еду.
По дороге она ничего не думала. Просто ехала. Вышла из автобуса раньше, прошла пешком через двор больницы, нашла вход в корпус. Денис стоял в коридоре приёмного отделения в смятом пиджаке. Рядом с ним Вера Степановна, бледная, с размытой помадой. Несколько других людей, которых Надежда не знала.
Она прошла мимо них к дежурному врачу. Представилась студенткой медицинского и объяснила, что позвонила медсестра. Врач, пожилой, с усталым лицом, сказал коротко:
— Пострадавшая Кречетова, женщина пятидесяти шести лет. Тяжёлая травма, требуется срочное переливание. Группа четвёртая отрицательная. У нас на складе в данный момент нет нужного запаса. Мы уже делаем запросы по станциям, но это время.
— У меня четвёртая отрицательная, — сказала Надежда.
Врач посмотрел на неё.
— Вы уверены?
— Уверена. У меня с собой справка, если нужно.
Она порылась в сумке и нашла медицинскую книжку. Врач кивнул, позвал медсестру и провёл Надежду в процедурный кабинет. Там было тихо и пахло спиртом. Надежда легла на кушетку, протянула руку и стала смотреть в потолок.
Всё прошло быстро. Она чувствовала лёгкое головокружение, когда вставала, но это обычное дело, она знала. Ей дали сладкий чай и попросили посидеть.
Она сидела в кресле у окна и смотрела во двор. Снег всё шёл. Фонари светили в нём желтоватым. За дверью слышались шаги, голоса.
Через какое-то время в дверь заглянула Вера Степановна. Она смотрела на Надежду. Долго. Потом вошла и остановилась посреди комнаты.
— Ты знаешь, чья это кровь? — спросила Надежда тихо.
Вера Степановна сглотнула.
— Я слышала.
— Хорошо.
Пауза была долгой. Вера Степановна смотрела в сторону, на окно.
— Зачем ты это сделала?
— Потому что это нужно было сделать, — сказала Надежда просто. — Больше ни зачем.
Она встала. Взяла сумку. Достала конверт, тот самый, из своего кармана. Положила на стол рядом с кружкой с недопитым чаем. В конверте было двести восемьдесят тысяч рублей, всё, что у неё оставалось от прежней зарплаты и от того, что удалось откладывать за последние полгода.
— Это не ваши деньги, — сказала Надежда. — Это мои. Отдайте, пожалуйста, в любой детский фонд. В какой хотите. Мне уже не нужно.
Вера Степановна смотрела на конверт.
— Надя…
Но Надежда уже шла к двери.
Денис нашёл её в коридоре. Схватил за руку.
— Куда ты?
— Домой.
— Подожди.
— Денис, пусти.
— Я не пущу. Объясни мне.
Она обернулась. Посмотрела на него. Он был растерянный, и в этой растерянности было что-то настоящее, что-то, что она любила в нём с самого начала.
— Мне нужно уехать, — сказала она. — Не сейчас. Скоро. Совсем.
— Это из-за мамы?
— Нет. Из-за меня. Я хочу быть там, где мне место. Я буду хорошим врачом, Денис. Хорошим врачом для маленьких детей в маленьком городе. И это важнее всего остального.
Он молчал.
— Ты замечательный, — сказала она. И это тоже была правда. — Но ты не знаешь ещё, кем хочешь быть. Узнай. Это важно.
Она вышла на улицу. Снег бил в лицо. Она шла быстро, потом медленнее, потом совсем медленно. Остановилась у остановки, подождала автобус.
На вокзале она была на следующий день, с рюкзаком и двумя сумками. Поезд уходил в двенадцать сорок. Она купила билет ещё три дня назад. Не потому что заранее всё планировала, просто что-то внутри знало, что так будет, и готовилось.
Денис прибежал на перрон за восемь минут до отправления. Без пальто, в пиджаке, в котором был на приёме. Запыхавшийся. Она увидела его ещё с платформы и не окликнула. Просто смотрела, как он идёт вдоль состава, заглядывает в окна.
Потом он увидел её. Остановился.
— Надя!
Она не вышла на перрон. Стояла у окна с той стороны и смотрела на него. Он что-то говорил, но через стекло не было слышно. Она видела его губы, видела, как он поднял руку.
Поезд тронулся медленно, и она смотрела на него, пока перрон не кончился.
Потом отвернулась и начала раскладывать вещи на полке.
Дома, в маленьком городке, было тихо и пахло снегом и деревом. Мама встретила её на пороге, ни о чём не спросила, только обняла. Брат гремел чем-то на кухне. За окном светлело небо.
Надежда перевелась на заочное отделение в феврале. Это заняло время и нервы, но в итоге получилось. Устроилась фельдшером в детскую поликлинику. Работа была тяжёлой и нередко неблагодарной, как и вся медицина, но дети ей нравились. Она умела с ними разговаривать, умела объяснять страшное нестрашными словами. Маленькие пациенты её помнили и радовались, когда она появлялась в кабинете.
Жизнь стала ровной. Не скучной, а именно ровной, как хорошая дорога: идёшь и знаешь, куда. Она сдавала сессии, ходила на дежурства, иногда ездила за грибами с мамой в воскресенье. Телефон она не выключала, но сообщений от Дениса не читала первое время. Потом начала читать, но не отвечала. Потом он перестал писать.
Прошёл год.
О том, что произошло за этот год в городе, она узнавала обрывками, из случайных разговоров. Говорили, что Денис Ланской расторг контракт с Ольгой Кречетовой и закрыл проект. Говорили, что он организовал что-то вроде благотворительного фонда. Детали были туманными и неточными, как обычно бывает с услышанным от третьих лиц.
Ольга, по слухам, вышла замуж. Говорили, что за человека с большими деньгами и малой душой, и что свадьба была очень красивой, с фотографиями в глянцевых журналах. Больше о ней не говорили ничего.
Лидия Ивановна поправилась. Это Надежда знала точно, потому что та написала ей сама, через месяц после того приёма. Написала коротко: «Спасибо. Я не умею этого говорить, но говорю». Надежда ответила: «Поправляйтесь». Больше они не переписывались.
В марте, когда снег начал таять и под ним показалась прошлогодняя трава, а поликлиника гудела от простуженных детей, к Надежде в кабинет без предупреждения вошёл Денис.
Она не удивилась. Может быть, потому что подобного рода встречи всегда происходят именно тогда, когда уже перестаёшь их ждать.
Он постарел немного. Или просто стал серьёзнее. Посмотрел на неё в белом халате, за маленьким столом с карточками пациентов, и ничего не сказал сразу.
— Откуда ты знал, где я? — спросила она.
— Твоя мама сказала.
Надежда подняла взгляд.
— Она не предупредила меня.
— Я просил не предупреждать. На всякий случай.
Она откинулась на спинку стула.
— Ладно. Что ты хотел?
Он достал из планшета несколько листов, положил перед ней на стол. Чертежи. Она посмотрела: здание, три этажа, просторные коридоры, большие окна, площадка рядом. Реабилитационный центр для детей. Подпись внизу говорила о районе, соседнем с её городком.
— Ты строишь это? — спросила она.
— Уже строю. Открытие в сентябре. Я хотел, чтобы ты знала.
— Зачем?
Он помолчал.
— Потому что это отношения матери и сына, семейные ценности, всё, что я должен был понять раньше. Потому что я целый год учился. Не архитектуре. Другому.
— Чему?
— Быть собой. Не маминым сыном, не Ольгиным партнёром. Собой.
Надежда смотрела на чертежи. Они были сделаны аккуратно и с любовью, это было видно даже человеку без архитектурного образования.
— Хорошая работа, — сказала она.
— Надя.
— Денис, подожди. Дай мне секунду.
Она встала, прошлась по маленькому кабинету. За окном капало с крыши, шумела улица. Ребёнок в коридоре что-то требовал от мамы громким голосом.
— Ты изменился? — спросила она, не оборачиваясь.
— Не знаю. Наверное. Я стал меньше бояться маму.
— Это уже что-то.
Она обернулась. Он смотрел на неё.
— Я не прошу вернуть всё как было, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты знала: то, что было, я не забыл. Ничего не забыл.
Надежда кивнула. Потом сказала:
— Я тоже.
В дверь постучали.
— У меня приём, — сказала Надежда.
— Я могу подождать?
Она немного помолчала.
— Подожди.
Через три часа они шли по городку вдоль реки, где лёд уже тронулся и вода была серой и живой. Он рассказывал про фонд, про то, как непросто было всё начать, про людей, которые помогли и которые отказали. Она слушала и иногда спрашивала что-то коротко. Это был разговор двух людей, которые давно знали друг друга и успели соскучиться, хотя ни тот ни другая этого вслух не произносили.
Семь месяцев спустя, в начале сентября, в этот же городок приехала Вера Степановна.
Надежда узнала об этом в тот же день, потому что мама позвонила сразу, как только та появилась у крыльца.
— Тут к нам пришла женщина, — сказала мама. — Говорит, что хочет тебя видеть. Очень воспитанная. Принесла цветы.
Вера Степановна сидела в маминой гостиной на диване, прямо и немного скованно. Она выглядела старше, чем Надежда её помнила. Или просто другой.
На коленях у неё лежала шаль. Тёмно-серая, с потёртыми краями. Та самая.
— Здравствуй, — сказала Надежда, войдя.
— Здравствуй. — Вера Степановна встала. — Я приехала сказать… — Она остановилась. — Нет. Я приехала попросить прощения. За всё.
Надежда молчала.
— За ужин. За приход в общежитие. За всё, что я сделала, чтобы ты ушла. — Вера Степановна смотрела на неё прямо, без отведённых глаз. — Я думала, что защищаю сына. Но я всю жизнь думала, что защищаю его, а на самом деле просто боялась. Боялась, что он выберет не то, что я выбрала бы. Что он окажется не таким, каким я его видела.
Она протянула шаль.
— Это досталось мне от матери. Она была простой женщиной, мать моя. Работала на фабрике. Я всю жизнь этого стыдилась. И когда увидела тебя, вот так сразу стала бояться, что ты напомнишь мне о ней. О том, от чего я так старательно убегала.
Надежда взяла шаль.
— Я всегда знала, что она красивая, — сказала она тихо.
Вера Степановна смотрела на неё. Потом отвернулась к окну, и плечи у неё чуть опустились.
— Я не умею просить прощения, — сказала она. — Никогда не умела. Но я прошу.
Мама в дверях неслышно вышла на кухню, и слышно было только, как гремит чайник.
— Хорошо, — сказала Надежда. — Я слышу вас.
Это не было «я прощаю». Это не было «всё в порядке». Это было другое, что-то среднее между принятием и осторожностью, между памятью и желанием двигаться дальше. Вера Степановна это, кажется, поняла. Кивнула. Опустилась снова на диван.
— Чай будете? — спросила мама из кухни.
Открытие реабилитационного центра было назначено на третью субботу сентября. Приехало много людей: местные чиновники, волонтёры, журналисты из районной газеты, несколько семей с детьми, которые уже числились в очереди на программу реабилитации. Денис стоял рядом с входом и что-то объяснял какому-то мужчине с блокнотом. Надежда пришла чуть раньше остальных и стояла в стороне, в осеннем пальто, и смотрела на здание.
Оно было красивым. Именно так, как и выглядело на чертежах, но живое, настоящее, с настоящими окнами и настоящей площадкой, где уже был положен мягкий резиновый покров. Она смотрела и думала, что хорошая работа всегда видна сразу, без объяснений.
Вера Степановна пришла тоже. Она нашла Надежду в толпе, встала рядом. Достала из сумки что-то, что оказалось маленькими шерстяными пинетками, связанными вручную, светло-жёлтыми.
— Рано ещё, наверное, — сказала она, не глядя на Надежду.
— Ещё четыре месяца, — ответила Надежда.
— Тогда успею и вторую пару.
Они стояли рядом и смотрели на здание. На голубое небо над крышей, на детей, которые уже залезли на площадку и что-то кричали оттуда. На Дениса, который обернулся и нашёл взглядом Надежду через всю толпу.
Она кивнула ему. Он кивнул в ответ.
Потом перевёл взгляд на мать. Та стояла прямо, с пинетками в руках, и смотрела прямо перед собой. Что-то в ней было другим, чем год назад. Не мягче, нет. Просто менее напряжённым. Как будто она наконец перестала держать что-то тяжёлое и только сейчас заметила, что руки устали.
Когда перерезали ленту и все зааплодировали, Надежда подумала, что настоящие семейные ценности, русская проза, жизненные истории — всё это не про то, что написано в книгах и журналах. Это просто то, что остаётся, когда убираешь всё лишнее. Когда перестаёшь притворяться и начинаешь делать.
Она не знала ещё, что будет дальше. Никто не знал. Это, наверное, и есть самое честное в любой жизни: ты делаешь шаг, и потом ещё шаг, и не знаешь, куда именно придёшь. Только надеешься, что это окажется правильным местом.
Вера Степановна повернулась к ней.
— Ты голодная? — спросила она.
— Немного.
— Там, я видела, накрыт стол.
— Тогда пойдёмте.
Они пошли через толпу к столам, и Вера Степановна впервые за всё это время взяла её под руку. Ненадолго, только пока шли по неровной дорожке. Потом отпустила.
Но взяла.
