Переговоры закончились в половине седьмого. Нотариус сложил бумаги в папку, пожал руку, сказал что-то вежливое, и Катерина Андреевна Соловьёва вышла на улицу, не застегнув пальто.
Декабрь ударил сразу. Мокрый снег, фонари в жёлтом мареве, запах выхлопов и жжёного каштана от тележки на углу. Водитель Гриша стоял у машины, смотрел в телефон и поднял глаза, только когда она подошла вплотную.
— Домой? — спросил он.
— Нет. К Покровской церкви.
Гриша не переспросил. Он работал с ней четыре года и давно усвоил, что после трудных дней она ездит туда, а не домой. Не потому что верующая в строгом смысле. Просто там было тихо, и батюшка отец Михаил никогда не лез с расспросами.
Пока ехали, она смотрела в окно. Город готовился к Новому году кое-как, без особого рвения: гирлянды на столбах местами не горели, ёлка на центральной площади стояла, но огни на ней мигали с перебоями, как старый холодильник. На заднем сиденье лежала папка с договором. Три клиники уходили к новым партнёрам. Не навсегда, на реструктуризацию. Юрист говорил, что это умно. Она и сама понимала, что умно. Всё равно было муторно.
Телефон пикнул. Сообщение от Димы, от сына.
«Ма, мы выиграли. Я в финале. Дима.»
Она невольно улыбнулась. Девять лет, а уже подписывает сообщения именем, как взрослый. Боксёрский турнир, декабрьский, районный. Он готовился два месяца, ложился спать в десять, не ел сладкого до соревнований и держался с таким серьёзным видом, что тренер Семёныч говорил: «У вас не мальчик, Катерина Андреевна, у вас маленький стоик».
Она написала в ответ: «Умница. Горжусь тебя. Буду не поздно».
Дима остался с Надей, домработницей, которую Катерина Андреевна нашла три года назад по объявлению и которая оказалась именно тем человеком, каким представлялась: надёжной, немногословной, любившей готовить борщ и читать Диме вслух Носова.
Машина остановилась у ограды. Церковь стояла в глубине маленького двора, отгороженного от улицы чугунными прутьями. Снег здесь лежал ровнее, деревья были старые, липы, и сквозь голые ветки светил фонарь, один, тёплый.
— Жди, — сказала она Грише. — Я недолго.
Служба давно кончилась. Свечной запах, тишина, пара старушек в дальнем углу. Катерина Андреевна поставила свечу, постояла у иконы, ни о чём особенном не думая. Это и было нужно. Просто постоять, чтобы голова перестала считать проценты и просчитывать варианты.
Отец Михаил возник сбоку, как всегда неслышно. Невысокий, с бородой, которая седела неравномерно, клочками, в тёмном подряснике.
— Катерина Андреевна. Давно не были.
— Две недели.
— Для вас это давно. — Он помолчал. — Что-то случилось?
— Деловое. Всё нормально.
— «Нормально» у вас звучит как «не спрашивайте».
Она посмотрела на него. Отец Михаил умел замолчать именно в тот момент, когда другой человек продолжал бы давить.
— Я боюсь, что стала чёрствой, — сказала она неожиданно для себя. — Я подписала сегодня бумаги, от которых у меня должно было сердце болеть. А оно не болело. Я просто считала цифры.
— Это не чёрствость, — сказал он. — Это усталость. Разница есть.
— Вы всегда находите оправдание.
— Я нахожу разницу. Оправдание вам не нужно. — Он поправил что-то на подсвечнике. — Чёрствый человек не замечает, что стал чёрствым. Вы замечаете. Значит, вы просто устали.
Она простояла ещё минут двадцать. Потом поблагодарила отца Михаила, вышла.
Двор был пуст, только у ограды, там, где цепь сходилась с калиткой, стояла женщина. Точнее, стояла фигура. Тёмное пальто, когда-то, видимо, хорошее, но теперь с оторванными пуговицами и заменёнными булавками, ниже колена, мешком. Резиновые галоши, не по размеру большие, из-под пальто торчали чулки в катышках. Голова замотана платком так плотно, что лица почти не было видно, только нос, острый, красный от холода.
Женщина стояла прямо. Не сутулилась, не опиралась на ограду. Это было странно для нищенки, слишком прямая спина, слишком намеренная неподвижность.
Катерина Андреевна полезла в карман. Там было несколько купюр, она брала с собой мелкие для свечей. Достала пятисотку, подошла.
— Возьмите, пожалуйста.
Женщина подняла голову.
Катерина Андреевна не сразу поняла. Мозг сначала отказался. Потом сложил детали: форма носа, линия бровей, то, как этот человек смотрит, не снизу вверх, как смотрит человек, принимающий подаяние, а прямо, с привычкой смотреть сверху вниз, которая въелась так глубоко, что не ушла даже с галошами и платком.
Галина Петровна Вересова. Бывшая свекровь.
Пятисотка застыла в воздухе между ними.
Старуха, потому что это теперь была старуха, не отводила глаз. Катерина Андреевна не могла понять: узнала её Галина Петровна или нет. Взгляд был пустой, как бывает у очень замёрзших людей, когда думать уже трудно.
— Возьмите, — повторила Катерина Андреевна.
Рука в обтрёпанной перчатке, без двух пальцев, медленно взяла купюру. Пальцы были синими.
Катерина Андреевна развернулась и пошла к машине.
— Садитесь, — сказала она Грише.
— Домой?
— Да. — Она закрыла дверь. — Нет. Подождите.
Гриша привычно промолчал.
Катерина Андреевна смотрела в лобовое стекло, на котором таял мокрый снег. За ограду было видно: фигура у ворот не двигалась. Стояла прямо. Это прямая спина не давала покоя.
Десять лет. Десять лет это имя не произносилось. Не потому что она боялась. Просто оно было как занозка в том месте, куда не достанешь: если не трогать, не болит.
«Уезжай,» — сказал внутренний голос. Не злой, не жестокий. Спокойный, деловой голос человека, который умеет принимать решения. «Ты ей ничего не должна. Это называется последствия. Это называется жизнь».
Она почти сказала Грише «едем». Слово уже было в горле.
Вместо этого она вспомнила, что говорил отец Михаил в другой раз, не сегодня, раньше, когда она спрашивала его, надо ли прощать тех, кто не заслуживает.
«Милосердие к недостойным,» — сказал он тогда. «Это труднее всего. И это единственное, что меняет того, кто прощает, а не того, кому прощают».
Она тогда сказала «красиво звучит» и уехала. И не думала об этом. А сейчас вспомнила.
— Гриша, развернитесь.
— Куда едем?
— Сначала туда. — Она кивнула на ворота. — Подождите за углом, я выйду.
Она вышла и пошла обратно к ограде. Женщина у ворот не ушла. Стояла.
— Галина Петровна, — сказала Катерина Андреевна.
Молчание. Долгое.
— Вы узнали меня? — спросила Катерина Андреевна.
— Узнала, — сказала старуха. Голос был хриплым, но интонация, интонация была той же. Чуть в сторону, не глядя прямо. — Можете не беспокоиться. Я ничего не прошу.
— Я знаю, что не просите. Вы никогда ничего не просили. Вы всегда только брали.
Пауза.
— Вам незачем здесь стоять, — сказала старуха. — Идите.
— Вы давно на улице?
— Это не ваше дело.
— Ваши пальцы синие. — Катерина Андреевна смотрела на неё. — Когда вы ели последний раз?
— Идите, Катерина. Вы добились своего. Вы довольны? Смотрите. Смотрите хорошо.
— Я не для того вернулась.
Старуха наконец посмотрела на неё, прямо, с вызовом, который уже ни на что не опирался, просто рефлекс.
— Тогда зачем?
Катерина Андреевна и сама не знала, как ответить. Поэтому сказала просто:
— Идите к машине.
— Я никуда не пойду.
— Галина Петровна, у вас синие пальцы и мороз пять градусов. Я не собираюсь с вами спорить. Идите к машине.
— Я не возьму от вас…
— Вы уже взяли пятьсот рублей. Это уже состоялось. Идите.
Что-то во второй женщине качнулось. Не гордость, нет. Гордость выстояла бы. Что-то физическое, что-то в ногах. Она, кажется, стояла здесь уже давно.
Катерина Андреевна взяла её под локоть. Старуха не отстранилась. Это само по себе было ответом.
Гриша, завидев их, вышел и открыл заднюю дверь. Лицо у него было профессионально бесстрастным, но Катерина Андреевна заметила, как он мельком посмотрел на галоши.
— Едем в «Сибирские пельмени» на Лесной, — сказала она.
— Я не ем пельмени, — сказала Галина Петровна.
— Сейчас едите.
В машине было тепло. Старуха сидела прямо, держала платок, запах от неё был тяжёлый, сырой, уличный. Катерина Андреевна смотрела в окно.
— Как давно? — спросила она через несколько минут.
— Что «как давно»?
— Улица.
Молчание.
— Третий месяц, — сказала наконец Галина Петровна, тихо, без всякой интонации.
Пельменная на Лесной была самая обычная: пластиковые столики, меню на доске, запах теста и бульона. Народу мало, будний вечер. Девушка за стойкой скользнула взглядом по старухе и отвела глаза.
Катерина Андреевна взяла два места в углу, подальше. Подошла к стойке, заказала две порции пельменей, бульон, хлеб, чай.
Галина Петровна сидела, не снимая пальто. Руки держала на коленях. Катерина Андреевна напротив, разглядывала её без стеснения. Та не возражала.
Лицо за десять лет изменилось до неузнаваемости, и в то же время узнавалось немедленно. Те же скулы, та же линия рта. Но кожа стала серой, глаза запали, под глазами, синевато. На виске был небольшой порез, зажившой, но плохо.
— Вы в порядке? — спросила Катерина Андреевна.
— Вы имеете в виду физически?
— Да.
— Более или менее.
Принесли еду. Галина Петровна посмотрела на тарелку, потом подняла ложку. Ела медленно, с той усилием, которое заметно, когда человек голоден, но старается не показывать.
Катерина Андреевна свою порцию почти не трогала. Пила чай.
— Расскажите, — сказала она.
— Зачем вам это?
— Просто расскажите.
Долгая пауза. Галина Петровна ела. Потом отложила ложку.
— Геннадий умер шесть лет назад. Сердце. Он давно болел, но я думала… — она остановилась. — Я думала, что всё под контролем. Бизнес держался на нём, я только считала, что держится на мне. После него выяснилось, что долгов было столько, что… — Она покачала головой. — Два года разбирались. В итоге осталась квартира на Садовой и пенсия. Думала, хватит.
— А Андрей? — спросила Катерина Андреевна.
Имя далось легко, она сама удивилась. Просто имя.
Галина Петровна посмотрела в сторону.
— Андрей… — Она взяла хлеб, долго держала в руках. — Он после развода… не сразу. Сначала казалось, что ничего. Работал, женился потом. Но эта женщина его… в общем, они расстались через два года. А потом он… попал в неприятности. Драка в баре. Кто-то пострадал, серьёзно. Ему дали три года.
Катерина Андреевна ничего не сказала.
— Это было четыре года назад. После освобождения он ко мне не пришёл. Я узнала через знакомых, что он в другом городе. Не звонит. — Голос был ровным. Слишком ровным. — Он меня не простил. За то, что я его использовала, я думаю. Он сам так говорил, в последний раз, когда мы виделись. «Ты мной управляла всю жизнь, мать. Ты из меня человека не вырастила, ты инструмент вырастила».
Тишина. За соседним столиком двое мужчин что-то обсуждали вполголоса.
— Квартиру на Садовой я потеряла два года назад. Пришли люди, предложили переоформить на другой адрес, что-то с управляющей компанией, я не разобралась, поставила подписи. Адвокат потом сказал, что это была стандартная мошенническая схема, что таких случаев много, но что вернуть практически нереально. — Она взяла чашку с чаем, обхватила двумя руками. Погрелась. — Пенсию я не получаю, потому что потеряла документы. Нужно восстанавливать, это долго. Я пробовала, но одна…
— Одна тяжело, — сказала Катерина Андреевна.
— Да.
Они помолчали.
— Где ночуете? — спросила Катерина Андреевна.
— По-разному. Есть теплотрасса на Строительной. Там несколько человек, они меня не трогают. Иногда сантехник из соседнего подвала пускает, у него каморка. Добрый человек, пьющий, но добрый.
— Здесь давно?
— В этом районе? Месяц. Я здесь была раньше, знала эту церковь. Геннадий её строил, вернее, на строительство жертвовал. Мы ходили на освящение. — Она осеклась. — Смешно, да? Прийти к церкви, которую твой муж строил, просить подаяния.
— Ничего смешного нет.
— Не жалейте меня.
— Я не жалею, — сказала Катерина Андреевна. — Я просто слушаю.
Галина Петровна посмотрела на неё. В первый раз, кажется, по-настоящему посмотрела, не с вызовом и не с пустотой.
— Вы изменились, — сказала она.
— Десять лет прошло.
— Нет. Не только поэтому. Вы… — Она покачала головой, не договорила.
Официантка убрала тарелки. Принесла ещё чаю, Катерина Андреевна попросила.
— Галина Петровна. — Она подождала, пока та поднимет голову. — Вы думаете о том ребёнке?
Долгая пауза. Очень долгая.
— Каждый день, — сказала старуха тихо. — Каждый день, с тех пор как Геннадий умер и Андрей от меня ушёл. Когда было чем заняться, я… заглушала. А потом заглушать стало нечем. И осталось только это.
— Что «это»?
— То, что я сделала. — Голос почти не звучал. — Я велела убить ребёнка. Я его не хотела. Я думала, что она тебя… что вы недостаточно хороши. Что мой сын заслуживает другого. Что у вас не было ни происхождения, ни денег. Я придумала себе объяснение, что защищаю сына. Но это была ложь. Я просто не хотела делиться властью.
Катерина Андреевна слушала.
— Я думаю о нём каждую ночь, — продолжала Галина Петровна. — Я не знаю, был бы это мальчик или девочка. Я не знаю, на кого похожий. Мне снится… в общем, снится. Я считаю себя причастной к тому, что не дала ему появиться на свет. Я его ношу с собой.
Тишина.
Катерина Андреевна смотрела на свою чашку. Внутри что-то происходило, что-то, для чего не было точного слова. Не торжество. Не удовлетворение. Что-то похожее на то, как чувствуешь, когда долго несла тяжёлое и можно наконец опустить.
— Галина Петровна, — сказала она. — Я не сделала того, что вы велели.
Тишина стала другого качества.
Старуха не шелохнулась. Только чашка в руках слегка качнулась.
— Что?
— Я не сделала аборт. Я уехала из города. Я родила сына.
Галина Петровна смотрела на неё.
— Вы…
— Его зовут Дмитрий. Дима. Ему девять лет. В этом году пошёл в третий класс. Занимается боксом и математическим кружком. Сегодня вышел в финал турнира.
Пауза. Долгая, как вдох перед прыжком.
— Он похож на Андрея? — спросила Галина Петровна еле слышно.
— Внешностью. Характером в меня. Упрямый, не отступает, когда решил что-то. И очень смешливый. Андрей никогда не умел смеяться вот так, знаете, до слёз, от ерунды. А Дима умеет.
Галина Петровна опустила голову.
То, что произошло дальше, Катерина Андреевна не ожидала, хотя потом, анализируя, поняла, что должна была.
Старуха сползла со стула. Медленно, тяжело, со стуком галош о пластиковый пол, опустилась на колени. Прямо в пельменной, у столика у окна.
— Катерина, — сказала она. Голос был странным, будто его давно не использовали для такого. — Катерина, простите меня. Я знаю, что это пустые слова. Я знаю, что я не заслуживаю. Но я прошу. Простите меня. За всё. За то, что выгнала. За вокзал, я знаю про вокзал, Андрей в пьяном виде рассказал однажды, что вы ночевали на вокзале, я тогда решила, что так и надо. Простите. За ребёнка. За то, что я думала, что имею право.
Официантка остолбенела у стойки.
— Встаньте, — сказала Катерина Андреевна.
— Нет, я…
— Встаньте, пожалуйста. — Голос был спокойным. — Вставать с колен тяжело в вашем возрасте, вы застудите ноги. Встаньте.
Она встала, с трудом. Катерина Андреевна не помогла, потому что поняла: старуха не хотела помощи именно сейчас. Это было важно. Встать самой.
Галина Петровна снова оказалась на стуле. Лицо у неё было мокрым. Она не вытирала, просто сидела.
— Простите, — повторила она. Уже тихо, просто.
Катерина Андреевна помолчала.
— Хорошо, — сказала она.
Не «я прощаю вас», не «конечно» и не «всё в прошлом». Просто «хорошо». Потому что ничего другого не подбиралось.
Они допили чай. Официантка сделала вид, что ничего не заметила, принесла счёт, Катерина Андреевна заплатила.
На улице Галина Петровна остановилась.
— Что теперь? — спросила она. Тот же вопрос, который она не могла не задать, и оба это понимали.
— Теперь вам нужно вымыться, — сказала Катерина Андреевна. — И нормально поспать. Остальное потом.
— Я не прошу…
— Я слышала уже. Пойдёмте к машине.
Гриша, увидев их, снова открыл дверь. На этот раз он не смотрел на галоши.
— В баню на Речной, — сказала Катерина Андреевна. — Ту, что с номерами.
Баня на Речной улице работала до полуночи. Катерина Андреевна бывала здесь иногда, знала администратора, Ларису, крупную женщину с золотой чёлкой.
— Катерина Андреевна, — сказала Лариса. — Давно не заходили.
— Нам нужен номер. На два часа. Только помыться.
Лариса мельком посмотрела на Галину Петровну. Лицо её ничего не выразило, но Катерина Андреевна поняла, что та всё оценила.
— Второй номер свободен, — сказала Лариса. — Я сейчас полотенца принесу свежие.
В номере была маленькая предбанник с диваном, парная и душевая. Катерина Андреевна не пошла в парную. Она принесла из машины пакет, который собирала на ходу: попросила Гришу остановиться у круглосуточной аптеки. Купила шампунь, специальный, от паразитов. Гель для тела. Расчёску. Ножницы. Крем для рук и ног.
Галина Петровна смотрела на пакет.
— Я справлюсь сама, — сказала она.
— Хорошо.
Но через десять минут позвала, тихо, из душевой. Катерина Андреевна вошла. Старуха стояла у раковины, смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале.
— Я не могу расчесать, — сказала она. Тихо, с усилием. — Там… спутались. Сильно.
Катерина Андреевна взяла расчёску. Встала сзади.
Волосы были седые, длинные, спутанные в колтун ближе к затылку. Пришлось работать методично, снизу вверх, распутывая аккуратно. Галина Петровна стояла прямо, не делала звуков, только один раз, когда было особенно больно, слегка напряглась.
Это было странно. Стоять вот так, расчёсывать волосы женщине, которая когда-то выбросила её из своей жизни так же небрежно, как выбрасывают испорченную вещь. Не странно в смысле «невозможно». Просто странно, несовместимо с тем, что должно было быть.
А что должно было быть? Торжество? Катерина Андреевна попыталась найти в себе хоть что-то торжествующее и не нашла. Была усталость. И было то, другое, которое она заметила ещё в пельменной: ощущение, что что-то, наконец, опускается на пол.
Она работала шампунем. Специальным, методично, по инструкции: нанести, подождать двадцать минут, смыть. Потом обычным. Галина Петровна молчала.
— У меня было шесть человек в подчинении, — сказала она вдруг.
Катерина Андреевна не ответила, только продолжала.
— Я сорок лет работала. Начинала машинисткой. Потом бухгалтером. Геннадий занимался торговлей стройматериалами, я вела финансы. Мы построили с нуля. Помню, как ели на работе, потому что нечего было домой везти. Помню, как в первый раз купили нормальную машину, Геннадий плакал, взрослый мужчина, он плакал. — Она помолчала. — Я думала, что всё это Андрею. Для него. Чтобы ему не надо было начинать с нуля. А получилось, что я ему не дала вообще ничего, кроме стартовых условий. Он не умел ничего. Ни зарабатывать, ни проигрывать. Ни дружить, ни любить. Я думала, что строю ему жизнь, а я ему жизнь не давала. Я её строила вместо него.
Катерина Андреевна ополоснула голову.
— Вытирайтесь, — сказала она.
Пока Галина Петровна вытирала волосы, Катерина Андреевна вышла к Грише.
— Гриша, мне нужно в «Пятёрочку» или «Магнит», что ближе. Или в любой магазин с одеждой.
— На Речной есть «Глория», — сказал он. — До полуночи работают.
— Поезжайте туда, возьмите: куртку зимнюю, тёплую, размер… — Она прикинула. — Пятьдесят второй, наверное. Брюки, свитер, нижнее бельё, носки шерстяные. Ботинки, сорок первый. Вот деньги.
Гриша взял деньги без вопросов. Уехал.
Когда Катерина Андреевна вернулась в номер, Галина Петровна сидела на диване в предбаннике, завёрнутая в полотенце. Волосы были влажными, расчёсанными. Без платка, без пальто, она выглядела другой. Меньше. Просто пожилая женщина, которой уже за семьдесят, с усталыми глазами и хорошей осанкой.
Катерина Андреевна села рядом.
— Гриша привезёт одежду. Потом я отвезу вас в квартиру. Там пусто, там жила моя сотрудница, она месяц назад переехала. Постельное бельё есть, чайник есть, из еды ничего, но до утра ничего страшного.
— Катерина…
— Подождите. Дайте договорю. — Она повернулась. — Завтра я позвоню своему юристу. Он начнёт процедуру восстановления документов. Это займёт время, но это реально. Пенсию оформим. Дальше посмотрим.
Галина Петровна смотрела на неё.
— Почему? — спросила она.
— Потому что… — Катерина Андреевна замолчала. Попыталась найти нечестный, красивый ответ и не нашла. — Потому что я могу. И потому что иначе это осталось бы со мной. Вы понимаете?
— Я понимаю, — сказала Галина Петровна тихо.
— Я не герой. Я не образец. Мне было неприятно к вам подходить у ограды. Мне хотелось уехать. Я почти уехала.
— Что вас остановило?
Катерина Андреевна подумала.
— Ваша спина, — сказала она. — Вы стояли прямо.
Галина Петровна поняла это, кажется.
— Условия, — сказала Катерина Андреевна. — У меня есть условия. Вы имеете право знать.
— Говорите.
— Если хотя бы раз я почувствую, что вы снова начали думать, что имеете право мне что-то указывать, давить, что-то требовать, я прекращаю всё в ту же минуту. Не потому что жестоко. Потому что я честный человек и говорю вам об этом сейчас, а не потом.
— Понимаю.
— Вы уверены? Потому что это против вашей природы. Я вас знаю.
— Знали, — сказала Галина Петровна.
Катерина Андреевна чуть наклонила голову.
— Может быть.
Они помолчали. Снаружи было слышно, как в коридоре кто-то прошёл, хлопнула дверь.
— Дима, — произнесла Галина Петровна. Просто произнесла, без вопроса.
— Да.
— Можно я… — Она не закончила. — Нет. Нельзя. Я понимаю, что нельзя. Я просто хотела… я не прошу. Я знаю, что это не моё право.
— Не сейчас, — сказала Катерина Андреевна.
Галина Петровна посмотрела на неё.
— Не «нет»?
— Не «сейчас». — Катерина Андреевна встала. — Ключи от квартиры я вам оставлю. Деньги на неделю тоже. Телефон простой, с моим номером, я куплю по дороге. Если что-то случится, звоните. Если захотите пропасть, это ваш выбор. Я не буду искать.
— Не пропаду, — сказала Галина Петровна.
— Не знаю. Надеюсь.
Вернулся Гриша с пакетами. Принёс куртку синюю, тёплую, пуховую. Свитер серый, брюки чёрные. Ботинки на меху. Нижнее бельё, носки.
— Угадал с размером? — спросила Катерина Андреевна.
— Я спросил продавца, — сказал Гриша. — Описал примерно.
Галина Петровна смотрела на пакеты, потом на Гришу, потом на Катерину Андреевну.
— Вы научились принимать помощь? — спросила Катерина Андреевна.
— Нет, — сказала та честно.
— Учитесь.
Пока Галина Петровна одевалась, Катерина Андреевна вышла в коридор, позвонила в круглосуточный магазин мобильных телефонов: их сеть клиник держала корпоративный договор, и ей продали простой кнопочный аппарат за двадцать минут. Потом позвонила в квартиру на Солнечной: там жила до недавнего времени Рита, старший администратор, переехавшая к мужу. Ключи у Катерины Андреевны были, и коммунальные платежи шли через управляющую компанию.
Квартира была маленькая, однушка, на четвёртом этаже панельного дома. Ничего особенного. Кровать, стол, два стула, диван. Горячая вода, тепло.
Когда Галина Петровна вышла в новой одежде, это снова была другая женщина. Не та, что стояла у ограды, и не та, что плакала в пельменной. Что-то третье, без названия пока.
— Хорошо, — сказала Катерина Андреевна. — Едем.
В машине Галина Петровна сидела и смотрела в окно. Город проплывал мимо: огни, снег, мокрые тротуары, новогодние гирлянды. На перекрёстке стояла живая ёлка перед торговым центром, вся в мишуре.
— Ему девять, — сказала Галина Петровна вдруг.
— Да.
— Это значит…
— Это значит, что в декабре ему будет десять. Юбилей.
Пауза.
— Как он относится к математике? — спросила Галина Петровна.
Катерина Андреевна посмотрела на неё.
— Зачем вам это?
— Геннадий в детстве тоже любил математику. Я просто подумала…
— Дима занимается в кружке при университете. Они там решают олимпийские задачи. Он говорит, что это как разгадывать секреты. — Она помолчала. — Я рада, что вы спросили. Но не сейчас. Не сегодня всё сразу.
— Я понимаю.
— Нет ещё. Но, может быть, поймёте.
Квартира на Солнечной оказалась там, где она и должна была быть. Четвёртый этаж, без лифта. Катерина Андреевна поднялась вместе с Галиной Петровной, открыла дверь, включила свет.
Маленькая прихожая. Запах нежилья, немного. В холодильнике ничего, только сода на полке. Катерина Андреевна открыла шкаф: там были Ритины старые вещи, несколько свитеров, юбка, толстые домашние носки.
— Бельё в этом шкафу. Чистое. — Она показала. — Чайник вот. Если нужна кружка, в этом ящике. Я оставлю деньги вот здесь, на подоконнике. И телефон.
Она положила конверт. Телефон рядом. Записала свой номер на бумаге, положила туда же.
— Если ночью станет плохо с сердцем или ещё что-то, звоните. Не мне, сначала скорую. Потом мне.
— Хорошо, — сказала Галина Петровна.
Она стояла посреди маленькой гостиной в новой синей куртке, которую не сняла, и смотрела на деньги на подоконнике.
— Я верну, — сказала она. — Когда будет пенсия, я верну.
— Не нужно.
— Мне нужно. — Она подняла голову. — Мне нужно, чтобы это был не подарок. Мне нужно отдать.
Катерина Андреевна посмотрела на неё.
— Хорошо, — сказала она. — Договорились.
У двери она остановилась. Повернулась.
— Галина Петровна.
— Да.
— Спать ложитесь. Завтра много всего надо будет решать. Сегодня спать.
— Катерина. — Голос остановил её уже в дверях. — Я хочу сказать… я не умею… — Старуха замолчала, потом всё же договорила: — Спасибо. Это слово мало. Но у меня нет другого.
Катерина Андреевна кивнула.
— Мало, — согласилась она. — Но хватит.
Она закрыла дверь.
На лестнице было холодно, пахло кошками и штукатуркой. Четыре пролёта вниз. На первом этаже горела одна лампочка из трёх, остальные мигали. Она толкнула дверь, вышла на улицу.
Мороз ударил с размахом: декабрь не церемонился. Она остановилась на ступеньке. Подняла голову. Неба не было видно, только снеговые тучи и жёлтое зарево города.
И вот тут, на этой ступеньке, в половине двенадцатого, в декабре, она почувствовала что-то, чему не подобрала слова ни тогда, ни потом, когда несколько раз пыталась это описать. Не лёгкость, это слишком просто. Что-то такое: будто давно скрипел зуб, тихонько, фоном, и перестал.
Она не простила Галину Петровну ради Галины Петровны. Это важно было понять. Та история, десятилетней давности, с вокзалом и мытьём полов и страхом за ребёнка: та история существовала сама по себе, и не было в мире ничего, что её отменило бы. Никакие колени на полу пельменной. Никакие слёзы.
Но пока та история лежала в ней как камень, она, Катерина Андреевна Соловьёва, несла этот камень. Одна. Десять лет.
Можно было нести дальше. Она умела. Но можно было и не нести.
Телефон завибрировал.
«Ма, ты скоро? Надя говорит что уже поздно но я не сплю. Дима.»
Она улыбнулась. Снова подписал.
«Еду, — написала она. — Через полчаса дома. Спи, Дим».
«Я подожду».
«Нет, спать. Завтра расскажешь про турнир».
«Ладно. Ма?»
«Что?»
«Ты в порядке?»
Она посмотрела на это сообщение. Девятилетний мальчик в половине двенадцатого спрашивает, в порядке ли она. Когда-то, год назад, он вдруг начал это спрашивать. Она не знала, откуда это в нём: то ли природное, то ли услышал где-то, то ли просто умел видеть её усталость.
«В порядке, — написала она. — Всё хорошо. Иди спать».
Она подошла к машине. Гриша стоял рядом, поднял воротник.
— В порядке? — спросил он.
— Домой, Гриша, — сказала она.
— Понял.
Он открыл дверь. Она садилась и в последний раз посмотрела на тёмные окна четвёртого этажа. Одно из них было Ритиной бывшей квартирой. Свет там не горел.
Потом горел. Кто-то включил. Прямоугольник жёлтого света в тёмном фасаде.
Она отвернулась. Машина тронулась.
За спиной осталась квартира на Солнечной, с конвертом на подоконнике и кнопочным телефоном и старухой в новой синей куртке. Осталось всё то, что было десять лет назад. И все вопросы, которые не имели ответа: получится ли из этого что-нибудь, или старуха сломается снова, или исчезнет, или вернётся к своей природе. Неизвестно.
Это было нормально. Неизвестно.
Катерина Андреевна откинулась на спинку сиденья. Город ехал мимо, декабрьский, в гирляндах и снегу. На светофоре рядом остановилась машина с включённой музыкой, что-то весёлое, новогоднее. Потом уехала.
Через восемь минут она будет дома. Откроет дверь, и Дима, который обещал спать, конечно, не будет спать, выйдет в коридор в пижаме с медведями, которую он уже почти вырос из неё, но отказывается выбрасывать, потому что привязался. Скажет что-нибудь серьёзное, деловое, про турнир, про финал, про соперника, у которого хук правый лучше, но стойка открытая. И она скажет «умница», и обнимет его, и он немного поупирается для виду, а потом не поупирается, потому что всё-таки ещё девять лет, всё-таки ещё немного.
А потом они попьют чай. Надя наверняка оставила на плите.
И больше ничего особенного.
Она закрыла глаза.
Машина ехала домой.
