— Мам, ну ты же понимаешь, что это горящий тур. Такие вещи не ждут. Вылет в пятницу, представляешь? В пятницу утром. Мы с Серёжей уже всё решили.
Галина Фёдоровна стояла у кухонного окна и смотрела на коробку с тортом, которую Юлия поставила на стол без спроса, прямо поверх газеты. Торт был из тех, что продают у кассы в универсаме, в прозрачной пластиковой упаковке с розовой наклейкой. Не то чтобы это имело значение. Просто она заметила.
— Юля, подожди. Давай я чайник поставлю, и мы спокойно поговорим.
— Некогда спокойно, мам. Я тебе объясняю: вылет в пятницу. Сегодня вторник. У нас три дня. Ты побудешь с мальчиками десять дней, они тихие, ты же знаешь. Дима уже большой, помогать будет.
Галина Фёдоровна повернула ручку газовой плиты. Огонь вспыхнул с тихим хлопком и успокоился ровным синим кольцом. Она поставила чайник и не торопилась оборачиваться. Ей нужна была хотя бы минута. Одна минута, чтобы собраться.
За окном ехал автобус. На подоконнике стояли три горшка с фиалками, которые она разводила уже лет пять, со времён, когда ещё работала в бухгалтерии. Крайняя, с тёмно-фиолетовыми цветами, расцвела буквально три дня назад. Галина Фёдоровна каждое утро смотрела на неё и радовалась. Такая маленькая, незначительная радость. Но своя.
— Мама, ты слышишь меня вообще?
— Слышу, Юля. Слышу.
Она обернулась. Дочь сидела за столом, уже расстегнув пальто, и смотрела на неё с тем выражением, которое Галина Фёдоровна знала с тех пор, как Юлии было лет двенадцать. Нетерпение пополам с уверенностью, что всё будет так, как она решила. Красивая женщина, тридцать два года, каблуки, помада. И этот взгляд.
— Юля, я не смогу в эту пятницу. У меня планы.
В кухне стало тихо. Даже чайник ещё не начал греметь.
— Какие планы, мам? — Юлия сказала это медленно, как будто переспрашивала на иностранном языке. — Ты же на пенсии. У тебя каждый день свободный.
— Вот именно. Каждый день свободный. И в субботу я уезжаю в Кисловодск.
Юлия моргнула.
— Куда?
— В Кисловодск. В санаторий. Я взяла путёвку два месяца назад. Двенадцать дней, полное питание, процедуры. Нарзанные ванны, прогулки по парку. Я давно хотела, и вот наконец.
— Ты серьёзно? — Голос у Юлии изменился. Не стал злым, нет. Стал каким-то плоским, как будто она пыталась удержать что-то внутри.
— Серьёзно. Путёвка оплачена. Поезд в субботу утром.
Чайник начал тихонько гудеть. Галина Фёдоровна достала из шкафчика две кружки, пакетики с чаем, блюдце под пакетики. Руки двигались сами, привычно, пока голова была совсем в другом месте. Она ждала. Знала, что сейчас что-то начнётся.
— Мам, ты понимаешь, что мы с Серёжей не были в отпуске три года? Три года. У него работа, у меня мальчики, и вот наконец появился шанс. Горящий тур, Турция, отель четыре звезды, за такие деньги это просто невозможная удача. А ты говоришь, что едешь в какой-то санаторий.
— Не в какой-то, а в «Горный родник». Очень хороший санаторий, между прочим.
— Мам!
— Юля, я слышу тебя. Я понимаю, что вы устали и хотите отдохнуть. Это правильно, вы должны отдыхать. Но я тоже хочу отдохнуть. Я тоже устала. И путёвка уже куплена.
— А мальчики? Ты вообще подумала о мальчиках?
Вот оно. Галина Фёдоровна поставила кружки на стол и посмотрела на дочь. Дима и Коля. Восемь и одиннадцать лет. Она их любила так, как умеют любить только бабушки, то есть без условий и без дна. Она помнила запах их головы, когда они были совсем маленькими. Помнила, как Коля в три года называл её «баба Галя» и тянулся за конфетой, а Дима всегда был серьёзным и немного похожим на Сергея. Она любила их. Это было не под вопросом.
Но вопрос был в другом.
— Дима и Коля прекрасно знают, где находится школа, — сказала Галина Фёдоровна. — Дима в шестом классе. Коля в третьем. У них есть папа, есть соседка тётя Нина, которая, я знаю точно, готова посидеть за небольшую плату. Есть, в конце концов, бабушка Тамара со стороны Серёжи.
— Тамара Викторовна на даче! — Юлия слегка повысила голос. — Она не поедет в город ради десяти дней, ты же знаешь. А тётя Нина ненадёжная, она сама говорила, что у неё спина.
— Я понимаю. Но это не значит, что всегда и во всём должна помогать только я.
Юлия смотрела на неё секунды три. Потом встала. Пальто зашуршало, стул отодвинулся с неприятным звуком по линолеуму.
— Значит, так, — сказала она. — Значит, санаторий важнее внуков. Я поняла. Я запомнила.
— Юля, не надо так.
— Как, мам? Как надо? Ты говоришь мне, что твои нарзанные ванны важнее того, что твои внуки останутся без присмотра. Ты говоришь, что тебе всё равно.
— Я не говорю, что мне всё равно.
— А что ты говоришь? — Голос у Юлии снова стал плоским, и в этой плоскости было что-то хуже крика. — Ты говоришь «нет». Ты говоришь «нет» первый раз в жизни. И это прямо сейчас, когда нам это нужно больше всего. Поздравляю, мам. Поздравляю с пенсией.
Она застегнула пальто. Торт так и остался стоять на столе в своей пластиковой упаковке. Юлия даже не посмотрела на него. Прошла в коридор, Галина Фёдоровна слышала, как она обувается, как что-то упало, наверное сумка с вешалки.
— Юля, выпей хотя бы чаю.
— Не надо мне чаю.
Входная дверь хлопнула. Не очень сильно, но и не тихо. Именно так, чтобы было слышно и чтобы можно было потом сказать «я же не хлопала».
Галина Фёдоровна постояла в кухне ещё немного. Чайник уже давно закипел и выключился сам. Пар поднимался тонкой струйкой. Она налила себе чаю, один пакетик, без сахара, и села за стол. Напротив стоял торт, розовая наклейка, надпись «Бисквитный с кремом», цена видна сквозь упаковку. Она подумала, что Юлия, скорее всего, купила его второпях, по дороге, просто чтобы прийти не с пустыми руками. Это была своеобразная подготовка к разговору. Торт как жест доброй воли перед тем, как попросить о чём-то большом.
Она отпила чаю. Чай был горячий, почти обжигающий, и это было хорошо. Хоть что-то конкретное.
Старые часы с кукушкой на стене в комнате пробили семь раз. Галина Фёдоровна их купила ещё в браке, лет тридцать назад, и когда развелась, не выбросила. Привыкла. Кукушка вылетала каждый час, чуть наклонялась и ныряла обратно. Смешная, деревянная, с облезшей краской на клюве. Что-то в этой верности старым вещам было, наверное, её чертой характера.
Она сидела и думала.
Вот эти отношения с взрослыми детьми, которые так складываются, что мать всегда должна, всегда обязана, всегда найдёт выход. Это ведь не сразу так стало. Это складывалось постепенно, год за годом, отказ за отказом от своих планов. Она помогала с Димой, когда тот только родился. Юлия позвонила ей прямо из роддома и сказала: «Мам, ты же поможешь?» Не спросила. Сказала «ты же поможешь» таким тоном, что вопрос был, по сути, уже закрыт. И Галина Фёдоровна помогла. Она взяла тогда отпуск за свой счёт на две недели, потом ещё две, потом договорилась с начальством работать три дня в неделю, пока Юлия не вышла из декрета. Четыре месяца. Потом Коля. Снова декрет, снова «мам, ты же поможешь».
Она помогала. Она всегда помогала. Потому что любила. И потому что не умела иначе. Потому что её собственная мать так делала, и её бабушка так делала, и это было нормально, это была жизнь. Отложила на их ипотеку сорок тысяч, когда у Юлии с Сергеем не хватало первого взноса. Сорок тысяч, которые копила три года с зарплаты бухгалтера. Юлия взяла деньги, сказала «спасибо, мам» и больше к этому не возвращалась. Может, считала, что это само собой. Может, считала, что мать так и должна. Галина Фёдоровна не знала. Она не спрашивала.
Два года назад она заболела. Нехорошо, по-настоящему. Бронхит, который перешёл во что-то похуже, температура почти неделю, и она ходила на работу, потому что в конце квартала был отчёт. Позвонила Юлии один раз, сказала, что неважно себя чувствует. Юлия сказала: «Мам, ты лечись, попей чай с малиной». И всё. Никто не приехал. Она сама сходила в аптеку, сама купила лекарства, сама лежала вечерами под пледом и смотрела телевизор. Обиды тогда не было. Или была, но она её куда-то убрала, подальше.
И вот теперь пенсия. Шесть месяцев уже, как она не работает. Это было странное время. Первые недели она не знала, что делать с тишиной. Просыпалась в полседьмого по привычке, садилась на кровати и вспоминала, что никуда не надо. Это было неприятное чувство, как будто забыла что-то важное. Потом привыкла. Начала делать то, на что не хватало времени. Читать по вечерам, не новости, а настоящие книги. Ходить на рынок не второпях, а с удовольствием, выбирать помидоры, разговаривать с торговками. Записалась в библиотеку, там по средам было что-то вроде читательского клуба, пять-шесть женщин её возраста, чай, разговоры. Неожиданно хорошо.
И путёвка. Она откладывала на путёвку почти полгода, по чуть-чуть, со своей пенсии, которая была не маленькой, но и не большой. Кисловодск. Она никогда там не была. Всегда хотела. Читала про нарзан, про Кольцо-гору, про парк, где растут сосны и розы одновременно. Казалось, что это что-то из другого мира, не для неё. А теперь вот для неё. Путёвка в «Горный родник», номер на одного, завтрак, обед и ужин, процедуры по назначению врача, и двенадцать дней без чужих проблем.
Она долго не решалась купить. Несколько раз заходила на сайт санатория, смотрела фотографии аллей, беседок, столовой с белыми скатертями. Потом закрывала. Потом снова. В феврале позвонила туда, уточнила цену, узнала, что есть места. Ещё неделю думала. И однажды утром, в пятницу, пока в библиотеке шёл клуб, одна из женщин, Валентина Ивановна, сказала просто так, между книгой и пирожком: «Я в прошлом году ездила в Ессентуки. Одна. Без детей, без внуков. Было так хорошо, что я даже немного испугалась». Все засмеялись. И Галина Фёдоровна засмеялась. А потом пришла домой и купила путёвку. Нажала кнопку оплаты и почувствовала что-то похожее на лёгкость.
И вот.
Она взяла кружку и пошла в комнату. Включила торшер, тот давал мягкий жёлтый свет, который она любила по вечерам. Хрусталь в серванте тихонько блестел. Этот сервант с хрусталём тоже был ещё из той жизни, когда они были семьёй, она и муж и маленькая Юлия. Потом муж ушёл, и сервант остался. Она его не убирала. Просто протирала раз в месяц.
Она сидела и чувствовала вину. Вот это знакомое, тягучее. Чувство вины матери, которое не спрашивает разрешения и никуда не уходит само. Может, она не права. Может, нужно позвонить Юлии и сказать: ладно, я остаюсь, езжайте, отдыхайте. Путёвку можно сдать, пусть и с потерей части денег. Дима и Коля, они же её внуки. Любимые её. Разве они виноваты, что мать и отец хотят в Турцию?
Она поставила кружку на столик и потёрла виски.
Нет.
Вот это «нет» было тихим и твёрдым. Не злым. Просто твёрдым. Она уже сказала его Юлии, и теперь говорила себе. Нет. Не потому что ей всё равно. А потому что это её жизнь тоже. Потому что она тоже человек, которому пятьдесят шесть лет, и эти пятьдесят шесть лет включали в себя очень много помощи другим и очень мало помощи себе. Потому что личные границы после пятидесяти, о которых она недавно читала в какой-то статье в интернете, это не эгоизм. Это просто честность. Перед собой.
Хотя слово «эгоизм» всё равно крутилось где-то рядом. Потому что Юлия именно так и сказала бы. Она ещё не сказала, но скажет. Это только вопрос времени.
Галина Фёдоровна встала, подошла к серванту и открыла нижнюю дверцу. Там, за бокалами, стоял небольшой альбом с фотографиями. Старый, в коричневой обложке. Она достала его и раскрыла на первой попавшейся странице. Юлия, лет шести, в белом фартуке и с огромным бантом. Первое сентября. Серьёзная, смотрит прямо в камеру. Рядом стоит Галина Фёдоровна, молодая, на голове химическая завивка, смеётся. Интересно, о чём она смеялась тогда. Уже не вспомнить.
Она перелистнула. Дима, совсем маленький, сидит у неё на руках. Коля ещё не родился. Дима смотрит куда-то в сторону, рот открыт, наверное, что-то говорит или собирается заплакать. Обычный снимок, каких тысячи. Но она его помнит.
Альбом вернулся на место. Она закрыла сервант.
Телефон молчал. Юлия не написала. Это было ожидаемо. Когда Юлия обижалась, она умолкала на несколько дней, а потом появлялась как ни в чём не бывало. Это у неё с детства. Галина Фёдоровна знала этот ритм.
Она пошла на кухню, убрала торт в холодильник, вымыла кружку, выключила свет над плитой. Всё. День закончился. Завтра она позвонит в санаторий и уточнит, всё ли готово к субботе. И достанет чемодан с антресолей. Маленький, бордовый, она брала его последний раз лет восемь назад, ездила с подругой Ириной в Питер на три дня. Ирина потом уехала в другой город, они перезванивались раз в месяц, но уже не так близко. Вот так меняется жизнь. Незаметно.
Она ложилась спать и слушала, как тикают часы в комнате. Кукушка в девять вечера выходила в последний раз и замолкала до утра. Хотя нет, она всегда куковала, просто ночью Галина Фёдоровна спала и не слышала. Это было почему-то успокоительно думать: кукушка работает, всё идёт своим порядком.
Среда оказалась тяжёлой. Не потому что что-то случилось. А потому что ничего не случилось, и это было как ожидание. Юлия не звонила. Галина Фёдоровна проверяла телефон чаще, чем следовало. За чаем, за обедом, просто так, без причины.
Она заставила себя сходить в магазин, купила продуктов на оставшиеся дни до отъезда, немного, чтобы не пропало. Потом зашла в аптеку, взяла то, что врач рекомендовал брать с собой. Потом долго стояла у витрины с цветочными горшками в супермаркете и думала, не купить ли ещё одну фиалку. Купила. Сиреневую, очень бледную, почти белую. Поставила на подоконник рядом с остальными.
Вечером позвонила соседка Зина, поговорили минут двадцать про то, как дорожают продукты и как её, Зинин, зять нашёл новую работу. Галина Фёдоровна слушала и отвечала, и в какой-то момент поняла, что ей хорошо от этого разговора. Просто хорошо. Обычный разговор, без требований, без ожиданий.
В четверг утром позвонила Юлия.
— Мам, — сказала она, и голос у неё был ровный, подготовленный. — Ты всё ещё собираешься ехать в эту пятницу в свой санаторий.
— В субботу. Поезд в субботу утром.
— Хорошо. Значит, в субботу. Я просто хочу, чтобы ты знала: я считаю, что ты поступаешь неправильно. Мы семья. Семья помогает друг другу.
— Юля, я помогаю вам уже много лет. Очень много. Я рада, что помогала. Но сейчас у меня есть свои планы, и я прошу уважать это.
Пауза.
— Значит, ты едешь.
— Еду.
Ещё пауза. Потом Юлия сказала то, что, видимо, готовила и удерживала, но не удержала:
— Ноги моей здесь не будет, пока ты не поймёшь, что ты делаешь. Ты понимаешь, что это жестоко? Вот так взять и отказаться от родных людей ради какого-то отдыха?
Галина Фёдоровна молчала секунду.
— Юля, я тебя люблю. И Диму с Колей люблю. И Серёжу уважаю. Езжайте в Турцию, вы заслужили отдых. Я уверена, вы всё устроите.
— С кем мы устроим, мам? С кем?
— Не знаю. Но вы взрослые люди, вы справитесь.
Юлия не ответила. Просто нажала отбой. Тихо, без хлопка, но всё равно это почувствовалось.
Галина Фёдоровна положила телефон на стол и долго смотрела на фиалки. Крайняя, та самая, с тёмно-фиолетовыми цветами, стояла ровно и цвела. Ей не было никакого дела до чужих разговоров.
«Ноги моей здесь не будет». Она знала эту фразу. Слышала её однажды от своей матери, в другом контексте, в другой жизни. Слова-ультиматумы. Они всегда кажутся очень сильными в момент, когда их говорят. А потом, через некоторое время, оказывается, что ноги всё-таки приходят. Жизнь берёт своё.
Она достала чемодан в пятницу, прямо с утра. Бордовый, небольшой, с одним колёсиком, которое подклинивало. Надо было взять в ремонт, да всё руки не доходили. Она приспособилась тащить его чуть наклонив. Разложила на кровати вещи. Два тёплых свитера, потому что в Кисловодске даже в мае бывают прохладные вечера, читала об этом. Три платья, одно попрядней, на случай если будет какой-то вечер. Удобные туфли на небольшом каблуке и ещё одни, совсем плоские, для прогулок. Книга, которую не успела дочитать. Маленький термос. Лекарства в отдельном пакете.
Она складывала вещи аккуратно, как умела, и думала о том, что никогда в жизни не ездила в санаторий одна. Всегда с кем-то. С подругой, с коллегами по работе, один раз ещё в советские времена в профсоюзную путёвку, целая группа из организации, автобус, экскурсии, всё вместе. А теперь одна. И это было одновременно немного страшно и немного интересно.
Страшно потому что одной как-то непривычно. А интересно потому что одной значит так, как сама хочу. Встать во сколько хочу. Пойти на процедуры или не пойти. Сидеть в беседке и читать три часа подряд. Никому не объяснять, почему ты не хочешь идти на экскурсию.
Телефон молчал весь день. Юлия не писала. Сергей тоже. Только Зина прислала смешную картинку с котом, Галина Фёдоровна посмеялась и поставила лайк.
Вечером она сварила суп, поела не спеша, помыла посуду. Потом включила телевизор, но смотреть ничего не смотрела, просто так, фон. В комнате было тепло, за окном уже темнело, май, но ещё холодный, ещё по-настоящему не весенний. Кукушка пробила десять. Галина Фёдоровна выключила телевизор и пошла укладываться. Поезд был в семь сорок, нужно было встать в половину шестого.
Она засыпала и думала: позвонит ли Юлия. Наверное, нет. Или позвонит, когда вернётся из Турции, уже с другим настроением. Или не позвонит долго. Всякое бывало.
Главное, она едет. Она едет в Кисловодск, и путёвка в «Горный родник» лежит в сумке в прозрачном кармашке. И это её решение, и она за него отвечает сама.
Поезд был почти полон. Галина Фёдоровна нашла своё место, закинула чемодан на багажную полку, причём одна, без посторонней помощи, хотя рядом стоял молодой человек и явно думал, предложить помочь или нет. Она успела раньше. Он немного смутился. Она улыбнулась и сказала: «Я привычная».
Соседями оказались женщина примерно её лет и пожилой мужчина у окна, который сразу надел шапку для сна и отвернулся к стенке. Женщину звали Нина Павловна, она ехала в Ессентуки к сестре. Они разговорились быстро, как умеют разговариваться люди в поезде, легко и без лишних предисловий. Нина Павловна рассказала про сестру, про её огород, про то, что внуки в этом году плохо учатся. Галина Фёдоровна слушала и сочувствовала. Потом они обе замолчали и смотрели в окно, где проплывали поля, перелески, редкие деревушки. Апрельский, нет, уже майский пейзаж, зелень ещё светлая, молодая.
Она достала книгу и читала часа два, не торопясь. Потом выпила чаю из термоса, съела бутерброд, который сложила ещё дома. Всё было хорошо. Просто хорошо. Ничего особенного не происходило, но внутри было что-то спокойное, как ровная вода.
Санаторий «Горный родник» оказался точно таким, как на фотографиях. Корпус из красного кирпича, старый, ещё, наверное, советской постройки, но ухоженный. Вдоль дорожек кусты, уже зелёные. Несколько скамеек под навесами. У входа клумба, там ещё только тюльпаны, ранние, оранжевые. Галина Фёдоровна вошла в холл и первое, что почувствовала, это запах. Немного хвойный, немного медицинский, но приятный. Чистый.
В номере было уютно. Не роскошно, но уютно. Кровать с белым бельём, прикроватная лампа, небольшой столик у окна. Из окна виден был кусок парка и вдалеке горы, ещё в снежных шапках. Галина Фёдоровна поставила чемодан, подошла к окну и долго стояла, смотрела. Горы она видела редко. Что-то в них было такое, что делало собственные проблемы немного меньше. Не исчезновение, нет, просто другой масштаб.
Первые два дня она привыкала. Ходила на завтрак в общую столовую, там были белые скатерти, как она и видела на фотографиях. Сидела за столиком у окна. Утром процедуры, которые расписал врач, нарзанные ванны, физиотерапия. После обеда прогулки по парку. Парк был большим, с длинными аллеями, и в нём действительно росли и сосны, и розы, только розы ещё не зацвели, май, рано. Но кусты были аккуратно подрезаны, и видно было, что скоро.
На третий день она познакомилась с Верой Степановной. Та сидела в беседке с вязанием и смотрела на горы. Галина Фёдоровна спросила, не занято ли место рядом. Вера Степановна сказала: «Конечно, садитесь». И они проговорили часа полтора. Вера Степановна была из Воронежа, семьдесят один год, бывшая учительница математики, очень прямая в суждениях, говорила коротко и точно. У неё было трое детей и пятеро внуков, и она ездила в санаторий каждый год одна, без всяких объяснений, просто потому что ей так нравилось.
— А дети не обижаются? — спросила Галина Фёдоровна.
— Первые два года обижались, — сказала Вера Степановна, не отрываясь от вязания. — Потом привыкли.
— И как вы с этим справлялись? С тем, что обижались?
Вера Степановна посмотрела на неё, внимательно, через очки.
— Справлялась как. Понимала, что это их проблема, не моя. Они взрослые. Я им мешать жить не мешаю. Пусть и они мне.
Просто сказала. Без интонации особой. Как будто это самоочевидно.
Галина Фёдоровна потом ещё долго думала об этом. Устала помогать. Вот это слово «устала» она не говорила вслух никому. Потому что звучит как жалоба, как претензия. Потому что матери не устают, это же нельзя. Или можно? Она устала. По-настоящему. Не от Димы и Коли, они ни при чём, они её любимые. Устала от того, что её участие всегда считалось само собой разумеющимся. Что никто не спросил: а тебе не тяжело? А тебе самой не нужно ничего?
Дочь требует. Это тоже были не её слова, она про себя так не формулировала. Но если честно, то это было именно так. Юлия не просила. Она сообщала. «Ты побудешь с мальчиками». «Ты поможешь». Не вопрос. Утверждение.
Как отказать родным, когда это причиняет им боль. Она не знала ответа. Она просто сделала. Отказала. И теперь сидела в беседке в кисловодском парке, и где-то вдалеке были горы, и это было хорошо.
На пятый день у неё немного заболела голова, врач сказал, что это нормально в первые дни, кисловодский климат, перепады, организм привыкает. Она выпила таблетку, легла на час после обеда и встала с ощущением, что спала очень глубоко, как не спала давно. Потом пошла на вечернюю прогулку и дошла до смотровой площадки, откуда открывался вид на весь город и горы. Там стояло ещё несколько человек. Никто ни с кем не разговаривал. Просто смотрели.
Она стояла и думала ни о чём. Вернее, думала обо всём сразу, но не тревожно, а как-то рассеянно, как думается, когда нет никаких срочных дел. Вспомнила вдруг, как в молодости, ещё до замужества, она хотела поехать куда-нибудь на юг. Просто так, с подругами. Тогда не получилось. Потом замужество, Юлия, работа, всё. И вот теперь она стоит в Кисловодске одна, в пятьдесят шесть лет, и смотрит на горы. Опоздала? Или это именно сейчас, в нужное время?
Она не знала. Но стояла и смотрела. И ей было хорошо.
По вечерам в санатории иногда устраивали что-то вроде общих посиделок в холле, кто хотел, тот приходил. Галина Фёдоровна пришла один раз, во вторник. Там были примерно те же люди, что она видела за завтраком. Говорили про дачи, про здоровье, про детей и внуков, про цены на лекарства. Самые обычные разговоры. Но ей было приятно сидеть там и слушать. Вера Степановна сидела рядом и молчала, только иногда вставляла что-то короткое и точное, и все смеялись.
Один раз Галина Фёдоровна поймала себя на том, что не думала о Юлии уже два дня. Не специально забыла, нет. Просто жила. Это было странное открытие. Она не забыла про дочь, не перестала любить. Просто дочь стала одной из частей её жизни, а не всей жизнью целиком. Что-то в этом было правильное.
На шестой день она позвонила Зине, просто чтобы поговорить с кем-то знакомым. Зина спросила, как санаторий, Галина Фёдоровна сказала: «Очень хорошо. Горы красивые. Воздух другой». Зина сказала: «Вот молодец, вот правильно. Я тоже собираюсь когда-нибудь, всё не решусь». Галина Фёдоровна сказала: «Решайся. Не пожалеешь».
Юлия не писала. Галина Фёдоровна проверяла телефон, но без тревоги. Если не пишет, значит, справляются. Значит, нашли выход. Какой, она не знала. Может, Тамара Викторовна приехала с дачи. Может, договорились с той же тётей Ниной, несмотря на спину. Взрослые люди находят выходы, когда деваться некуда.
Право на отдых. Она раньше никогда не думала про это как про право. Думала про это как про роскошь, которую нужно заслужить, и при этом так и не понимала, когда именно заслуживаешь. После скольких лет работы? После скольких лет помощи? После скольких сданных нервов и отложенных планов?
Оказалось, что право есть просто так. Потому что ты человек. Потому что ты живёшь.
На восьмой день она сделала то, о чём мечтала с самого начала. Встала в шесть утра, раньше подъёма, оделась тихонько, взяла маленький рюкзак с термосом и вышла в парк. Там почти никого не было. Только садовник в дальнем конце что-то делал с газоном. Она шла по аллее и слушала, как поют птицы. Сосны пахли. Настоящий хвойный запах, плотный, не парфюмерный. Небо было бледно-розовым на востоке.
Она дошла до небольшой беседки у фонтана, фонтан ещё не включили, рано для сезона, но место было красивое. Села, налила чаю из термоса. Сидела и смотрела, как розовеет небо. Птицы пели. Термос был тёплый в руках.
Она подумала: вот оно. Вот за чем она сюда ехала. Не за процедурами, не за нарзаном, хотя и это нужно. А вот за этим. За тишиной, которая принадлежит только ей.
Конфликт поколений в семье, наверное, существовал всегда, пока есть поколения. Когда-то матери не спрашивали у дочерей разрешения жить по-своему. А сейчас почему-то дочери тоже не спрашивают у матерей. Круг. Галина Фёдоровна не злилась на Юлию. Она понимала её. Юлия привыкла, что мать всегда есть, всегда рядом, всегда готова. Это не злой умысел. Это просто так сложилось. И теперь складывается по-другому.
Эгоизм или забота о себе. Где граница. Она не знала точного ответа и, наверное, никогда не узнает. Наверное, это и есть главный вопрос, на который у каждой своя версия ответа.
На девятый день пошёл дождь, тихий, майский, тёплый. Галина Фёдоровна надела плащ и всё равно пошла гулять. Парк в дождь был другим. Запахи усилилась, трава зазеленела ещё ярче, дорожки блестели. Она шла медленно, без цели, просто шла.
На одной из скамеек под навесом сидела Вера Степановна с книгой.
— Вы тоже в дождь гуляете? — спросила Галина Фёдоровна.
— А что ещё делать, — сказала Вера Степановна. — Дождь не причина сидеть в номере.
Они немного посидели рядом. Дождь шелестел по листьям.
— Дочь написала? — спросила вдруг Вера Степановна. Галина Фёдоровна рассказывала ей вкратце про Юлию, при первом знакомстве, не очень подробно.
— Нет ещё.
— Напишет, — сказала Вера Степановна. Не как предсказание. Просто как факт.
На десятый день, перед обедом, телефон завибрировал. Галина Фёдоровна была в номере, собиралась выходить. Она взяла телефон.
Сообщение от Юлии.
Она остановилась. Сердце ударило чуть сильнее. Открыла.
Три фотографии. На первой Дима и Коля в воде, синяя вода, Дима машет рукой в камеру, у Коли на голове смешная надувная шапка-якорь. На второй они оба на шезлонгах, загорелые, жмурятся. На третьей Коля держит большой кусок арбуза, красный, сочный, и улыбается во весь рот.
Под фотографиями текст:
«Мам, мы в Турции, всё хорошо. Мальчики счастливые. Привези им, пожалуйста, чурчхелу, они просили. И себе купи что-нибудь вкусное».
Галина Фёдоровна стояла с телефоном в руке и смотрела на фотографии. Дима машет рукой. Коля с арбузом. Загорелые, живые, довольные.
Она перечитала сообщение. «Привези им, пожалуйста». Не «купи и привези». А просто «привези». И «себе купи что-нибудь вкусное».
Командного тона не было. Совсем.
Она присела на кровать. За окном горы, всё ещё в снежных шапках. Тюльпаны на клумбе у входа, наверное, уже облетели, пока она тут жила. Скоро что-нибудь другое зацветёт. Так всегда.
Она набрала ответ. Подумала немного над словами.
«Юля, рада, что всё хорошо. Мальчики красавцы. Чурчхелу куплю обязательно. Целую вас всех».
Отправила. Положила телефон на одеяло.
Посидела так минуту. Или больше, она не считала.
Потом встала, надела пиджак и пошла на обед. В столовой пахло борщом и компотом. Вера Степановна уже сидела за своим обычным столиком и кивнула ей.
— Написала, — сказала Галина Фёдоровна, садясь напротив.
— Вот видите, — ответила Вера Степановна и снова взялась за ложку.
За окном столовой качались ветки, и горы стояли спокойно, как всегда, никуда не торопясь. Галина Фёдоровна взяла хлеб, отломила кусочек и подумала, что чурчхелу надо купить завтра, пока есть время, в том ларьке у выхода из парка. Дима, наверное, возьмёт тёмную, в виноградном соке, он всегда любил тёмную. А Коля, пожалуй, ореховую. Или обе, пусть выбирают сами.
И ещё она подумала, что послезавтра уезжает домой. К фиалкам на подоконнике, к часам с кукушкой, к хрусталю в серванте. К своей жизни.
Никто не знал, что будет дальше. Может, следующий разговор с Юлией снова окажется трудным. Может, опять что-то случится, и она снова скажет нет, или наоборот, скажет да, это тоже её право. Может, Дима и Коля приедут к ней в гости в июне, и она испечёт пирог, и они будут сидеть втроём на кухне, и это будет хорошо.
Она не знала. Но борщ был горячий, за окном светило солнце, и горы никуда не делись.
— Вера Степановна, а вы в следующем году снова в санаторий? — спросила Галина Фёдоровна.
— Конечно, — сказала Вера Степановна. — А вы?
Галина Фёдоровна помолчала. Взяла ложку. Подумала о Кисловодске, о тихом парке в шесть утра, о птицах, о розовом небе над соснами. О том, как хорошо спала всё это время. О том, как голова перестала болеть к четвёртому дню. О фотографии, где Коля с арбузом и счастливый.
— И я, — ответила она. — Наверное, и я.
