Телефон зазвонил в половину восьмого вечера, когда Галина Петровна как раз домывала сковородку после ужина. Она вытерла руки о полотенце, глянула на экран. Лена. Нажала зелёную кнопку, зажала телефон между ухом и плечом, потянулась за чашкой.
— Мам, значит так. В субботу приедем часам к одиннадцати. Андрей говорит, пробки с утра меньше. Ты борщ сделай, ладно? И Кирюшке купи тот йогурт, ну, который он любит, в синей упаковке. Алиска опять без памперсов спит, так что простыни старые постели.
Галина Петровна поставила чашку на стол. Посмотрела в окно. За стеклом темнело небо, в соседнем доме одно за другим зажигались окна. Она стояла так секунду, может две.
— Лена, я в субботу не смогу.
На том конце тишина. Не долгая, секунды три.
— Что значит не смогу? Куда ты денешься?
— Никуда. Я просто хочу побыть одна. Выходные побыть одна, на даче. Я устала.
Снова пауза. Другая. В ней что-то накапливалось.
— Мам, ты серьёзно сейчас? Мы же каждую субботу. У нас дети. Кирилл ждёт, он мне сегодня три раза напомнил, что к бабушке едем.
— Я знаю. Скажи ему, что бабушка скоро приедет. Просто не в эти выходные.
— А что случилось? Ты заболела?
Галина Петровна почти сказала «нет, ничего не случилось». Это само рвалось с языка, как всегда. Но она удержала.
— Ничего не случилось. Я устала. Мне нужен отдых.
— Отдых. — Лена произнесла это слово так, будто оно было из другого языка. — Мама, ты на пенсии. У тебя каждый день отдых. Ты вообще понимаешь, что мы с Андреем работаем? Что у нас дети? Что нам тоже нужно расслабиться?
— Понимаю.
— Тогда что это вообще? Что за фокусы?
Галина Петровна переложила телефон в другую руку. Красные пальцы, обветренные, с ободранной кутикулой на большом. Она смотрела на них спокойно.
— Это не фокусы. Я говорю тебе, что в эту субботу я хочу побыть одна. Следующие выходные, пожалуйста.
— Следующие! Мам, нам сейчас надо. Андрей уже договорился с работой. У него пятница свободная, он отгул взял специально. Ты не могла раньше сказать?
— Ты позвонила сегодня, в четверг вечером.
— И что?! Всегда было нормально!
Лена повысила голос. Это был не крик ещё, но уже что-то близкое к нему. Галина Петровна слышала, как на фоне что-то упало, наверное игрушка, и Алиска что-то сказала своим маленьким голосом.
— Лен, всегда было нормально, потому что я не говорила нет. Сейчас говорю. Не в эту субботу.
— Ты… ты понимаешь, что это эгоизм? Что у тебя внуки? Им нужна бабушка!
— Им нужна живая бабушка. Я приеду. Просто не в эту субботу.
Пауза. Длинная, с дыханием на той стороне.
— Я не понимаю, что с тобой происходит. Это что-то новое. Что тебя накрутило? Ты телевизор смотришь какой-то?
Галина Петровна почти засмеялась. Сдержалась.
— Никто меня не накрутил. Я сама решила.
— Ну и отлично, — сказала Лена, и голос у неё стал холодным, ровным, как у кассира, который закрывает смену. — Отдыхай. Прекрасно.
И она положила трубку.
Галина Петровна опустила телефон на стол рядом с чашкой. Постояла. Потом взяла чашку, налила чаю, села на табуретку у окна. Чай был горячим, она обожгла губу, поморщилась.
За окном шёл мелкий дождь. Она не замечала, когда он начался.
Ночью она почти не спала. Лежала на своей половине кровати, той, которую называла своей уже шесть лет, глядела в потолок. В голове крутились правильные, убедительные слова, которые она не сказала. Надо было объяснить мягче. Надо было сказать про усталость иначе, по-другому. Может, позвонить обратно?
Она взяла телефон. Было начало первого. Положила обратно.
Утром, в пятницу, она встала в половине седьмого. Привычка, от неё не избавиться. Сварила кофе, встала у окна с кружкой. Кружка была с отколотой ручкой, давно, она просто привыкла держать её двумя пальцами снизу. Нормально.
На даче она не была с прошлых выходных. Там сейчас, наверное, уже выползли первые сорняки вдоль грядок. Розы ждали пересадки, она ещё две недели назад купила три саженца, держала их в гараже в банке с водой. Надо было ехать. Просто ехать, без всего лишнего.
Она собрала небольшую сумку. Свитер, книжку, которую не могла дочитать с апреля, крем для рук. Посмотрела на сапоги у двери, выбрала кеды. Первый раз за, наверное, два года надела их, а не сапоги, которые удобнее для огорода. Покрутила ногой. Ничего, нормально.
Электричка в десять пятнадцать. Она успевала.
Телефон молчал весь день пятницы. Это тоже было по-своему громко.
На даче пахло сыростью и прошлогодней листвой, которую она так и не вычистила с клумбы под яблоней. Галина Петровна открыла дом, проветрила, протёрла стол на веранде. Достала саженцы из гаража, принесла к розарию. Встала на колени прямо в кедах, немного пожалела о выборе обуви, но не сильно.
Земля была тяжёлой после дождей. Хорошей, тёмной, живой. Она копала лопаткой, не торопясь, слушала, как в кустах за забором что-то возится, наверное кот. Соседский рыжий кот, который каждое лето приходил попрошайничать.
Она посадила все три куста. Окучила. Полила из лейки. Потом долго смотрела на них, на эти три маленьких прутика с почками. Один назвала про себя Надеждой. Это было глупо и немного смешно, но она всё равно назвала.
Вечером она сидела на веранде с книжкой. Читала плохо, слова разъезжались. Думала о Лене. Думала о Кирилле, как он сказал три раза, что они едут к бабушке. У него была такая манера, повторять по три раза. Восемь лет, третий класс, уже читает сам, уже немного важничает перед Алиской.
Она закрыла книжку. Пила чай. Потом ещё чай. Легла спать в половине десятого и проспала до восьми, чего с ней не бывало, наверное, лет пятнадцать.
В субботу утром телефон всё ещё молчал. Это было уже не просто тихо, это было как тот момент перед грозой, когда птицы перестают петь.
Она сварила кофе на плите, в старом маленьком турке. Вышла с кружкой в сад. Трава была мокрая, холодная, она стояла в кедах и чувствовала, как промокают носки. Стояла всё равно.
Сосед слева, участок через низкий деревянный забор, появился около девяти. Галина Петровна его почти не знала, он приезжал нечасто. Видела его несколько раз за прошлые сезоны, здоровались через забор. Мужчина лет шестидесяти с небольшим, плотный, в старой куртке. Один всегда.
— Доброе утро, — сказал он, увидев её.
— Доброе.
Он шёл к своему домику с пакетом в руке, но остановился. Посмотрел на небо.
— Вроде сегодня без дождя обещали. Хотите верьте, хотите нет.
— Хочу верить, — сказала она.
Он улыбнулся, коротко, и пошёл к себе. Галина Петровна допила кофе. Облако прошло над садом, и выглянуло солнце, первое за эту неделю.
Она вернулась к розам. Нашла колышки в сарае, укрепила саженцы. Тот, который назвала Надеждой, уже чуть выпрямился за ночь, ей так казалось. Может, и не казалось.
Около одиннадцати, когда по привычке ждёшь шум машины на дороге, она поймала себя на том, что слушает. Напрягла слух. Тихо. Только птицы, где-то газонокосилка через три участка и сосед, который что-то негромко колотил у себя за забором.
Никто не приехал.
Она выдохнула. Не знала, что именно это, выдох, обозначало. Облегчение или что-то другое.
После обеда, когда она мыла тарелку, сосед снова появился у забора. Держал в руках банку с какой-то прозрачной жидкостью и выглядел немного растерянно.
— Извините, — сказал он. — Вы не знаете случайно, где здесь в посёлке можно воды набрать питьевой? У меня насос сломался, я думал, к вечеру починю, а там что-то серьёзное.
— У меня скважина работает. Возьмите.
— Да неудобно.
— Удобно. Идите через калитку, вон там.
Он зашёл. Наполнил банку. Пока она ждала рядом с краном, он смотрел на розарий.
— Красиво будет, — сказал он. — Вы сегодня сажали?
— Вчера вечером и сегодня немного поправляла.
— Я вижу, что любите. У моей Светы тоже были розы. Она умерла три года назад.
Он сказал это просто, без нажима, как говорят о чём-то, что уже немного улеглось в душе, но не исчезло.
— Простите, — сказала Галина Петровна.
— Ничего. Я привык немного уже. Один вожусь тут. Меня Николай Иванович зовут, кстати. Мы вроде не представлялись по-человечески.
— Галина Петровна.
— Очень приятно. — Он взял банку. — Спасибо за воду. Если что-то нужно, по участку, я рядом.
Он ушёл. Галина Петровна закрыла кран. Постояла у забора, глядя на его участок, аккуратный, без лишнего, с прибитой к домику ровной полкой для инструментов.
Телефон зазвонил в четыре часа. Незнакомый номер. Она взяла, и первые две секунды не поняла, кто это, голос был другой, слишком ровный.
— Галя, это Раиса Михайловна.
Бывшая свекровь. Мать её покойного мужа Виктора. Они общались редко, по праздникам почти, и то через Лену. Раиса Михайловна жила в соседнем районе, ей было уже семьдесят четыре, она была крепкая, с острым взглядом и манерой говорить так, будто читает приговор.
— Здравствуйте, Раиса Михайловна.
— Галя, мне Лена позвонила. Рассказала про твои выходные.
— Ясно.
— Ты понимаешь, что дети ждали? Кирюша плакал.
Это было больно. Галина Петровна не знала, правда это или нет, но было больно.
— Я поговорю с Кирюшей. Объясню.
— Как объяснишь? Что бабушке важнее на даче сидеть одной, чем с внуками? В его восемь лет это как объяснить?
— Раиса Михайловна, я одни выходные попросила для себя. Одни за очень много времени.
— Галя, я тебя давно знаю. Ты всегда была нормальной женщиной. Не понимаю, что происходит. Может, к врачу сходить, проверить давление, голову? В этом возрасте всякое бывает.
Галина Петровна смотрела на розы. На тот прутик, который назвала Надеждой.
— У меня нормальное давление. И голова в порядке.
— Ну и слава богу. Тогда позвони Лене, помиритесь. Не надо доводить до скандала в семье. Ты же взрослый человек.
— Я позвоню Лене, когда буду готова. Сейчас я отдыхаю.
Тишина на том конце. Потом тихий, обиженный выдох.
— Ладно. Твоё дело. Только потом не жалуйся, что дочь отдалилась.
— Не буду. До свидания, Раиса Михайловна.
Она положила телефон в карман. Руки не дрожали. Этому она сама удивилась.
Вечером Николай Иванович постучал в калитку и принёс яблоки. Просто пакет яблок, прошлогодних, из погреба, немного сморщенных, но пахнущих настоящим.
— У меня их много. Один не съедаю. Возьмите, если хотите.
— Возьму. Спасибо. Может, чаю?
Он подумал секунду.
— Если не в тягость.
— Не в тягость.
Они сидели на веранде. Галина Петровна нашла в шкафу печенье в жестяной коробке, ещё прошлого лета, но оно было в порядке. Поставила чайник, достала две нормальные чашки, не ту, с отколотой ручкой.
Николай Иванович оказался неразговорчивым в хорошем смысле. Он не заполнял тишину словами, не рассказывал о себе длинно. Отвечал на вопросы, спрашивал сам, несуетно. Оказалось, что он работал инженером на заводе, вышел на пенсию четыре года назад. Сын живёт в другом городе, приезжает два раза в год. Дача досталась от родителей, он её потихоньку приводит в порядок.
— Насос почините? — спросила Галина Петровна.
— Завтра попробую. Там надо деталь одну, я заказал, привезут в воскресенье.
— Если что, приходите за водой.
— Спасибо.
Они посидели ещё немного. Стемнело. Николай Иванович встал, поблагодарил, ушёл к себе. Галина Петровна осталась на веранде. В темноте пахло землёй и немного яблоками. Где-то далеко пел сверчок, первый в этом году.
Она думала о Лене. Не со злостью, просто думала. Вспоминала, как Лена была маленькой и прибегала на кухню рано утром, садилась рядом, пока мать готовила. Болтала ногами, рассказывала что-то про школу, про подруг. Это была другая Лена, до всего остального. Или та же. Галина Петровна не знала.
Воскресенье прошло тихо. Она дочитала половину книжки, которую не могла осилить с апреля. Нашла в сарае старый термос, вымыла его, набрала кофе, вышла с ним в сад. Сидела на ящике у розария, пила маленькими глотками, слушала птиц. Ничего особенного. Просто это было её, целиком её, без чужих нужд поверх.
В воскресенье вечером, когда она собирала сумку на электричку, телефон всё ещё молчал.
Неделю она жила в квартире, ждала звонка от Лены и не звонила сама. Сходила в парикмахерскую, первый раз за полгода. Постриглась, попросила немного освежить цвет. Парикмахерша, молодая, быстрая, сделала хорошо. Галина Петровна стояла потом перед зеркалом дольше, чем обычно. Смотрела на себя без привычного ощущения, что некогда.
Она записалась к косметологу, чего никогда не делала раньше. Просто один раз. Посмотреть. Вышла оттуда с лёгким ощущением, что умылась хорошим мылом, приятным. Купила по дороге крем, не дорогой, средний, но нормальный, не тот, который брала по привычке в аптеке.
Звонок от Лены пришёл через девять дней. Галина Петровна увидела имя на экране, посидела с телефоном в руке. Потом взяла.
— Мам.
— Да.
— Ты как?
— Хорошо. Ты?
Пауза.
— Слушай, мы в эту субботу собирались на дачу…
— Лена.
— Что?
— Я не готова обсуждать это сейчас. Позвони через несколько дней, мы поговорим.
— Мам, ты серьёзно? Это что, игра?
— Нет. Я просто не готова. Позвони в среду.
— Мам!
— В среду. Пока.
Она положила трубку. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник. Стояла и смотрела, как закипает вода. Руки всё ещё были красными от работы в огороде, но она нанесла крем перед сном, и утром они уже немного лучше выглядели.
В среду Лена не позвонила. Не позвонила и в четверг.
Галина Петровна поняла, что началось другое. Не просто обида, а уже что-то, что называют бойкотом. Семейная стратегия, знакомая с детства, она и сама участвовала в таком однажды, ещё с мамой, и потом жалела.
Она поехала на дачу в следующую пятницу одна. Взяла с собой рассаду, новые перчатки. На электричке читала книжку, уже третью четверть, дочитала почти.
Николай Иванович оказался там же. Он чинил забор, осторожно, методично, один гвоздь за раз. Увидел её, кивнул.
— Доброе утро.
— Доброе. Забор чините?
— Одну доску поменяю, прогнила. Остальное ещё держится.
Она разобрала вещи, переоделась, вышла в огород. Работала долго, почти до обеда. Потом зашла к Николаю Ивановичу за забор, потому что он позвал посмотреть на его яблоню, которую он обрезал, и хотел узнать, правильно ли сделал. Она не очень разбиралась в яблонях, но посмотрела серьёзно и сказала, что, кажется, правильно. Он поверил.
Они обедали вместе. Он принёс картошку, она сделала суп из того, что нашла. Сидели на его веранде, потому что там был большой стол. Говорили мало, но без неловкости. Это было странно и одновременно совершенно обычно.
— У вас дети приезжают сюда? — спросил он.
— Раньше приезжали. Сейчас пауза.
— Поссорились?
— Что-то вроде.
— Из-за дачи?
— Из-за всего сразу.
Он налил ещё чаю, не комментировал. Это она оценила.
— У вас сын, — сказала она. — Вы часто разговариваете?
— Раз в неделю звоним. У него своя жизнь. Работа, дети маленькие. Я не вмешиваюсь.
— Это тяжело, не вмешиваться?
Он подумал.
— Иногда. Но я помню, как сам не любил, когда отец лез. Так и держусь.
Они посидели ещё. Потом она пошла к себе досаживать рассаду. Работала до вечера, спина к концу ныла немного, но терпимо. Не так, как после тех выходных с детьми, когда она по двенадцать часов на ногах.
Прошло ещё три недели. Лена не звонила. Галина Петровна позвонила сама один раз, в конце мая, спросила про детей, коротко. Лена отвечала сухо, официально почти. Сказала, что у Кирилла всё хорошо, у Алиски тоже, до свидания. Разговор занял четыре минуты.
Потом позвонила снова Раиса Михайловна. На этот раз дольше говорила, с историями про то, как правильно строить семью, про то, что мать в ответе за детей всегда, до конца, что это природа, что против природы не пойдёшь.
Галина Петровна слушала. Не спорила. Говорила, где надо, «да, понимаю» и «возможно». В конце сказала спокойно, что она любит Лену и внуков, и что это не изменится, и что ей всё равно нужно время.
Раиса Михайловна вздохнула, как вздыхают люди, которые не собираются менять мнение, но устали убеждать.
На даче Галина Петровна в эти недели провела больше, чем дома. Розы принялись, все три. Тот, который Надежда, дал первый боковой побег. Она не говорила об этом вслух, просто смотрела каждое утро и было ей от этого хорошо, тихо хорошо.
С Николаем Ивановичем они пили чай почти каждый вечер. То у неё, то у него. Он рассказал про завод, про то, как строили там один цех, который потом не пригодился, про то, как было обидно. Она рассказала про бухгалтерию, про то, как под конец уже видела цифры даже ночью, когда глаза закрыты. Он смеялся негромко, и у него были хорошие морщины вокруг глаз, которые появляются не от горя, а от того, что жил по-настоящему.
Однажды он принёс книжку. Положил на стол.
— Мне сын прислал. Говорит, хорошая. Не моё, а вдруг вам.
Она взяла. Это был роман, не совсем её обычное чтение, но она начала в тот же вечер и читала до часа ночи. Потом отдала обратно и сказала, что хорошая. Он сказал, что хоть теперь сыну ответить есть что.
Июнь шёл тепло, с дождями по ночам и солнцем днём. Огород поднялся быстро. Розы стояли теперь крепко. Галина Петровна нашла старую шляпу от солнца, которую купила лет десять назад и ни разу не носила, надела, и ходила в ней по огороду. Это было немного смешно, она знала. Но приятно.
Она стала иначе смотреть на себя в зеркало. Не критично, как раньше, когда видела только то, что надо поправить или скрыть. Просто смотрела. Видела женщину после пятидесяти, с сединой на висках, которую она теперь не закрашивала полностью, только слегка тонировала. С руками, которые много работали. С прямой спиной. Не красавица, нет. Но живая.
Однажды вечером, когда они сидели с Николаем Ивановичем и смотрели, как садится солнце за соседней крышей, он сказал:
— Вы знаете, что в вас изменилось за этот месяц?
— Что? — спросила она.
— Вы перестали извиняться за то, что существуете. Это видно.
Она не ответила сразу. Потом сказала:
— Я не знала, что это было заметно со стороны.
— Со стороны заметнее.
Она смотрела на розы. Солнце ушло за крышу, и сад сделался синеватым, летним.
— Мне иногда кажется, что я делаю что-то не то, — сказала она. — Что надо было по-другому.
— Как по-другому?
— Не знаю. Уступить. Позвонить первой. Объяснить.
— А что вы хотели объяснить?
Она думала.
— Что я устала быть бесплатной няней. Что я не машина. Что у меня есть что-то своё.
— Вы им это объяснили?
— Пыталась.
— И?
— И они не услышали.
Он кивнул, не осуждая.
— Тогда не ваша вина, что не поняли. Объяснять, конечно, можно. Но понять должны сами.
Июль начался жарко. Галина Петровна купила новое платье, первое за три года. Лёгкое, синее с белым. Надела и сначала подумала, что слишком нарядно для дачи. Потом подумала, что нет, не слишком.
Лена не звонила уже почти два месяца, если считать по-честному. Были два коротких разговора, но это не считалось, это было как через стекло.
Галина Петровна иногда набирала её номер и не нажимала вызов. Просто смотрела на имя. Потом убирала телефон.
Однажды в четверг, во второй половине июля, когда она была дома в квартире и разбирала шкаф, в дверь позвонили. Она шла открывать и думала, что это соседка, та иногда заходила за солью или спичками. Открыла.
На пороге стояла Лена. За ней Андрей. Без детей.
Лена была в лёгкой куртке, с сумкой, и смотрела так, как смотрят люди, которые пришли с конкретной целью и не уверены в результате.
— Можно войти? — спросила она.
— Заходите.
Они вошли. Андрей остался в коридоре, поздоровался без звука почти, просто кивнул. Лена прошла в комнату. Остановилась. Галина Петровна видела, как она окидывает взглядом квартиру, новый крем на тумбочке, синее платье, наброшенное на кресло, томик стихов на столе, который она начала читать неделю назад. Непривычная картина.
— Мам, мы по делу, — сказала Лена. Голос был ровным, заготовленным. — У нас путёвка горит. В Турцию, на две недели. Подвернулось недорого, сегодня взяли. Вылет в воскресенье.
— В воскресенье?
— Да. Мам, нам надо детей оставить. Ты же с ними поладишь, они тебя любят. Две недели. Мы вернёмся, потом поговорим обо всём, я обещаю.
Галина Петровна смотрела на дочь. На её лицо, усталое немного, с тенями под глазами, которые хорошо знала. На плечи, чуть поднятые, напряжённые. На Андрея за её спиной, который смотрел в сторону.
— Нет, Лена.
— Мам.
— Я не смогу взять детей на две недели сейчас.
Лена моргнула.
— Это почему? Что значит не сможешь? Ты на пенсии!
— Я знаю, что я на пенсии. Я не могу взять детей сейчас. Звони в другой раз заранее, мы обсудим.
— Заранее! Мам, путёвка горит! Это не мы виноваты, это так получилось!
— Я понимаю. Но это не моя проблема.
Лена открыла рот, закрыла. Посмотрела на мать внимательнее, так, будто только сейчас увидела. Синее платье на кресле. Помада на столе, незакрытая. Волосы, уложенные немного, не растрёпанные, как она привыкла видеть. И запах, лёгкий, приятный, не хозяйственного мыла.
— Мам, а кто это? — Лена смотрела на мужскую куртку на вешалке у двери. Тёмно-серая, большая, явно не женская.
— Это куртка.
— Я вижу, что куртка. Чья?
В этот момент в коридоре послышались шаги. Дверь была открыта, Николай Иванович вошёл и остановился, увидев посторонних. У него в руках был пакет с чем-то из магазина.
— Добрый день, — сказал он, спокойно.
Лена смотрела на него. Потом на мать. Потом снова на него.
— Мама! — Голос у неё стал другим, высоким, почти детским. — Это что вообще такое?
— Лена, это Николай Иванович, мой сосед по даче.
— Сосед! Он у тебя дома! С пакетом!
— Мы собирались ужинать, — сказала Галина Петровна ровно.
— Вы что, вместе живёте?!
— Нет. Он пришёл в гости.
— В гости! — Лена оглянулась на Андрея, тот смотрел на стену с видом человека, который хочет исчезнуть. — Мам, тебе пятьдесят восемь лет! Ты понимаешь, что люди скажут? Раиса Михайловна говорила, что ты ведёшь себя странно, я думала, она преувеличивает…
— Лена, — сказала Галина Петровна, — я не буду брать детей. И я не буду объяснять тебе, кто приходит ко мне в гости. Если тебе нужно поговорить, я рада. Но не сегодня и не в таком тоне.
— Я… ты… — Лена замолчала. Она была растеряна. Это было видно. Такое лицо бывает у человека, который зашёл в комнату и обнаружил там что-то совсем не то, что ожидал. — Мы тогда пойдём, — сказала она наконец. — Разберёмся сами.
— Хорошо. Позвони, когда захочешь поговорить.
Лена посмотрела ещё раз, долго, на мать. Развернулась, вышла. Андрей бормотнул «до свидания» и вышел следом. Дверь за ними закрылась не хлопком, тихо, и это было, наверное, хуже, чем если бы хлопнула.
Николай Иванович поставил пакет на стул.
— Простите, — сказал он. — Я не знал, что некстати.
— Всё нормально, — ответила Галина Петровна.
— Может, я пойду, дам вам время?
— Нет. Не надо.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Руки не дрожали, но что-то внутри шло не в ритме, не в такт. Она слышала, как во дворе хлопнула дверь машины. Потом мотор. Потом тишина.
— Это ваша дочь, — сказал Николай Иванович из коридора. Не спросил, констатировал.
— Да.
— Она расстроена.
— Да.
— Вам плохо?
Галина Петровна подумала честно.
— Не знаю. Мне… не плохо. Странно. Но не плохо.
Он молчал. Это было хорошее молчание.
— Вы знаете, — сказала она, не оборачиваясь, — я всю жизнь боялась вот этого. Что она уйдёт вот так, не хлопнув дверью. Что скажет «разберёмся сами». Я боялась этого, как будто это конец.
— А сейчас?
— Сейчас я думаю, что это не конец. Это просто сейчас так.
Они поужинали, тихо, за маленьким кухонным столом. Он принёс помидоры из пакета, она нашла в холодильнике яйца, сделала яичницу. Простая еда, простой стол. Скатерть в мелкий цветочек, немного выцветшая по краям.
После ужина он предложил поехать на озеро. Там, говорил, можно посидеть у воды, в хорошую погоду красиво. Она согласилась.
Пока она собиралась, надела то синее платье с кресла, поправила волосы, взяла лёгкую накидку, телефон лежал на столе и не звонил. Она смотрела на него минуту. Потом взяла и положила в сумку.
На лестничной площадке было прохладно. Она закрыла дверь ключом, привычно, проверила ручку. Николай Иванович ждал внизу у машины, старенькой тёмно-синей, аккуратной.
Они поехали. За окном проплывали улицы, знакомые перекрёстки, тот угол, где была аптека, ларёк с цветами, школа Кирилла, куда она водила его за руку в первый класс. Это было всё её, всё знакомое. И одновременно она смотрела на это как будто чуть издалека, как смотришь на привычную картину, когда её вдруг перевешивают на другую стену.
Она думала о Лене. О том, позвонит ли та вечером. О том, нашли ли они кого-то для детей. О Кирилле, который повторяет всё по три раза. Об Алиске, которая спит без памперсов и которой уже пять. Они росли. С ней и без неё, они всё равно росли.
Она думала о том, что будет дальше. Позвонит ли Лена в этот раз первая. Простит ли. Поймёт ли хоть немного. Или позвонит Раиса Михайловна снова с очередным разговором о природе и долге. Или никто не позвонит долго.
Она не знала. Она правда не знала.
Николай Иванович включил негромко радио, что-то старое, без слов. Вёл машину спокойно, руки лежали на руле ровно. За городом дорога пошла полем, и поле было зелёным, почти нереально зелёным в свете вечернего солнца.
Страх был. Он сидел где-то в груди, не острый, но настоящий. Страх, что Лена не простит долго. Что внуки будут расти и не знать её по-настоящему. Что она сделала что-то, что нельзя переделать. Что она слишком поздно начала что-то менять. Что слишком рано. Что не так. Страх был живым, он никуда не делся.
Но рядом с ним было что-то ещё. Тоже живое. Воздух через открытое окно, запах поля, тихая музыка, синее платье на плечах. Розы на даче, которые принялись. Книжка, прочитанная до конца. Чашки с нормальными ручками, которые она достала для гостя.
Это её.
Она смотрела в окно, и поле уходило назад, и вечернее небо было большим, слишком большим, чтобы его вместить весь сразу.
Она не знала, что будет дальше. Но впервые ей не было стыдно за свой выбор.
