— Куда ушли триста рублей? — Денис не снял куртку. Стоял в прихожей и смотрел в телефон, где светился экран с переводами.
Алина вышла из кухни с полотенцем в руках. Полотенце было влажным, она только что мыла посуду. В голове уже начинало давить, левый висок, как всегда, чуть раньше правого.
— Какие триста?
— Вот эти. — Он повернул экран к ней. — Утром было три тысячи двести, сейчас две тысяти девятьсот. Куда?
Алина сглотнула. Вспомнила. Масло кончилось в среду, она покупала вчера. И ещё хлеб, и луковицы три штуки, потому что суп надо было варить.
— Масло купила. И лук. Хлеб.
— Масло. — Он произнёс это так, как будто она сказала что-то неприличное. — Какое масло, Алина?
— Сливочное.
— Я вижу, что сливочное. Я спрашиваю — какое именно.
Она помялась. Марку она не запомнила. Светлая пачка, двести граммов, то, что стояло на полке ближе к ней.
— Обычное. В магазине напротив.
Он прошёл мимо неё на кухню. Алина пошла следом. Ирина Петровна стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Она не обернулась, но по тому, как сжались её плечи, было понятно — слышала всё с самого начала.
— Вот, — сказал Денис и открыл холодильник. Достал пачку масла. Повертел. — «Коровкино». Ты серьёзно?
— Ну и что?
— То, что это не масло, а спред. Читай состав. Там растительного жира больше половины. За что я плачу двести восемьдесят рублей?
— Там написано «масло сливочное».
— Там написано много чего. — Он бросил пачку обратно в холодильник. Не поставил, а именно бросил, она стукнулась о полку. — Ты не умеешь читать этикетки или просто не хочешь?
Алина промолчала. Она умела читать этикетки. Просто у неё болела голова, и она торопилась, и она уже три года покупает это масло, потому что оно стоит на десять рублей дешевле того, которое он считает нормальным, а он никогда раньше не замечал разницы.
— Где чек? — спросил он.
— Я не взяла.
— Ты. Не. Взяла.
— Денис, это масло, лук и хлеб. Я трачу на это каждую неделю.
— Ты тратишь мои деньги каждую неделю и не можешь принести чек. Это нормально, по-твоему?
Ирина Петровна повернулась от плиты.
— Денис, суп готов. Садись поешь, потом разберётесь.
Он посмотрел на тёщу. Медленно, как смотрят на что-то, что мешает.
— Что за суп?
— Борщ. Со свёклой, как ты любишь.
— Я не люблю борщ.
Ирина Петровна опустила ложку.
— Как не любишь? Я всегда варю борщ по четвергам.
— По четвергам. — Он сел за стол, не снимая куртки, только расстегнул молнию. — Вы с Алиной любите борщ. Я его ем, потому что другого всё равно ничего нет. Это разные вещи.
— Я могу сделать что-нибудь другое.
— Уже сделала. Хватит.
Алина поставила на стол тарелку. Денис посмотрел на неё, потом на суп. Взял ложку. Попробовал. Отложил ложку.
— Алин.
— Что?
— Это что, мясо?
Она посмотрела в его тарелку. Там плавал кусок мяса, бурый, плотный, нормальный.
— Говядина.
— Какая говядина?
— Обычная. Лопатка.
— Лопатка. — Он снова взял ложку, ткнул в мясо. — Это не лопатка. Это жила и хрящ. Это вообще что, из заднего отдела? Где покупали?
— На рынке.
— На рынке. У вашего любимого Ашота?
— У Рустама.
— Большая разница. Они там все продают одно и то же. — Он откинулся на спинку стула. — Ирина Петровна, вы варили?
Тёща стояла у плиты и держала руки на переднике.
— Я.
— Вы не умеете выбирать мясо?
— Денис, это хорошее мясо. Я столько лет хозяйство веду.
— Вижу, как ведёте.
Это прошло по кухне тихо, почти без интонации. Алина почувствовала, как у матери перехватило дыхание, по тому, как она выпрямилась, как сжала руки на переднике.
— Ешь. Нормальный суп, — сказала Алина.
— Нормальный для кого? Для тех, кто кидает в кастрюлю что попало?
Он всё-таки поел. Половину тарелки. Молча, с таким видом, будто делал одолжение. Алина съела свой борщ у окна, стоя, потому что за стол садиться рядом с ним не хотелось. Ирина Петровна вообще не притронулась к своей тарелке. Переставляла кастрюли, что-то протирала, делала вид, что занята.
Висок у Алины давил всё сильнее. Она провела пальцем по брови, надавила на точку над глазом. Немного помогало. Совсем немного.
Когда Денис встал из-за стола, Ирина Петровна сразу убрала его тарелку. Это была её привычка: убирать быстро, не дать повода для новых замечаний. За три года, что они жили все вместе в этой квартире, которая принадлежала ей, Ирина Петровна выработала целый набор таких привычек. Не ставить посуду с отколотым краем, даже если скол крошечный. Не оставлять на плите следов от кастрюль. Убирать луковую шелуху сразу. Не класть на стол полиэтиленовые пакеты.
Алина знала этот список наизусть. Потому что сама его когда-то учила. Потому что до мамы это всё делала она сама.
— Масло завтра поменяешь, — сказал Денис из коридора.
— Я его уже открыла.
— Значит, доедите сами. Мне куплять нормальное.
— Там сто восемьдесят граммов осталось.
— Я слышал.
Он прошёл в большую комнату. Включил телевизор. Алина посмотрела на мать.
Ирина Петровна стояла и смотрела в окно. За окном был двор, редкие фонари, апрельский вечер с грязным снегом по обочинам. Она держала в руках крышку от кастрюли и, кажется, не понимала, куда её деть.
— Мам.
— Всё хорошо, — сказала та, не оборачиваясь.
— Мам, не надо.
— Я говорю — хорошо.
Алина подошла, взяла у неё крышку, поставила на место. Ирина Петровна провела рукой по волосам, поправила заколку. Жест механический, давно ставший щитом.
— У тебя голова болит? — спросила мать.
— Немного.
— Таблетку выпила?
— Пила в обед. Надо подождать.
— Ляг.
— Сейчас. Посуду домою.
— Я домою.
— Мам.
— Иди, говорю. Я сама.
Алина не пошла. Осталась рядом. Они вдвоём убирали со стола, мыли тарелки, молчали. Это молчание было другого сорта, чем то, которое стояло в комнате, где работал телевизор. Там была тишина после удара. Здесь — что-то тёплое и очень горькое, как чай, в который забыли положить сахар, но всё равно пьёшь, потому что горло зябнет.
Ирина Петровна думала о деньгах. Она всегда думала о деньгах в этой квартире, хотя квартира была её. Парадокс, который она не умела объяснить словами, но чувствовала каждый день: жить в своих стенах и чувствовать себя гостьей, которая ест чужой хлеб. Денис платил за коммуналку. Это была его аргументация. Он никогда не говорил «я помогаю». Он говорил «я плачу». Как будто это была не семья, а аренда.
Пенсия у неё была небольшая. Восемнадцать тысяч. Она откладывала с неё, сколько могла, в маленькую жестяную коробочку из-под печенья, которую держала в шкафу за зимними свитерами. Алина знала про коробочку. Денис, как ей казалось, не знал. Хотя кто его знает.
В коробочке лежало четыре тысячи шестьсот рублей. Откладывала по двести-триста в хорошие месяцы, когда удавалось на чём-то сэкономить.
Зачем она копит, Ирина Петровна себе не объясняла. Просто копила. Привычка с советских времён, когда деньги надо было беречь, потому что неизвестно что будет. Сейчас тоже неизвестно что будет. Просто по другим причинам.
Из комнаты раздался голос Дениса:
— Алина!
Она вытерла руки.
— Что?
— Зайди.
Алина посмотрела на мать. Та продолжала мыть кружку. Долго, тщательно, будто от этого зависело что-то важное.
В комнате Денис сидел в кресле, а телевизор показывал какую-то передачу про ремонт. Он смотрел не на экран, а на телефон.
— Ты звонила сегодня куда-нибудь?
— Подруге. Маше.
— Долго?
— Минут двадцать.
— Двадцать минут. — Он пролистывал что-то в телефоне. — У тебя голова болит, а ты двадцать минут трепишься.
— Мы не виделись с января.
— Это объяснение?
Алина не ответила. Она знала, что любой ответ в этом разговоре будет неправильным. Если молчишь — значит, виновата и не можешь оправдаться. Если говоришь — значит, споришь и не уважаешь.
— Я хотела спросить, — сказал он, положив телефон на колено. — Тебя записали к врачу?
— Нет ещё.
— Нет ещё. Три недели голова болит, ты не можешь позвонить в поликлинику?
— Я звонила. Там запись на месяц вперёд.
— Значит, запишись на месяц вперёд.
— Я записалась. На пятое мая.
— Хорошо. — Он снова взял телефон. — И нечего тогда жаловаться, что голова болит. Болит, потому что нервы распускаешь.
— Денис, это мигрень. У меня давление.
— Какое давление? Ты молодая женщина. Какое у тебя давление.
— Мне тридцать пять лет, у меня хроническая мигрень, это не придумано.
— Я слышу про эту мигрень три года. Ты когда-нибудь обращала внимание, что у людей, у которых много дел и нет времени ныть, голова не болит?
Алина почувствовала, как в левом виске пульс прибавил. Резкий, короткий удар.
— У меня тоже есть дела.
— Какие дела, Алин? — Он посмотрел на неё. Не зло, почти спокойно, что было хуже злости. — Ты сидишь дома. Мама твоя варит, ты иногда посуду моешь. Какие у тебя дела?
— Я занимаюсь квартирой, магазином, врачами, бумагами.
— Ага. Магазином. Триста рублей без чека.
— Денис, это было масло и хлеб!
— Тише. — Он кивнул в сторону кухни. — Мама услышит, расстроится.
Это была его любимая интонация. Тихая, почти заботливая. Как будто именно он беспокоился о чужих чувствах в этом доме.
Алина вышла из комнаты.
Она встала в коридоре и несколько секунд просто дышала. Смотрела на крючок с куртками. Его куртка, её куртка, мамина куртка. Мамина была самой старой, ей уже лет семь, серо-бежевая, с потёртым воротником. Алина несколько раз предлагала купить новую. Ирина Петровна каждый раз отказывалась.
«Ещё носится», — говорила она.
Алина думала, что это потому, что мать боится лишней траты. Что Денис скажет что-нибудь про куртку. Как он сказал про сапоги в прошлом ноябре: «Зачем новые? У тебя же есть».
Ирина Петровна тогда улыбнулась. Сказала: «Верно, есть». И не купила.
А Алина стояла рядом и чувствовала что-то горячее под рёбрами, что-то похожее на злость, но плотнее. Тяжелее.
Она вернулась на кухню. Мать уже закончила с посудой и сидела за столом с чашкой чая. Чай был не горячий — она заварила давно, забыла про него. Просто держала кружку двумя руками, как грелку.
— Садись, — сказала Ирина Петровна.
Алина села.
— Голова сильно?
— Терпимо.
— Ляг после чаю.
— Угу.
Они помолчали. Из комнаты доносился телевизор, что-то про плитку и стоимость укладки.
— Ты не переживай насчёт масла, — сказала Ирина Петровна.
— Мам, я не переживаю.
— Он просто устал с работы. Устаёт человек.
Алина посмотрела на мать. На её руки на кружке. На заколку, которая чуть съехала набок. На морщины у глаз, которые за последние три года стали глубже. Алина была уверена в этом. Три года назад они были другими.
— Мам, не надо его оправдывать.
— Я не оправдываю. Я говорю — устал.
— Он каждый вечер устал. Каждый вечер одно и то же.
— Алина.
— Что?
— Не надо.
Мать произнесла это тихо, почти шёпотом. Алина поняла: не надо при нём, не надо вслух, не надо вообще — иначе станет хуже. Это был их молчаливый договор, который никто не подписывал, но обе соблюдали. Договор о том, что если не называть вещи своими именами, они как будто не совсем существуют.
Алина выпила чай. Он был тёплый, почти холодный. Вкус у заварки был слабый — Ирина Петровна экономила на заварке, клала меньше, чем надо.
Из комнаты снова раздался голос:
— Ирина Петровна!
Мать вздрогнула. Поставила кружку.
— Да?
— Зайдите.
Алина встала вместе с матерью. Пошла за ней. Ирина Петровна остановилась в дверях комнаты, Алина встала чуть сзади.
Денис смотрел в телефон.
— Вы на рынке у кого брали мясо?
— У Рустама. Я всегда там.
— Рустам. И сколько отдали?
— За килограмм триста восемьдесят.
— Триста восемьдесят. — Он наконец посмотрел на тёщу. — А вам не кажется, что это дорого для лопатки?
— Там хорошая говядина.
— Хорошая говядина за триста восемьдесят — это не лопатка. Лопатка должна стоить двести пятьдесят, максимум двести восемьдесят. Если берёте дороже — вас обманывают. Или вы сами…
Он не договорил. Сделал паузу.
Ирина Петровна выпрямилась.
— Что «сами»?
— Ничего. Просто иногда сдачу не всю приносят. Случается.
Алина почувствовала, как у матери изменилось дыхание. Буквально услышала это — короткий, сдержанный вдох.
— Денис, — сказала Алина.
— Что?
— Прекрати.
— Я что-то не так сказал?
— Ты обвиняешь маму в том, что она ворует сдачу.
— Я ничего такого не говорил. Я сказал, что сдача иногда теряется. Это жизнь.
— Ты прекрасно знаешь, что имел в виду.
Денис убрал телефон в карман. Встал. Прошёлся по комнате — три шага до окна, три обратно, это было всё, что позволяла площадь.
— Алина, ты снова начинаешь?
— Я заканчиваю. Прямо сейчас прошу тебя не говорить так с мамой.
— А как мне с ней говорить? Она ведёт хозяйство, я хочу понимать, куда уходят деньги. Это что, запрещено?
— Ты намекаешь, что она крадёт.
— Никто ни на что не намекает. — Он повернулся к Ирине Петровне. — Ирина Петровна, вы обиделись?
Пауза.
— Нет, — сказала мать.
— Вот. Человек не обиделся. Зачем ты за неё решаешь?
Алина посмотрела на мать. Ирина Петровна стояла в дверях и смотрела куда-то в сторону, в стену. Она не обиделась. Она просто отключилась, ушла куда-то внутрь себя, туда, где Денис не достаёт. Этому тоже надо было учиться — Алина знала. Три года, и мать научилась.
— Мам, ты можешь сказать.
— Алина, — тихо сказала та.
— Нет, правда. Скажи.
Ирина Петровна посмотрела на дочь. В её глазах была просьба: не надо. Замолчи. Не делай хуже.
— Всё хорошо, — сказала мать. — Я пойду на кухню.
И ушла.
Денис проводил её взглядом. Потом посмотрел на Алину:
— Видишь? Нормальный человек. Не закатывает сцены.
— Она не закатывает, потому что боится.
— Боится? Меня? — Он засмеялся. Тихо, почти добродушно. — Алин, ты себя слышишь?
— Слышу.
— Я в чужой квартире, плачу за свет, газ, воду, покупаю продукты, вожу вас на машине, когда надо. И меня боятся. Хорошо устроились.
— Это мамина квартира.
— Правильно. Мамина. И ты тут живёшь на маминой площади, на мои деньги, без работы, с постоянной головной болью. Очень удобно.
Алина замолчала. Не потому что нечего сказать. А потому что если начнёт говорить — голос сорвётся. Это он умел. Доводить до той точки, где голос срывается, и потом говорить: «Вот, истеришь».
— У меня есть подработка, — сказала она ровно.
— Какая подработка. Три заказа в месяц на вязание. Это не подработка, это хобби.
— Это мои деньги.
— Рублей шестьсот в лучшем случае. Не надо называть это деньгами.
Висок пульсировал. Алина нажала пальцем на точку над бровью. Надавила.
— У меня голова болит.
— Я слышу.
— Я пойду лягу.
— Иди. — Он снова сел в кресло, взял телефон. — Только скажи маме, чтобы заварки много не клала. Я заметил — она бухает по три ложки на чайник. Это расточительство.
Алина остановилась.
— Что?
— Заварку. Экономить надо.
— Денис, ты говоришь о заварке.
— И что? Деньги счёт любят. Или ты не знала?
— Мама кладёт нормально. Я пробовала — чай почти без вкуса.
— Потому что ты привыкла к крепкому. Это вредно, кстати. При твоём давлении.
Алина смотрела на него. На его лицо, спокойное, почти скучающее. На руки с телефоном. На куртку, которую он наконец снял и бросил на спинку кресла.
Она вспомнила вдруг — резко, как укол — как семь лет назад сидела в кафе на первом свидании с ним. Он говорил умно и смешно, и официантке оставил чаевые, хотя и небольшие, но оставил. И Алина тогда подумала: вот, нормальный человек. Заботливый. Умеет считать деньги, не транжира, серьёзный.
Она думала «умеет считать деньги» как похвалу.
Сейчас это звучало иначе.
Она вышла из комнаты. В коридоре постояла секунду, прижалась лбом к прохладной стене. Стена была хорошей, прохладной, не отвечала.
На кухне мать мыла уже чистую сковородку. Перемывала. Просто чтобы занять руки.
— Мам, — сказала Алина и остановилась в дверях.
Ирина Петровна обернулась.
Наверное, что-то было в лице у Алины, какой-то сдвиг, потому что мать сразу поставила сковородку и вытерла руки.
— Что случилось?
— Ничего. Он говорит, чтобы ты заварки меньше клала.
Ирина Петровна смотрела на дочь. Долго. Потом что-то в её лице изменилось — не так, как меняется, когда обижаются или злятся, а так, как меняется, когда человек устаёт так глубоко, что устаёт даже прятать усталость.
— Алиночка, — сказала она. — Садись.
— Не надо, мам, я…
— Садись, говорю.
Алина села. Ирина Петровна встала рядом, положила руку ей на плечо. Рука была сухая, тёплая, пахла мылом и чуть луком от готовки.
— Ты как?
— Нормально.
— Неправда.
— Мам.
— Неправда, Алина. Я же вижу.
Алина смотрела в стол. На клеёнку в мелкий цветочек, которую Ирина Петровна купила ещё до всего этого, лет восемь назад. Клеёнка была вытерта в одном месте, там, где Денис каждый вечер ставил локти.
— Я устала, — сказала Алина.
— Знаю.
— Я очень устала, мама.
— Знаю.
— Нет, ты не… — Алина замолчала. — Ты не понимаешь, как именно.
Ирина Петровна убрала руку с плеча. Опустилась на стул рядом.
— Расскажи.
— Что рассказывать. Ты всё видишь.
— Вижу. Но ты мне ни разу не говорила. Сама. Своими словами.
Алина подняла взгляд.
— Что мне говорить, мам? Что мне стыдно? Что мне стыдно перед тобой, что я привела его в твой дом и теперь он тебя унижает каждый вечер? Что он говорит тебе, что ты кладёшь много заварки и покупаешь не то мясо? Что ты ему в глаза не воруешь сдачу, только намекает. В твоём доме!
— Алина, тише.
— Тише. Всегда тише. Мам, у тебя что, не болит, когда он вот так?
Ирина Петровна молчала.
— Болит, — сказала она наконец. Просто. Без интонации.
— Вот.
— Но ты же знаешь, что я всегда… Что я терпела и в своё время. С отцом твоим не всё гладко было. Жизнь такая.
— Мам, не надо про жизнь.
— Алина.
— Нет, правда. Я знаю эту фразу наизусть. «Стерпится». «Сор из избы». Мам, я это слышу столько лет. Я сама себе это говорила. Я убедила себя, что так и надо. Что он просто строгий, что он просто устаёт, что у него такой характер. Три года.
Ирина Петровна слушала. Не перебивала.
— А он становится хуже. Не лучше, мам. Хуже. И голова у меня болит не от давления. Ну, не только от давления. Я понимаю это. Я умею два и два сложить.
— Алиночка…
— Я не знаю, что делать. Я не знаю. Но я знаю, что так нельзя. Что так не должно быть. И что мне… — Голос у неё всё-таки сломался. Чуть. Она справилась. — Что мне перед тобой так больно. За тебя. Что ты в своём доме, и он тебе говорит про заварку.
Ирина Петровна взяла её руку. Сжала. Ничего не сказала.
Они сидели так минуту, может, две. Телевизор в комнате что-то говорил. Капал кран в раковине, чуть, совсем тихо. За окном прошла машина.
— Ирина Петровна!
Голос из комнаты. Обычный голос, без особой злости, просто требующий.
Мать не шелохнулась.
— Ирина Петровна, вы слышите?
— Слышу, — отозвалась та. Ровно. Не вставая.
— Зайдите на секунду.
Пауза.
— Сейчас, — сказала она. Всё так же ровно.
Алина отпустила её руку.
— Иди.
— Подожди.
— Мам, иди. Хуже будет.
Ирина Петровна встала. Поправила фартук. Пошла в комнату. Алина смотрела ей вслед.
Из комнаты донеслись голоса. Сначала его, негромко, потом мамин ответ, тоже негромко. Потом снова его. Алина не могла разобрать слов, только интонацию. Тон у него был такой же, каким он разговаривает с продавцом, который дал неправильную сдачу. Спокойный, чуть брезгливый, чуть поучительный.
Потом голоса стали различимей.
— …я просто хочу понять, на что уходит сумма, которую я выдал в начале месяца. Это моё право или нет?
— Денис, я записываю все расходы…
— Покажите.
— Что?
— Записи покажите.
— У меня нет с собой…
— Где?
— В комнате, в тетради.
— Принесите.
Пауза. Шаги. Ирина Петровна прошла мимо кухни в свою комнату. Алина видела краем глаза — она шла прямо, голова не опущена. Это было что-то. Маленькое, но что-то.
Вернулась с тетрадкой. Снова прошла в комнату.
Алина встала. Пошла к двери. Остановилась.
— Вот, — говорила мать. — Здесь всё.
— Что это за почерк?
— Обычный мой.
— Мне не разобрать. Что это, двадцать третьего числа?
— Хлеб, яйца, порошок стиральный.
— Порошок. Сколько?
— Двести двадцать.
— Двести двадцать за порошок. Зачем дорогой?
— Это обычный. Не дорогой.
— Покажите упаковку.
— Денис…
— Упаковку принесите.
Алина шагнула в комнату.
Мать стояла с тетрадкой в руках, лицо у неё было ровное, но руки держали тетрадь чуть крепче, чем надо. Денис сидел в кресле и смотрел на неё.
— Не надо никакой упаковки, — сказала Алина.
— Алин, иди отдыхать.
— Не надо упаковки. Мама всё правильно записала.
— Может, правильно, а может, нет. Я хочу проверить.
— Ты хочешь проверить мою маму.
— Я хочу понимать, куда уходят мои деньги. Это называется финансовая дисциплина.
— Это называется — ты проверяешь пожилого человека, как школьника на контрольной.
— Алина, — сказала мать.
— Мам, молчи. — Она посмотрела на Дениса. — Она ведёт хозяйство честно. Ты это знаешь. Ты это прекрасно знаешь. И то, что ты намекнул насчёт сдачи, это было…
— Алина, не надо слов, которые потом не отмоешь.
— Это было нечестно. Это было нечестно с твоей стороны, Денис.
Он смотрел на неё. Долго. Потом почти улыбнулся.
— Ты вот так всегда. Всё перекручиваешь. Я сказал — иногда сдача теряется. Это общая фраза. А ты сразу — обвинение, нечестно, пожилой человек. Ты сама себя слышишь?
— Слышу.
— Значит, слышишь, как это звучит. Неадекватно.
— Я адекватна.
— Голова болит, нервы, мигрень. Алин, ты последнее время сильно на взводе. Может, тебе к врачу надо не только насчёт головы?
Пауза.
Ирина Петровна прикрыла рот рукой. Лёгкое движение, почти незаметное. Но Алина заметила.
— Ты что сейчас сказал?
— Я сказал — может, тебе помощь нужна. Специалист. Ты раздражённая, несёшь всякое, устаёшь от любой мелочи. Это симптомы.
— Ты говоришь, что я ненормальная.
— Я говорю, что тебе надо к врачу. Это забота, между прочим.
Алина открыла рот. Закрыла. В висках стучало уже с двух сторон, и в затылке тоже появилась тупая боль, которая обычно приходила под конец приступа. Перед глазами чуть поплыло.
— Забота, — повторила она.
— Да. Я беспокоюсь о тебе.
— Ты только что сказал, что мигрень — это симуляция. И тут же говоришь, что беспокоишься о здоровье.
— Я не говорил «симуляция».
— Ты сказал «нервы распускаешь».
— Это не одно и то же.
— Очень близко.
Он встал. Прошёл к окну. Постоял спиной.
— Ирина Петровна, — сказал он, — вы свободны. Тетрадку оставьте.
Мать положила тетрадку на тумбу. Вышла мимо Алины, задев её плечом. Мягко, осторожно. Не знак жалости — просто близость.
Денис обернулся от окна.
— Алина, мы можем поговорить спокойно?
— Можем.
— Тогда успокойся сначала.
— Я спокойна.
— Не похоже. — Он снова сел. — Слушай, я понимаю, что ты устала. Что голова болит. Что всё это тяжело. Но ты делаешь из нормальных вещей проблемы там, где их нет. Я спросил про мясо, это нормально. Спросил про масло, это нормально. Любой муж имеет право знать, на что тратятся деньги.
— Любой муж.
— Да.
— Любой муж не имеет права называть стряпню тёщи отравой.
Он остановился.
— Я не говорил «отрава».
— Ты сказал это в прошлый вторник. Суп из чечевицы. «Это есть невозможно, это отрава». Мама сделала вид, что не слышала. Я слышала.
Пауза.
— Ты чего-то не так поняла.
— Я всё поняла правильно.
— Алина.
— Нет.
Он посмотрел на неё. Долго, оценивающе. Алина держала взгляд. Голова гудела, перед глазами было уже не так чисто, как надо, и она понимала, что ещё немного — и придётся присесть. Но она держала взгляд.
— Ты сейчас специально ищешь повод поскандалить, — сказал он. Спокойно. — У тебя голова болит, ты взвинчена, ты цепляешься к каждому слову. Это твои проблемы, Алина, не мои.
— Мои проблемы, — сказала она. — Да.
— Я рад, что ты согласна.
— Я не согласна. Я говорю «мои проблемы» — имею в виду, что я их в ближайшее время решу.
Он не понял. Или сделал вид, что не понял.
— Хорошо. Сходи к врачу, таблетки попей нормальные. А то пьёшь всякую дрянь из рекламы.
— Какую дрянь?
— Ну вот, эти твои таблетки. Я смотрел — они стоят четыреста рублей за упаковку. Есть аналоги за восемьдесят.
— Аналоги мне не помогают. Я пробовала.
— Психологический эффект. Дорогое — значит, лучше. Женская логика.
Алина почувствовала, как что-то в ней сдвинулось. Не злость, нет. Что-то тише. Что-то, что приходит, когда стакан переполнен уже давно, и вот последняя капля, и человек смотрит на лужу у своих ног и думает: ну вот. Дошло.
Из кухни раздался звук. Негромкий — что-то стукнуло о стол. Потом голос матери, не слова, просто звук. Странный звук. Алина обернулась.
Она вышла из комнаты быстро, почти бегом. Ирина Петровна стояла у кухонного стола и держалась за него обеими руками. Лицо у неё было белым.
— Мам!
— Ничего. Закружилась голова. Сейчас пройдёт.
Алина подошла. Взяла мать за плечи.
— Сядь.
— Я стою.
— Мам, сядь. — Алина усадила её на стул. — Давление?
— Не знаю. Наверное.
— Тонометр где?
— В шкафу, в…
— Я знаю.
Она пошла за тонометром. Шла по коридору и чувствовала, как у неё самой перед глазами плывёт. Не от испуга за мать, не только от этого. От голоса, который с кухни говорил всё последние часы. От слова «отрава» применительно к маминому супу. От «женской логики». От «сдача иногда теряется».
Она нашла тонометр. Обмотала манжету вокруг маминого запястья. Нажала кнопку. Прибор зажужжал.
Из коридора появился Денис. Встал в дверях, смотрел.
— Что случилось?
— Маме плохо, — сказала Алина.
— Что значит плохо?
— Давление.
— Давление. — Он посмотрел на тонометр. — Небось высокое. Нервничает.
Алина не ответила.
Прибор пискнул. Алина посмотрела на цифры. Сто семьдесят на сто два.
— Высокое, — сказала она.
— Ну вот. Я же говорю.
— Что ты говоришь?
— Нервничает. Надо успокоиться. Ирина Петровна, вы таблетки от давления принимаете?
Мать молчала.
— Ирина Петровна?
— Принимаю.
— Сегодня пили?
— Утром.
— Тогда выпейте ещё половину. Там написано, что можно вторую дозу при повышении.
— Денис, — сказала Алина, — ты врач?
— Нет. Но я умею читать инструкции.
— Замолчи, пожалуйста.
— Алина.
— Пожалуйста. Просто замолчи.
Он замолчал. Постоял в дверях. Потом:
— Я не понимаю, что со мной разговаривают таким тоном. Я беспокоюсь, предлагаю помочь. Нормальная реакция в такой ситуации — поблагодарить, а не хамить.
Алина подняла взгляд.
— Ты — говоришь о благодарности. Ты. Сейчас.
— Да, я.
Что-то пошло в голову у неё с резкостью. Не удар, а волна. Тёмная, плотная. Левый висок, потом правый, потом затылок, потом всё разом. Она успела подумать: вот оно, настоящее, сейчас надо сесть, — и не успела сесть.
Очнулась на полу. Щека лежала на чём-то тёплом и мягком, и пахло знакомым — мамин фартук, мамины руки. Ирина Петровна сидела прямо на полу, привалившись к кухонной тумбе, и держала голову Алины у себя на коленях. Гладила по волосам. Тихо. Ритмично. Как гладят маленьких детей, когда те просыпаются от плохого сна.
— Мам, — сказала Алина. Губы слушались плохо.
— Тихо. Лежи.
— Я упала.
— Лежи, говорю.
— Где Денис?
Пауза.
— В спальне, — сказала мать.
Алина не двигалась. Смотрела в потолок. Потолок был белый, с маленьким жёлтым пятном у светильника — давно, ещё до них, кто-то что-то залил сверху. Пятно она знала наизусть. Иногда смотрела на него утром, когда вставала за стаканом воды и стояла вот так, задрав голову.
— Он сказал что-нибудь? — спросила она.
Мать помолчала.
— Сказал, что ты симулируешь.
Алина закрыла глаза.
— И что заварки много кладу, — добавила мать. Тихо. Почти без интонации.
Алина лежала и слышала, как мать дышит. Немного тяжело, грудью. Давление ещё не сошло. И руки у неё дрожали чуть-чуть, Алина чувствовала это под своей головой. Мать дрожала и гладила её по волосам, и, кажется, плакала, хотя плакала тихо, без всхлипов, только иногда чуть прерывалось дыхание.
Алина лежала на полу своей мамы, в квартире своей мамы, и думала.
Не о том, что будет завтра. Не о том, как это объяснить, кому сказать, куда идти. Обо всём этом — потом. Потом, когда встанет. Когда голова станет яснее.
Она думала вот о чём: что есть вещи, которые ты можешь терпеть долго. Очень долго. Пока они касаются только тебя. И есть вещи, которые ты терпеть не можешь. Никак. Ни одной секунды больше.
Мамино лицо, белое как стена. Мамины руки на тонометре. Мамин голос, когда она сказала «хорошо» — в ответ на вопрос, обиделась ли она, — хотя надо было сказать правду. Мамина привычка не говорить правду, потому что правда делает хуже.
Он уходит из спальни, думала Алина. Скоро или нескоро — он уходит.
Не она. Она остаётся. Это её дом. Это мамин дом. Они обе здесь.
А он уходит.
Мысль была такая ясная, такая простая, что Алина удивилась, почему она не думала её раньше. Ведь три года. Три года она искала другую формулу, другое объяснение, другой способ устроить это так, чтобы было терпимо. Чтобы было можно жить.
Нельзя. Не было такого способа.
— Мам, — сказала она.
— Тихо, лежи.
— Мам, мне надо сказать тебе кое-что.
Руки на её голове замерли.
— Что?
— Я пока ещё не знаю, как. Я пока ещё не встала с пола. — Голос у неё был странный, немного посторонний. — Но я знаю что.
Ирина Петровна ничего не ответила.
— Ты слышишь меня? — спросила Алина.
— Слышу, — сказала мать. Тихо. Осторожно. Как говорят, когда боятся спугнуть.
— Хорошо.
Алина лежала. Потолок был белый. Жёлтое пятно у светильника. Из спальни не доносилось ни звука. Капал кран. За окном ехала машина. Мамины руки снова начали тихо, осторожно гладить её по волосам.
И Алина лежала, и думала свою простую, ясную мысль. Крутила её так и этак. Смотрела на неё со всех сторон.
Она не знала ещё, когда это будет. Завтра не будет. И послезавтра, наверное, тоже не будет. Это сложно. Это страшно по-своему. Надо будет говорить слова, которые она ни разу не говорила. Надо будет выдержать то, что после этих слов начнётся. Надо будет иметь силы.
Сейчас сил было ровно на одну мысль.
Он уходит.
И этой мысли было достаточно, чтобы лежать тут, на полу, в тепле маминых рук, и не думать пока больше ни о чём.
