Рыжий пёс стоял посреди двора так, будто двор был его. Лапы расставлены, хвост работает медленно, как маятник напольных часов…
А рядом, на корточках – Андрей. Мой Андрей. Тот самый, который двадцать восемь лет назад на первом курсе сказал:
«Веруш, у меня аллергия, собак нельзя…»
И с тех пор тема была закрыта плотнее, чем банка с маминым вареньем.
Я остановилась у подъезда с пакетом из «Магнита».
— Андрюш, — позвала я.
Он обернулся не сразу. Сначала почесал пса за ухом – привычным движением, не глядя, как чешут своих. Пёс закрыл глаза от удовольствия. Только потом муж поднял голову:
— А, ты уже. Я сейчас.
— Чей это?
— Соседский. Попросили подержать полчасика.
Я кивнула. Поднялась наверх. Поставила чайник. И стояла у окна, глядя вниз, во двор.
Андрей не держал пса за поводок. Поводок лежал свёрнутый на лавочке. Пёс сам ходил вокруг него кругами, садился по короткому жесту ладони, бежал за брошенной шишкой и приносил её – не на землю, в руку.
Так не ведут себя с чужим человеком через полчаса знакомства. Так ведут себя с тем, кого знают долго…
Чайник засвистел. Я не услышала.
Когда Андрей вернулся, я молча подала ему щетку – на джинсах рыжая шерсть. Он отряхнулся, сел ужинать. Ел жадно, как всегда после работы. И ни слова про собаку. Будто не было её.
А ночью, когда он уснул, я вышла в прихожую. Его куртка висела на крючке. Я не из тех жён, кто шарит по карманам – за двадцать восемь лет ни разу. Но тут рука сама…
В правом кармане – тонкий полиэтиленовый пакетик. Внутри сухие коричневые шарики, пахнущие печенью. Лакомство.
Пакетик потёртый по сгибам, угол протёрся до дырочки. Его носили в этом кармане давно. Месяцами.
Я положила пакетик обратно. Аккуратно, тем же сгибом.
Аллергия, значит…
Я вернулась в постель и долго смотрела в потолок. Андрей дышал ровно, как человек, у которого совесть в порядке. И именно это пугало меня больше всего…
В пятницу вечером Андрей позвонил с работы:
— Веруш, в субботу не выйдет к маме… У нас по объекту завал, я с утра до ночи.
— Ладно.
— Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь.
Я положила трубку и пошла мыть посуду. Тарелка выскользнула, ударилась о край раковины, откололся кусочек эмали. Я постояла, посмотрела на скол. Потом домыла посуду и ту тарелку поставила обратно в шкаф, сколом к стенке…
В субботу я встала в шесть. Андрей ещё спал. Я тихо оделась, приготовила термос с кофе, взяла ключи от «Соляриса». На кухне написала записку:
«Поехала к Наташке, у неё опять проблемы с дочкой».
Положила на холодильник под магнит…
Машина завелась с третьего раза. Я налила себе кофе и стала ждать…
Андрей выехал в восемь. Я следила за ним от арки. Он повернул не на Ярославку, как я почему-то ожидала, а в другую сторону – на Каширку.
Я ехала через одну, через две машины, как в кино, и чувствовала себя полной идиоткой.
На сорок втором километре он свернул к садовому товариществу «Заря-2». Я доехала до поворота и остановилась. Дальше на машине нельзя – увидит.
Дошла пешком. Шла минут пятнадцать. Сапоги набрали грязи, я дорогу не выбирала – шла и шла.
Дом нашла по машине Андрея. Серый сайдинг, крыша зелёная, невысокий забор. Калитка приоткрыта.
Из дома вышла женщина. Я успела присесть за чужой «жигуль».
Женщине было лет шестьдесят пять. В мужской рубашке навыпуск, в спортивных штанах. С палочкой. Левая нога подволакивалась.
За ней вышел Андрей, а следом и пёс. Рыжий, тот самый.
— Ты бы, Андрюш, всё-таки лестницу подвинул сначала, — сказала женщина громко, через двор. — Я тебе говорила.
— Сейчас подвину.
— Чай поставила. Будешь?
— Буду.
И они пошли – она в дом, он за угол, к сараю. Пёс остался у крыльца, сел и стал смотреть в мою сторону.
Я сидела за «жигулём» и думала только одно: господи, ну какая дура.
Пёс вышел в калитку и потрусил ко мне.
Я попыталась вжаться в землю. Не помогло. Он подошёл, обнюхал мои сапоги, потом сел рядом и стукнул хвостом по земле два раза. Молча. Не залаял.
— Уйди, — сказала я ему шёпотом. — Уйди, пожалуйста.
Он не ушёл. Сидел и смотрел.
— Граф! — крикнула женщина с крыльца. — Ты куда подевался?
Пёс не двинулся. Только смотрел на меня и моргал.
— Граф!
И тогда я встала. Сама не знаю, почему. Может, надоело сидеть на корточках – ноги затекли.
Женщина увидела меня с крыльца. Не вздрогнула. Просто прищурилась:
— Вы кого ищете?
Я подошла к калитке, зашла во двор.
— Андрея, — сказала я. — Я его жена.
Женщина опёрлась обеими руками на палочку. Посмотрела на меня долго.
— Понятно, — сказала она. — Андрюш! Иди сюда!
Из-за сарая вышел Андрей с лестницей в руках. Увидел меня. Поставил лестницу. Не уронил, аккуратно поставил.
— Вера…
— Андрей.
Мы стояли втроём посреди двора. Пёс сел между нами.
— Я пойду чайник переставлю, — сказала женщина и пошла в дом. Палочка стучала по доскам крыльца. Тук. Тук. Тук.
— Это кто? — спросила я.
— Это Татьяна Петровна.
— Татьяна Петровна – это кто?
Он молчал. Смотрел в землю. Потом сказал:
— Это сестра.
— Чья сестра?
— Моя.
Я не сразу поняла. У Андрея не было сестры. У Андрея был брат, Витька, который умер в девяностых от какой-то ерунды, гепатит, что ли. И всё. Больше никого. Мать одна.
— Какая сестра, Андрей?
— Сводная. По отцу. Я про неё узнал три года назад. Она сама нашла, через одноклассников.
— Три года?
— Три года.
— Три года, Андрей!
— Веруш…
— Не «Веруш»!
Я развернулась и пошла к калитке. На полпути остановилась, потому что не знала, куда идти. До машины – пятнадцать минут пешком. Я не помнила, в какую сторону.
С крыльца снова застучала палка.
— Молодые люди, — сказала Татьяна Петровна. — Идите чай пить, остынет.
— Татьян Петровна, мы…
— Идите чай пить, я сказала.
Я зашла в дом. Не знаю, зачем. Зашла, и всё. Андрей за мной.
В доме пахло жареным луком и мокрой собакой. На столе стояли три чашки.
— Садитесь, Вера.
Я села.
— Я думала, вы знаете, — сказала Татьяна Петровна. — Я Андрюше говорила: скажи жене. Он мне: скажу, скажу. Я говорю: ну так скажи. А он: неудобно как-то, столько лет молчал про отца.
— Про какого отца?
— А он вам и про отца не рассказывал?
Я посмотрела на Андрея. Андрей смотрел в чашку.
— Он мне рассказывал, что отец пил и умер, когда ему было четырнадцать.
— Пил – это да, — сказала Татьяна Петровна. — Только не умер. Уехал. У него до Андрюшиной матери были я и мама. Он нас бросил, когда мне было шесть. Я его искать начала, когда вышла на пенсию. Нашла могилу в Серпухове – он там через двенадцать лет помер. И семью его вторую нашла. То есть Андрюшу с матерью.
Она отхлебнула чаю.
— Не очень-то Андрюша обрадовался. Я понимаю. На что я ему нужна в шестьдесят пять лет, с моей ногой.
— А что у вас с ногой? — спросила я. Не потому что хотела знать. Просто, чтоб не молчать.
— Да упала зимой, перелом плохо сросся. Так и хожу.
Граф залез под стол и положил морду мне на сапог. Тяжёлая голова. Тёплая.
— А собака?
— Собака её, — сказал Андрей. — Я просто гулять помогаю, она с ногой не может далеко.
— Так почему ты не сказал?
Он наконец поднял глаза:
— Я не знал, как сказать, что у меня сестра, про которую я три года знал и молчал. Думал – скажу, ты спросишь: а почему сразу не сказал. А я не знаю, почему сразу не сказал. Сначала постеснялся, что отец вот такой. Потом стало поздно.
— Ты идиот, — сказала я.
— Идиот, — согласился он.
— Это у вас семейное, — сказала Татьяна Петровна. — Отец тоже был идиот. Только злой. А этот – добрый. Это уже плюс.
Я засмеялась. Сама не ожидала. Закрыла лицо рукой и сидела так, и плечи тряслись.
Татьяна Петровна положила мне на руку свою – сухую, тяжёлую:
— Ну ладно, ладно. Чего вы… Чай пейте.
Домой я ехала отдельно. Андрей предлагал – оставь машину, заберём вместе завтра. Я сказала: нет, сама. Он не настаивал.
По дороге я думала разное. Думала, что аллергия – это пустяк, можно и простить. А вот сестра три года – это другое. Это не пустяк.
Потом думала: а если бы он сказал сразу, три года назад? «Веруш, представляешь, у меня сестра нашлась, отец, оказывается, ещё двенадцать лет жил после того, как нас бросил».
Я бы как отреагировала? Честно? Я бы сказала: «Андрюш, ну и зачем тебе это, ты её не знал шестьдесят лет, проживёшь и дальше».
Сказала бы. Знаю себя.
Может, он это и предвидел. Может, поэтому и молчал.
А может, я себя оправдываю за него. Так тоже бывает…
Дома я не стала ничего готовить. Села на кухне, налила себе вина из початой бутылки, которая стояла с прошлой пятницы. Вино было кислое, выдохшееся.
Андрей приехал через час. Зашёл на кухню, постоял в дверях.
— Веруш, ты есть будешь?
— Не хочу.
— Я пельменей сварю.
— Свари.
Он поставил воду. Достал пельмени из морозилки – те, что мы покупаем уже лет пять, одни и те же, в синей пачке. Высыпал в кастрюлю.
— Ты ей помогаешь? — спросила я.
— Деньгами немного. Ну и так – приехать, что-нибудь починить.
— Много денег?
— Тысяч пятнадцать в месяц.
— Андрей…
— Я знаю…
Я молчала. Пельмени всплыли. Он стоял у плиты ко мне спиной – широкой, в клетчатой рубашке, которую я ему купила два года назад, и она уже вытерлась на локтях.
— Ты ещё что-нибудь от меня скрываешь?
Он подумал. Долго думал. Я смотрела ему в спину и ждала.
— Курю иногда, — сказал он наконец. — На работе. Сигареты две в неделю.
— Идиот, — сказала я. — Иди шумовку возьми, разварятся.
Он взял шумовку…
Граф остался у Татьяны Петровны. Мы к ней ездим теперь иногда вдвоём. Не каждые выходные, через раз.
Татьяна Петровна меня не особенно любит – я чувствую. Она бы предпочла, чтобы Андрей приезжал один. Но терпит.
А я её, в общем, тоже терплю.
Иногда она говорит мне:
— Вера, вы возьмите Графа, погуляйте, мы тут поговорим по-семейному.
И я беру поводок и иду с псом по садовому товариществу. Он тянет в сторону помойки – там вечно что-то интересное. Я не пускаю. Он смотрит на меня снизу и вздыхает.
— Не вздыхай, — говорю я ему. — Сама не в восторге.
Он всё равно вздыхает…
