— Да меня уже достало, что твоя мать постоянно ошивается у нас дома! Забери у неё ключи от нашей квартиры! А то, я выхожу из душа, а она сидит на кухне и перебирает крупы! Это мой дом, а не проходной двор! Если ты сегодня же не примешь меры, я соберу вещи и уйду! Мне надоело вздрагивать от каждого шороха!
Катя кричала так, что сама почти не узнавала свой голос. Она стояла посреди кухни, завернувшись в большое банное полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к плечам. На полу возле ванной остались следы от босых ног. Она выскочила из душа на шум, думая, что Вадим вернулся раньше, а увидела на кухне его мать. Та сидела за столом как у себя дома, вытащила из шкафа банки с крупами и пересыпала гречку, рис и перловку в одинаковые контейнеры.
Вера Павловна даже не смутилась. Наоборот, оглядела Катю с головы до ног и недовольно сказала:
— Можно было бы хоть халат накинуть. Взрослая женщина всё-таки. Я тут не чужой человек.
От этой фразы Катю и сорвало.
Вадим, который в этот момент как раз вошёл в квартиру вслед за матерью — он спускался за каким-то пакетом в машину, — теперь стоял у дверей кухни и смотрел на жену так, будто именно она устроила что-то неприличное.
— Катя, успокойся, — сказал он. — Мама просто зашла помочь.
— Помочь кому? Мне? Я её просила?
— Да что вы опять начинаете? — Вера Павловна поднялась и стала складывать крышки от контейнеров. — Я увидела, что у вас всё валяется как попало, решила навести порядок. Ничего страшного не случилось.
— Вы открыли мою квартиру своим ключом без звонка!
— Ключ мне дал сын.
— А квартира принадлежит мне!
— Катюш, ну не надо вот это «моя квартира, моя квартира», — раздражённо перебил Вадим. — Мы здесь вместе живём. Мы семья.
— Вот именно, Вадим. Мы. Ты и я. А не ты, я и твоя мама с круглосуточным доступом.
Вера Павловна взяла со стола банку с рисом и демонстративно поставила её обратно в шкаф.
— Я, между прочим, не по подвалам у вас шарюсь. Я к родному сыну прихожу.
Катя повернулась к ней.
— Ваш родной сын живёт в моей квартире. И это не даёт вам права заходить сюда, когда вам вздумается.
— Ну всё, понеслось, — пробормотал Вадим. — Мам, ты лучше домой езжай. Я сам с ней поговорю.
— Вот ещё! — Вера Павловна обиделась. — Я что, должна теперь как преступница уходить? Я тебе продукты привезла, между прочим. Творог, яйца, котлеты домашние.
— Спасибо, — отрезала Катя. — Оставьте пакет и отдайте ключи.
— Какие ещё ключи?
— От моей квартиры.
— Вадик, ты слышишь? — мать повернулась к сыну. — Она меня отсюда выгоняет.
Вадим провёл ладонью по лицу и посмотрел на Катю уже сердито.
— Ты можешь хотя бы сейчас не устраивать скандал? Мама хотела как лучше.
Катя вдруг засмеялась. Не весело, а от бессилия.
— Ты каждый раз говоришь одно и то же. Она пришла без звонка — хотела как лучше. Она переставила мои вещи — хотела как лучше. Она выкинула мои специи, потому что они «воняют химией», — тоже хотела как лучше. Она полезла в наш шкаф и начала сортировать мои платья — опять ради добра. А теперь я выхожу голая почти из душа, а она сидит у меня на кухне, и я ещё должна извиняться, что не встретила её в вечернем платье?
— Не передёргивай, — сказал Вадим.
— Я не передёргиваю. Я устала.
На самом деле устала Катя гораздо раньше. Просто долго убеждала себя, что свекровь — человек старшего поколения, что у неё такой характер, что Вадим единственный сын и она к нему привязана. До свадьбы всё это казалось даже трогательным. Вера Павловна звонила сыну каждый вечер, спрашивала, что он ел, не промочил ли ноги, не болит ли спина. Катя тогда шутила, что вышла замуж за мужчину с персональной диспетчерской службой.
После свадьбы шутить стало сложнее.
Квартиру Катя получила от бабушки за два года до знакомства с Вадимом. Небольшая двухкомнатная, зато недалеко от метро и без ипотеки. Катя сама сделала там ремонт, сама выбирала мебель, сама выплачивала кредит за кухню. Когда они с Вадимом решили жить вместе, вопрос о том, где именно, даже не обсуждался: у него была комната в квартире матери, а у Кати — отдельное жильё.
Первые месяцы Вера Павловна приходила только по приглашению. Потом как-то принесла Вадиму запасные ботинки, когда никого не было дома. Оказалось, что сын заранее дал ей комплект ключей.
— На всякий случай, — объяснил он вечером. — Мало ли что. Вдруг мы уедем, цветы полить надо будет. Или трубу прорвёт.
— Почему ты мне не сказал?
— А что такого? Это же моя мама.
Катя тогда попросила хотя бы договориться, что без звонка мать приходить не будет. Вадим пообещал. Вера Павловна тоже улыбнулась и сказала:
— Господи, конечно. Я же воспитанный человек.
Первое нарушение случилось через неделю. Катя пришла с работы и увидела на балконе свои коробки с зимней обувью. Вера Павловна решила, что в прихожей «нечем дышать», и сама перенесла их.
Второй раз она переставила продукты в холодильнике, выбросила открытый соус и сообщила Кате, что майонез после тридцати вреден для печени.
Потом полезла в ванную и поменяла местами полотенца.
Потом однажды пришла в субботу в восемь утра, потому что купила на рынке мясо и боялась, что оно испортится.
Каждый раз Катя говорила Вадиму одно и то же:
— Попроси её звонить.
И каждый раз он отвечал примерно одинаково:
— Ну что тебе сложно? Она же не посторонняя.
Катя терпела не из слабости. Просто не хотела превращать каждое посещение свекрови в войну. Вадим в остальном был нормальным мужем. Работал, не пил, деньги домой приносил, по выходным мог приготовить ужин. Они планировали через пару лет сменить машину, потом думали о ребёнке. Катя не хотела ломать отношения из-за того, что ей казалось исправимой привычкой.
Только привычка не исправлялась. Наоборот, Вера Павловна всё сильнее чувствовала себя в квартире хозяйкой.
Однажды Катя вернулась и увидела, что кресло в гостиной передвинуто к окну.
— Так удобнее читать, — объяснила свекровь.
— Я его не просила двигать.
— Но ты же сама говорила, что вечером света мало.
В другой раз исчез плед, который Катя любила держать на диване.
— Я его забрала постирать, — сообщила Вера Павловна по телефону. — Он весь в шерсти.
— У нас нет животных.
— Значит, в волосах. Какая разница?
Даже тогда Катя не устроила скандал. Попросила вернуть плед и ещё раз сказала Вадиму, что ключи надо забрать.
— Ну ты как маленькая, — поморщился он. — Мама помогает. Просто у неё своё представление о порядке.
— Пусть у себя дома реализует своё представление.
— Кать, ей скучно. Отец умер пять лет назад, она одна. Что тебе, жалко?
Эта фраза «что тебе, жалко?» стала у Вадима универсальным ответом. Жалко чашку кофе? Жалко пустить мать переночевать, если ей поздно ехать? Жалко дать ей ключ? Жалко, что она посидела два часа, пока никого нет?
Катю выводило из себя именно то, что её собственное неудобство всё время измеряли чужой пользой. Если Вере Павловне приятно — значит, Катя должна потерпеть. Если матери Вадима хочется прийти — значит, она имеет право. Если ей спокойнее проверить холодильник сына — значит, жене следует воспринимать это как заботу.
А потом начались советы.
— Вадим похудел, — заявила как-то свекровь за ужином. — Ты ему супы чаще вари.
— Вадим взрослый, может сварить себе суп сам, — ответила Катя.
— Мужчине после работы нужен нормальный стол.
Вадим тогда улыбнулся и промолчал.
Катя запомнила это молчание.
Через месяц Вера Павловна стала интересоваться, почему они до сих пор не думают о ребёнке. Потом начала привозить Вадиму еду в контейнерах, хотя холодильник был полон. Затем сказала Кате, что в спальне «слишком мрачно» и надо поменять шторы.
— А вам зачем вообще наша спальня? — спросила Катя.
— Я пыль протирала.
Вот тогда они с Вадимом впервые поссорились всерьёз.
— Она заходила в нашу спальню без нас! — кричала Катя.
— И что она там увидела? Кровать?
— Неважно, что увидела. Почему ты не понимаешь сам принцип?
— Потому что я не вижу трагедии там, где её нет.
Катя тогда ушла спать в гостиную. Утром Вадим принёс ей кофе, обнял и пообещал поговорить с матерью.
Он поговорил. Вера Павловна не появлялась без звонка почти две недели.
Потом всё началось заново.
И теперь, стоя в мокром полотенце перед двумя людьми, которые почему-то считали именно её виноватой, Катя наконец поняла, что никакой случайности здесь давно нет. И никакой «забывчивости» тоже. Вера Павловна не забывала звонить. Она просто не считала нужным спрашивать разрешения. А Вадим не забывал заступаться за жену. Он просто не собирался этого делать, если конфликт касался матери.
— Отдайте ключи, — повторила Катя.
Вера Павловна прижала сумку к боку.
— Не отдам.
— Мам, — тихо сказал Вадим.
Катя уже успела подумать, что он наконец вмешается, но он продолжил:
— Давай сейчас не будем. Потом разберёмся.
— Нет, — сказала Катя. — Сейчас.
— Ты стоишь в полотенце и истеришь. Сначала оденься.
— Я стою в полотенце только потому, что ваша мама опять вломилась сюда без предупреждения!
— Я не вломилась! — возмутилась Вера Павловна. — Я открыла своим ключом.
— Чужую квартиру.
— Квартиру моего сына.
— У вашего сына нет здесь ни метра собственности.
Вадим резко выпрямился.
— Вот ты куда опять ведёшь? Началось. Моя квартира, моя собственность. А я здесь кто тогда?
— Муж. Пока ещё муж. Но это не делает твою мать совладелицей.
— Мам, иди, пожалуйста, — сказал Вадим уже громче.
— Нет, я хочу дослушать. Очень интересно, что она обо мне думает.
— Я думаю, что вы слишком много себе позволяете, — ответила Катя. — Вот и всё.
— А я думаю, что ты избалованная девочка, которой бабушка квартиру оставила, и теперь ты решила, что можешь командовать всеми вокруг.
Катя почувствовала, как у неё внутри будто что-то щёлкнуло.
— Отлично. Значит, тем более уходите.
Она развернулась и пошла в спальню одеваться. Вадим двинулся следом.
— Кать, стой.
— Я пять минут назад просила тебя забрать ключи. Ты не захотел.
— Я не говорил, что не хочу. Я сказал, что надо спокойно обсудить.
— Мы обсуждали это десятки раз.
— И каждый раз ты делаешь из мамы какого-то врага.
Катя натянула домашние брюки и футболку, не закрывая дверь. Ей уже было всё равно, кто что увидит.
— Она пришла без звонка, полезла в шкафы, а потом ещё отчитала меня за то, что я в собственном доме вышла из душа в полотенце. Что именно мне надо спокойно обсудить?
— Она человек старой школы.
— Тогда пусть живёт по правилам своей школы у себя дома.
Вадим встал в дверях спальни.
— Мне надоело, что ты всё время ставишь меня между вами.
— Я тебя никуда не ставлю. Я прошу одну простую вещь: чтобы никто не заходил сюда без разрешения.
— Моя мать — не никто.
— Для моего дверного замка она именно посторонний человек, если я не приглашала её.
— Слушай, ты уже перегибаешь.
— Нет, Вадим. Перегиб — это когда я иду утром на кухню в нижнем белье, а там твоя мама варит кофе. Помнишь? Перегиб — это когда она открывает наш шкаф и спрашивает, зачем мне столько белья. Перегиб — когда она фотографирует беспорядок на твоём столе и присылает тебе, будто я твоя уборщица. А я просто больше не хочу так жить.
Вадим ничего не ответил.
Они вернулись на кухню. Вера Павловна уже успела закрыть банки и теперь сидела, скрестив руки.
— Ну что? Оделась? Теперь можно нормально разговаривать?
Катя протянула ладонь.
— Ключи.
— Я сказала, не отдам.
— Тогда я сегодня поменяю замок.
— Вадик, ты слышишь её?
— Катя, не надо делать глупости.
— Глупость я делала последние полтора года, когда верила, что ты когда-нибудь сам скажешь матери: «Мам, сначала позвони».
— Я ей говорил.
— Ты говорил так, чтобы она не обиделась, а не так, чтобы она перестала приходить.
Вадим повысил голос:
— А что ты хочешь от меня? Чтобы я родной матери дверь перед носом закрывал?
— Да! Если она приходит без приглашения — да!
— Так не будет.
Катя замолчала.
— Что значит «не будет»?
— То и значит. Я не собираюсь запрещать маме приходить к собственному сыну.
— В мою квартиру.
— Опять ты за своё.
— Потому что это факт.
Вера Павловна вдруг довольно кивнула, словно сын наконец произнёс правильные слова.
— Молодец, Вадик. Хоть раз нормально сказал.
Катя посмотрела на мужа.
— Последний раз спрашиваю. Ты забираешь у неё ключи?
— Нет.
— И просишь её больше не приходить без звонка?
— Я могу попросить звонить чаще. Но запрещать ей приходить я не буду.
— Чаще? То есть иногда можно и так?
— Катя, хватит цепляться к словам.
— Я не цепляюсь. Я хочу понять, что ты мне сейчас говоришь.
Вадим уже тоже разозлился. Его лицо покраснело, он перестал выбирать выражения.
— Хорошо, хочешь прямо? Прямо скажу. Моя мать будет приходить сюда, когда захочет. Я не стану у неё отбирать ключи только потому, что ты решила изображать хозяйку крепости. Она моя мама. Единственная женщина, которую я по-настоящему люблю и которая любит меня просто так, а не за квартиру, зарплату и удобство. Так что тебе придётся с этим смириться.
Катя сначала даже не нашлась, что ответить.
Вера Павловна тоже притихла, хотя по лицу было видно: первая половина речи сына её полностью устроила.
— Повтори, — сказала Катя.
— Что повторить?
— Про единственную женщину.
Вадим уже понял, что сказал лишнее, но отступить гордость не позволила.
— Ты прекрасно слышала.
— Слышала. Просто хочу убедиться.
— Мама меня никогда не бросит. И не будет шантажировать тем, что уйдёт из-за ключей.
— Понятно.
Катя подошла к шкафу в прихожей и достала оттуда большую спортивную сумку Вадима.
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Помогаю тебе переехать к единственной женщине, которая тебя любит.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Она открыла шкаф и начала складывать в сумку его футболки. Не аккуратно, просто снимала с вешалок и бросала внутрь.
— Катя, прекрати.
— Мамочка рядом. Не пропадёшь.
— Ты сейчас на эмоциях.
— Конечно. Но вещи я складываю вполне осознанно.
Вера Павловна встала.
— Вадим, не унижайся. Если она тебя выгоняет, поехали ко мне.
Катя повернулась к ней:
— А вы чего стоите? Вам тоже пора.
— Я уйду, когда сочту нужным.
— Нет. Сейчас.
— Ты мне не указывай.
Катя подошла ближе.
— Вы находитесь в моей квартире после того, как я попросила вас уйти. Так что да, указываю.
— Вадик!
— Мам, пойдём, — устало сказал он. — Потом решим.
— Нет, пусть она сначала извинится.
Катя посмотрела на женщину, которая полтора года открывала её дверь своим ключом, переставляла её вещи, учила готовить, одеваться и быть женой, а теперь ещё требовала извинений.
— За что?
— За хамство. За то, что выставляешь мать мужа.
— Я вас выставляю за то, что вы не понимаете слово «нельзя».
— Да кто ты вообще такая, чтобы мне запрещать видеть сына?
— Его жена. И хозяйка этой квартиры.
— Вот только квартирой и можешь козырять!
Вера Павловна шагнула к двери, но специально медленно, продолжая говорить. Катя шла следом.
— Нормальная женщина радовалась бы, что свекровь помогает. А ты неблагодарная. Вадима от семьи отрезать хочешь, вот в чём дело. Сначала ключи забрать, потом звонки запретишь, потом скажешь, чтобы ко мне не ездил.
— Мне не нужно его ни от кого отрезать. Он сам только что выбрал.
— Ничего он не выбрал!
У двери Вера Павловна остановилась и вдруг развернулась обратно, будто собиралась снова пройти в комнату. Катя машинально выставила руку, перекрывая ей дорогу.
— На выход.
— Руки убери!
Свекровь попыталась протиснуться мимо. Катя оттолкнула её от себя ногой — не сильно, но достаточно, чтобы та потеряла равновесие на полшага и оказалась за порогом.
— Ты меня пнула?! — завизжала Вера Павловна.
— Я вас выставила. Больше сюда не заходите.
— Вадим! Ты видел?!
Вадим стоял с сумкой в руке, совершенно растерянный.
— Кать, ты вообще с ума сошла?
— Может быть. Ключи оставь.
— Какие ключи?
— Свои.
— Я здесь живу.
— Больше нет.
Он посмотрел на мать, потом на Катю.
— Ты серьёзно из-за одного разговора решила разрушить семью?
— Не из-за одного разговора. Из-за полутора лет, в которых меня никто не слышал. А сегодня ты наконец честно сказал, кто для тебя жена и кто мать. Так что спорить больше не о чем.
— Я на нервах сказал.
— А она полтора года тоже на нервах приходила без звонка?
Вадим сжал губы.
— Дай мне переночевать. Завтра поговорим.
— Нет.
— Катя…
— Нет. Езжай к маме.
Вера Павловна уже стояла на площадке и причитала, что «такую невестку врагу не пожелаешь». Катя не отвечала. Ей хотелось только одного — закрыть дверь.
Вадим всё же вытащил ключи из кармана и положил их на тумбу.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно. Но не сегодня.
Он вышел. Катя закрыла дверь, повернула замок и несколько секунд просто стояла в прихожей.
Через двадцать минут она позвонила мастеру. Замок поменяли в тот же вечер, потому что ключи Веры Павловны так и остались у неё. Мастер удивился срочности, но Катя не стала объяснять.
Вадим писал всю ночь. Сначала злился. Потом требовал открыть. Потом сообщал, что мать плачет и у неё давление. Потом писал, что Катя «перегнула» и должна хотя бы извиниться за то, что толкнула пожилую женщину.
Катя читала и не отвечала.
На следующий день он приехал без матери. Стоял у двери, звонил, просил поговорить. Катя вышла на лестничную площадку, но внутрь не пустила.
— Я понимаю, что сказал лишнее, — начал он. — Но ты тоже хороша. Маму пнула, меня выгнала. Это ненормально.
— Ненормально было то, что происходило до этого.
— Ну хорошо. Давай договоримся. Она будет звонить.
— Поздно.
— Что значит поздно?
— Я больше не хочу договариваться о том, должна ли твоя мама спрашивать разрешение, прежде чем открыть дверь моей квартиры. Для меня это очевидно. Для тебя нет.
— И всё? Развод?
Катя посмотрела на него.
— Ты вчера сказал, что твоя мать — единственная женщина, которую ты любишь. Я не собираюсь конкурировать. Живи с ней.
Вадим долго убеждал, что это была фигура речи. Потом начал напоминать, как им было хорошо. Потом перешёл на обвинения: мол, Катя специально ждала повода, потому что слишком дорожит квартирой и свободой.
Она слушала минут десять. Потом сказала:
— Я подам на развод на неделе. Остальные вещи соберу. Заберёшь через моего брата.
— Ты правда так можешь?
— А ты правда мог полтора года делать вид, что я капризничаю.
Через неделю заявление было подано.
До этого Вадим ещё дважды приезжал за вещами. Первый раз пришёл один, молчаливый и мрачный. Катя заранее сложила в коробки его книги, инструменты, документы, зарядки, старый фотоаппарат и всю одежду, которую нашла. Она не хотела, чтобы он ходил по квартире и снова чувствовал себя хозяином. Вадим увидел коробки в прихожей и сразу обиделся.
— Ты даже всё собрала за меня?
— Чтобы тебе не пришлось задерживаться.
— Как будто я вор какой-то.
— Я этого не говорила.
— Но ведёшь себя именно так.
Катя не стала спорить. Вадим несколько минут перебирал вещи, потом заметил, что среди них нет его зимних ботинок. Они вместе искали их в шкафу, и этот совершенно обычный бытовой момент оказался тяжелее прежних криков. Ещё недавно они обсуждали, куда поедут в отпуск и какой стол поставить в гостиной, а теперь молча искали обувь человека, который уже не жил здесь.
— Кать, — сказал Вадим, когда нашёл коробку, — ну неужели ты правда хочешь всё закончить из-за мамы?
— Опять из-за мамы?
— А из-за чего ещё?
— Из-за тебя. Ты до сих пор не понимаешь.
— Я предложил, чтобы она звонила.
— После того, как сказал, что будет приходить когда захочет. И после того, как назвал её единственной женщиной, которую любишь.
— Я был злой.
— А я была в полотенце перед твоей матерью, которая открыла дверь своим ключом. Но почему-то виновата всё равно я.
Он хотел ответить, но передумал. Забрал две коробки и ушёл.
Второй раз приехал уже с Верой Павловной. Катя увидела её через дверной глазок и сначала вообще не хотела открывать. Потом всё же вышла на площадку, закрыв дверь за собой.
— Я за вещами сына, — объявила свекровь.
— Пусть сын сам забирает.
— Он в машине. Не хочет тебя видеть после того, что ты устроила.
— Тогда передайте ему, что вещи может забрать завтра через моего брата.
Вера Павловна сразу изменила тон.
— Катя, ну хватит уже. Вы молодые, горячие. Поругались и всё рушите. Я могу реже приходить, если тебе так уж мешаю.
— Мне не мешает ваше присутствие. Мне мешает то, что вы не спрашиваете разрешения.
— Ну хорошо, буду спрашивать. Что ещё тебе надо?
Катя посмотрела на неё и поняла, что даже сейчас свекровь говорит так, будто торгуется за удобные условия доступа в чужой дом. Ни одного простого «я была неправа» не прозвучало.
— Уже ничего.
— Вадим тебя любит.
— Пусть тогда научится говорить это не только после того, как его выставили.
Вера Павловна снова начала возмущаться, но Катя развернулась и закрыла дверь. После этого вещи действительно забрал её брат.
Вера Павловна звонила ещё несколько раз с незнакомых номеров. Первый разговор Катя зачем-то выслушала до конца. Свекровь то обвиняла её в разрушении семьи, то говорила, что готова «простить» за тот пинок, если Катя одумается и вернёт мужа.
— Возвращать мне его некуда, — ответила Катя. — Он не вещь. И домой я его не зову.
— Он из-за тебя теперь у меня живёт!
— По-моему, это идеальный вариант. Вы можете приходить друг к другу без звонка хоть круглосуточно.
После этого Катя заблокировала и этот номер.
Развод прошёл без особых сложностей. Вадим ещё некоторое время пытался давить через общих знакомых, потом перестал. Его вещи забрали. Последний пакет Катя нашла случайно через месяц — зимняя куртка и старые кроссовки лежали на верхней полке шкафа. Она передала их через знакомого и почувствовала не радость, а странное облегчение от того, что больше не обязана ничего объяснять.
Квартира снова стала тихой.
Поначалу Катя действительно вздрагивала от каждого звука в подъезде. Иногда ей казалось, что сейчас повернётся ключ, откроется дверь и Вера Павловна войдёт с очередным пакетом продуктов, замечанием про пыль и уверенностью, что ей здесь рады. Потом это прошло.
Однажды утром Катя вышла из душа, завернувшись в то самое полотенце, и спокойно прошла на кухню. Никого. На столе стояла кружка, оставленная ею вечером. В шкафу банки с крупами стояли так, как она сама их поставила. В холодильнике лежали продукты, которые она сама выбрала. Обычная бытовая тишина оказалась неожиданно дорогой.
Через несколько месяцев она случайно встретила Вадима возле торгового центра. Он был один. Поздоровались неловко.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально.
— Мама до сих пор считает, что ты была неправа.
Катя усмехнулась.
— А ты?
Вадим помолчал.
— Я думаю, можно было всё решить мягче.
Вот тогда Катя окончательно поняла, что ничего не потеряла. За месяцы после развода он так и не увидел главного. Для него проблема по-прежнему была в форме: громко сказала, резко выставила, сменила замок, подала на развод. Само вторжение, постоянное присутствие матери и его отказ защитить жену так и остались для него мелочью.
— Наверное, — ответила Катя. — Только мягко я уже пробовала.
Она попрощалась и пошла дальше.
Дома Катя первым делом бросила ключи на тумбу в прихожей. Один комплект. Только её. Второй лежал у брата на случай действительно серьёзной необходимости, и даже он никогда не приходил без звонка.
Катя закрыла дверь и подумала, что самое неприятное в той истории было даже не присутствие Веры Павловны в квартире. Хуже было постоянное ощущение, что её слово у неё же дома ничего не значит. Теперь это чувство исчезло. А вместе с ним исчезли и люди, которые слишком долго считали её терпение разрешением…
