— Значит так, Оль. Телевизор, роутер и весь инструмент из кладовки — мои. Начнём с этого.
Виктор стоял в дверях её студии, и рулетка в его руке щёлкала, как метроном.
Ольга не отошла в сторону. Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и смотрела на человека, с которым прожила двадцать шесть лет.
— Заходи, раз пришёл, — сказала она. — Только обувь сними.
Он усмехнулся, но кроссовки снял. За его спиной топтался грузчик, крупный парень лет тридцати, в спецовке с чужим логотипом. Парень явно чувствовал себя лишним и разглядывал потолок.
— Это Серёга, — сказал Виктор коротко. — Поможет с погрузкой.
— Здравствуйте, — сказал грузчик и слегка кивнул.
Ольга кивнула в ответ и отступила на шаг, пропуская их в квартиру.
Квартира была небольшая, студия на первом этаже старого дома, окнами во двор. Ольга переехала сюда после развода, когда делить общую трёхкомнатную стало невозможно без такого вот визита с рулеткой. Она сама придумала здесь всё, от расстановки мебели до цвета стен, и теперь этот человек, стоящий на пороге в носках, собирался разобрать её жизнь на пункты списка.
Виктор достал из внутреннего кармана куртки блокнот. Обычную тетрадь в клетку, потрёпанную по углам.
— У меня тут список, — сказал он. — По закону всё делится поровну. Ты же не против закона?
— Я не против закона, — ответила Ольга. — Я против того, как ты его читаешь.
Он не ответил. Открыл блокнот, послюнявил палец, перелистнул страницу.
Ольга смотрела на его руки. За двадцать шесть лет она выучила их наизусть, эти руки, узкие пальцы, широкие костяшки, старый шрам на большом пальце левой руки, оставшийся от циркулярки лет пятнадцать назад. Тогда она сама бинтовала ему палец на этой самой кухне, только кухня была другая, в другой квартире, где они жили вдвоём и ещё ничего не делили.
Сейчас эти руки держали блокнот, как обвинительное заключение.
— Телевизор, — сказал он. — Пятьдесят пять дюймов, покупали в прошлом году. Роутер. Инструмент, весь, что в кладовке. Дрель, шуруповёрт, лобзик, набор свёрл.
— Лобзик мой, — сказала Ольга. — Я им работаю.
— Он куплен в браке, — сказал Виктор, не поднимая глаз от блокнота. — Значит общий.
— Я реставрирую мебель этим лобзиком. Это мой заработок.
— А раньше я тебе помогал зарабатывать, — сказал он. — Так что не будем считать, кто кому что.
Ольга промолчала. Она знала эту его манеру, спокойный тон, ровный голос, за которым пряталась привычка добиваться своего числом, а не громкостью.
— Хорошо, — сказала она. — Телевизор забирай. Роутер тоже, у меня свой есть, старый, но работает. По инструменту будем разбираться отдельно.
Виктор посмотрел на неё, будто удивился, что она не спорит.
— Разумно, — сказал он и что-то отметил в блокноте.
Грузчик Серёга топтался у входа и явно не понимал, зачем его позвали, если пока ничего не носят. Он посмотрел на телевизор, висящий на стене, потом на Ольгу.
— Снимать? — спросил он.
— Пока рано, — сказал Виктор. — У нас ещё список.
Он прошёлся по комнате, задержался у книжной полки, которую Ольга сделала сама три года назад из старых досок, снятых с балкона родительского дома. Постучал по ней костяшками пальцев.
— Это ты делала? — спросил он с интересом, каким смотрят на витрину чужого магазина.
— Я, — сказала Ольга.
— Хорошая работа, — сказал он и снова уткнулся в блокнот.
Она не ответила на комплимент. Не было смысла.
Виктор подошёл к окну, туда, где стоял её рабочий стол, длинная столешница из массива дуба, покрытая царапинами и следами лака в тех местах, где она когда-то неаккуратно работала с морилкой. На столешнице лежали инструменты, зажимы, банка с кистями.
Он остановился и долго смотрел на стол, ничего не говоря.
Ольга почувствовала, как в груди что-то сжалось, но лицо держала спокойным. Она знала, к чему он идёт. Она видела это по тому, как он остановился именно здесь, а не у шкафа с посудой, не у дивана.
— А стол? — спросил он. — Тоже твой заработок?
— Стол мой, — сказала она. — Я на нём работаю каждый день.
— Стол мы выбирали вместе, — сказал Виктор. — Десять лет назад. В Ярцеве, на мебельной ярмарке. Помнишь?
Ольга помнила.
Она отвернулась к окну, будто там было на что смотреть, хотя во дворе стояла только чужая машина и мокрая после дождя детская площадка.
Десять лет назад они ещё были семьёй, хотя уже тогда трещины проступали местами, как трещины на старой штукатурке, которую подкрашивают, но не ремонтируют. Они поехали на ярмарку за новой кухней, и она увидела этот кусок дуба, огромный, неровный по краю, с живым спилом, и сказала, что хочет именно такой стол, не покупной, а вот этот, настоящий.
Виктор тогда торговался с продавцом полчаса, сбил цену, довёз доску до дома на арендованной газели и сам, вместе с приятелем, ставил на неё ножки. Ольга помнила, как он тогда сказал, вытирая пот со лба: «Ну вот, будет теперь на чём стряпать двадцать лет».
Она не стряпала на этом столе. Она реставрировала на нём мебель, красила детали, клеила шпон, и сейчас стол был испорчен для еды навсегда, весь в пятнах морилки и лака, зато идеально годился для её работы.
— Помню, — сказала она сухо.
— Значит стол пополам, — сказал Виктор. — По закону.
— Стол нельзя разделить пополам, — сказала Ольга. — Это цельная столешница.
— Значит один из нас забирает, а второй получает компенсацию, — сказал он. — Или продаём и делим деньги.
— Я не буду продавать стол, на котором работаю, — сказала Ольга.
— Тогда компенсация, — сказал он. — Стол стоил тогда сорок тысяч. С учётом инфляции сейчас это тысяч семьдесят. Половина твоя, половина моя. Ты платишь мне тридцать пять тысяч, стол остаётся тебе.
Ольга посмотрела на него.
— У меня нет тридцати пяти тысяч свободных, Витя, — сказала она. — Ты знаешь это.
— Тогда стол я забираю, — сказал он. — И кухонные шкафы заодно. Тоже общие.
Грузчик Серёга кашлянул и посмотрел в сторону, как будто хотел оказаться где-то ещё.
Ольга подошла к столу и положила руку на дерево, туда, где была самая глубокая царапина, оставшаяся от резца в прошлом году.
— Шкафы можешь забрать, — сказала она тихо. — Стол нет.
— Оль, — сказал Виктор, и в его голосе появилась усталая нотка, будто он объяснял непонятливому ребёнку. — Мы двадцать шесть лет прожили вместе. Всё, что нажито, делится поровну. Это не я придумал, это закон. Я не злодей, я просто хочу справедливости.
— Справедливость, — повторила Ольга, — это когда человек, который весь этот стол ни разу пальцем не тронул за последние десять лет, вдруг решает, что стол его.
— Я его купил, — сказал Виктор.
— Ты его довёз, — сказала Ольга. — А выбрала его я.
Они замолчали. Грузчик Серёга посмотрел на часы, потом сделал вид, что не смотрел.
— Может, начнём с того, что попроще? — предложил он осторожно. — Телевизор сниму пока.
— Начинай, — сказал Виктор, не отрывая взгляда от Ольги.
Серёга полез за отвёрткой, снял кронштейн со стены, аккуратно упаковал экран в плёнку, которую принёс с собой. Ольга смотрела, как исчезает со стены прямоугольник, который висел там пять лет, и на месте него остаётся светлый квадрат на обоях, не выгоревший от солнца.
Она не почувствовала ничего особенного. Телевизор она почти не смотрела.
Роутер сняли следующим, отключили от розетки, смотали провода. Виктор аккуратно записывал каждое действие в блокнот, ставя галочки.
— Инструмент теперь, — сказал он, направляясь к кладовке.
Ольга встала у него на пути.
— Инструмент мой, — сказала она. — Я работаю им каждый день. Без него у меня нет заработка.
— У тебя есть заработок, у меня тоже есть заработок, — сказал Виктор. — Мы делим совместно нажитое, а не будущие доходы.
— Этот лобзик я купила на свои деньги в позапрошлом году, — сказала Ольга. — Чек сохранился.
— На чьи бы деньги ты его ни купила, в браке купленное это общее имущество, — сказал Виктор ровно. — Так по закону.
Ольга сжала руки в кулаки, потом разжала.
— Хорошо, — сказала она. — Давай так. Я оставляю себе весь мелкий инструмент, шуруповёрт, лобзик, дрель. А ты забираешь остальное, циркулярку, фрезер, который всё равно ни разу не включал, набор свёрл. По деньгам это примерно поровну.
Виктор задумался, полистал блокнот.
— Циркулярку я включал, — сказал он.
— Один раз, — сказала Ольга. — Когда резал доски для теплицы у тёщи.
— Ладно, — сказал он неожиданно легко. — Циркулярку, фрезер, свёрла беру. Лобзик и дрель оставляю тебе.
Ольга выдохнула. Это был первый пункт, где он уступил, и она не понимала, радоваться этому или насторожиться.
Серёга начал выносить коробки с инструментом в машину, стоящую во дворе. Ольга слышала, как хлопает багажник, как шуршит скотч, которым Виктор заклеивал коробки с той же методичностью, с какой он делал всё в жизни.
Она отошла к окну и посмотрела на улицу. Дом напротив, детская площадка, мокрая от вчерашнего дождя лавочка. На этой лавочке она в первую неделю после переезда сидела вечерами, когда квартира ещё пахла чужим ремонтом, и звонила дочери, рассказывая, что всё нормально, что она справляется.
Дочь жила в другом городе, за пятьсот километров, и приезжать часто не могла. Ольга не жаловалась ей на отца, старалась не втягивать в это.
— Оль, — позвал Виктор из глубины комнаты. — А посудомойка?
— Посудомойки нет, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Я не забирала её из старой квартиры, ты забыл?
— Точно, — сказал он и что-то вычеркнул. — Микроволновка?
— Забирай, я себе новую куплю.
— Кофемашина?
— Забирай.
Она отвечала быстро, не задумываясь, будто выбрасывала мусор из ящиков стола. Микроволновка, кофемашина, старый обогреватель, набор гаечных ключей, всё это уходило легко, потому что не имело значения.
Значение имели вещи, которые она делала своими руками. И стол.
— Так, — сказал Виктор, дойдя до последней страницы блокнота. — Остаются кухонные шкафы и столешница. Это самое ценное из общего, что осталось.
Он подошёл к кухонному гарнитуру, встроенному в нишу у окна. Гарнитур Ольга собирала сама, покупала фасады отдельно от корпусов, красила их в цвет мятной зелени, который выбирала три недели, перебирая образцы.
— Гарнитур свежий, — сказал Виктор. — Года три, не больше. Дорогой был?
— Не очень, — соврала Ольга. — Собирала сама, экономила на монтаже.
— Всё равно, это общая площадь была бы, если бы делили квартиру, — сказал он. — А раз квартира тебе досталась целиком, шкафы можно засчитать как компенсацию мне.
— Гарнитур я купила после развода, — сказала Ольга. — На свои деньги, когда переехала сюда.
— А доски откуда? — спросил Виктор с прищуром. — Ты же сама говорила, что часть материала осталась со старой кухни.
Ольга замолчала. Это было правдой, часть фурнитуры действительно перекочевала со старой квартиры, потому что было жалко выбрасывать хорошие петли и направляющие.
— Немного, — сказала она. — Петли и направляющие.
— Значит частично общее, — сказал Виктор с удовлетворением человека, поймавшего собеседника на неточности. — Записываю шкафы и столешницу как спорный пункт.
Он снова подошёл к столу и провёл ладонью по поверхности, там, где морилка легла неровно, темнее у края.
— Стол крепкий, — сказал он. — Прослужит ещё лет двадцать. Жалко его продавать чужим людям. Давай так, Оль. Забираю стол и шкафы, а ты оставляешь себе телевизор из спальни и всю посуду. По деньгам получится честно.
— Телевизор из спальни стоит пятнадцать тысяч, — сказала Ольга. — А стол ты сам оценил в семьдесят.
— Ну значит не совсем честно, — сказал он и пожал плечами. — Но по закону мне положена доля в совместно нажитом. А стол это самое ценное, что осталось делить.
Ольга посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты специально это делаешь, — сказала она тихо.
— Что делаю? — спросил Виктор, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение, отрепетированное годами семейных споров.
— Выбираешь именно то, что мне дорого, — сказала Ольга. — Не потому что тебе это нужно. Ты никогда не готовил на этой кухне, ты не умеешь пользоваться лобзиком, тебе не нужен стол для реставрации мебели. Тебе просто нравится, что я расстраиваюсь.
— Это неправда, — сказал Виктор, и голос его стал жёстче. — Мне нужны деньги, Оль. Развод дорого стоит. Юрист дорого стоит. Съёмная квартира дорого стоит. Я не в игры играю.
— Тогда продай циркулярку, которую ты сегодня забрал, — сказала Ольга. — И фрезер, которым ни разу не пользовался. Это тоже деньги.
— Это другое, — сказал он.
— Почему другое?
Он не ответил сразу. Отошёл к окну, посмотрел на улицу так же, как минуту назад смотрела она.
— Потому что стол это то, что ты любишь, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — А я хочу, чтобы ты чувствовала то же, что чувствую я.
Ольга ничего не сказала. В комнате повисла тишина, в которой было слышно, как Серёга во дворе закрывает багажник машины.
Она подошла к столу и села на табурет, стоявший рядом, тот самый, обитый потёртой кожей, который она реставрировала в первую неделю после переезда, чтобы было на чём сидеть, работая.
— Что ты чувствуешь, Витя? — спросила она спокойно.
Виктор обернулся.
— А ты не знаешь? — спросил он. — Двадцать шесть лет, а потом однажды утром ты говоришь, что хочешь развестись, и всё. Ни объяснений, ни разговора. Просто хочешь и всё.
— Я объясняла, — сказала Ольга. — Много раз. Ты не слушал.
— Я слушал, — сказал он резко. — Я просто не соглашался.
— Это не одно и то же, — сказала Ольга.
Он снова замолчал, потом взял блокнот и что-то отметил в нём с нажимом, так что кончик ручки чуть не прорвал бумагу.
— Значит стол и шкафы спорные, — сказал он. — Заберу их на следующей неделе, когда решим через юриста.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Через юриста так через юриста.
Она встала, подошла к шкафу с одеждой и открыла его.
— А это? — спросила она, доставая коробку с зимними ботинками, которые Виктор оставил здесь после переезда, забыв забрать вместе с остальными вещами.
— Моё, оставь у входа, я заберу, — сказал он.
Она поставила коробку у двери.
Серёга вернулся с улицы, отряхивая руки.
— Машина полная почти, — сказал он. — Ещё что-то есть?
— Пока хватит, — сказал Виктор. — По столу и шкафам вернёмся отдельно.
Он закрыл блокнот, убрал его во внутренний карман куртки, и на секунду Ольге показалось, что на этом всё закончится, что он уйдёт с телевизором, роутером, циркуляркой и коробкой чужих ботинок, и они разойдутся хотя бы на сегодня без того тяжёлого чувства, которое обычно оставалось после его визитов.
Но он снова посмотрел на стол.
— Знаешь, что меня раздражает больше всего? — сказал он.
Ольга не ответила, ждала.
— Что ты выглядишь спокойной, — сказал Виктор. — Как будто тебе всё равно. Двадцать шесть лет, а ты стоишь тут с этим лицом, будто я пришёл спросить, где у тебя соль.
— А как я должна выглядеть? — спросила Ольга.
— Не знаю, — сказал он. — Может, хоть немного расстроиться. Показать, что это для тебя что-то значит.
— Для меня это значит очень многое, Витя, — сказала Ольга ровно. — Просто я не собираюсь показывать это тебе.
Он посмотрел на неё так, будто она ударила его чем-то тяжёлым, потом развернулся и вышел из комнаты, бросив на ходу Серёге:
— Пошли, грузи телевизор в машину, остальное потом заберём.
Дверь хлопнула. Ольга осталась одна в комнате, где на стене светлел квадрат от исчезнувшего телевизора, а на столе всё так же лежали её инструменты, зажимы, банка с кистями.
Она подошла к окну и смотрела, как во дворе Виктор садится в машину, а Серёга закрывает багажник. Машина тронулась с места и скрылась за поворотом.
Ольга постояла ещё немного, потом подошла к столу, взяла в руки лобзик, повертела его в пальцах, будто проверяя, что он всё ещё принадлежит ей.
На следующий день позвонила подруга, Ирина, с которой они дружили ещё со школы.
— Ну как прошло? — спросила Ирина без предисловий.
— Забрал телевизор, роутер, циркулярку, — сказала Ольга. — На стол и шкафы претендует. Говорит, юриста подключит.
— Юриста, — фыркнула Ирина. — У него денег на юриста хватает, а алименты дочери в срок не всегда платил.
— Дочери восемнадцать, какие алименты, — сказала Ольга.
— Ну я образно, — сказала Ирина. — Ты как сама?
— Нормально, — сказала Ольга. — Работаю.
— Оль, — сказала Ирина после паузы. — Ты не обязана ему стол отдавать. Найми своего юриста.
— Юрист стоит денег, — сказала Ольга. — А стол не стоит того, чтобы тратить на суды последние сбережения.
— А что тогда будешь делать?
Ольга посмотрела на стол, стоявший у окна, освещённый утренним солнцем.
— Не знаю, — сказала она. — Придумаю что-нибудь.
Разговор закончился обычными словами, «звони, если что», «заходи в гости», «целую, пока». Ольга положила телефон на подоконник и снова села за работу.
У неё в тот день был заказ, старый комод, который нужно было отреставрировать для клиентки из соседнего дома, вдовы, решившей обновить мебель покойного мужа, не выбрасывая её, а давая ей вторую жизнь. Ольга сняла старую морилку шкуркой, вдыхая запах дерева и пыли, и на время забыла про Виктора, про блокнот, про список.
Работа всегда помогала ей не думать о лишнем. Руки заняты, голова свободна.
Через три дня Виктор позвонил.
— Оль, я приеду в субботу за столом и шкафами, — сказал он без приветствия. — Юрист сказал, что раз нет брачного договора, всё имущество делится поровну, независимо от того, кто и когда что купил, если это было в браке. Стол куплен в браке, значит он общий.
— А шкафы куплены после развода, — сказала Ольга. — Ты сам это знаешь.
— С использованием общих деталей, — сказал он. — Ты сама сказала про петли и направляющие.
— Это мелочь, Витя, копейки.
— Закон не делит на мелочи и не мелочи, — сказал он. — Всё или общее, или личное. Если ты не докажешь, что купила всё на исключительно свои деньги, без единой общей детали, шкафы считаются общими.
Ольга молчала, слушая, как он говорит эти фразы с интонацией человека, который наконец нашёл рычаг.
— Хорошо, — сказала она. — Приезжай в субботу.
— В десять утра, — сказал он. — С Серёгой, машину закажу побольше.
— Приезжай, — повторила Ольга и положила трубку.
Она подошла к столу и села, положив локти на дерево, там, где морилка легла неровно.
Она вспомнила, как десять лет назад, когда они везли эту столешницу домой на газели, шёл дождь, и Виктор всю дорогу переживал, что доска промокнет, останавливался, проверял тент, укрывающий груз. Они приехали домой мокрые, замёрзшие, и Виктор смеялся, говоря, что теперь у них есть стол, который переживёт их обоих.
Она тогда сказала, что надеется, что он ошибается, и что стол не должен переживать людей, он должен служить им.
Виктор тогда не понял шутки, а может понял, но не подал виду.
Сейчас, десять лет спустя, стол действительно собирался пережить их брак. Только не так, как оба тогда представляли.
В пятницу вечером Ольга позвонила соседу, Николаю Петровичу, пенсионеру с четвёртого этажа, у которого была небольшая мастерская в гараже.
— Николай Петрович, у вас электролобзик есть мощный? Мой не потянет толстую доску.
— Есть, — сказал сосед. — А что случилось?
— Ничего не случилось, — сказала Ольга. — Просто нужно кое-что распилить.
— Заходи, дам, — сказал он.
Она сходила к соседу, взяла лобзик, аккуратно завёрнутый в тряпку, поблагодарила и вернулась домой. Поставила инструмент у стены, рядом со своим собственным, и до самой субботы не притрагивалась к нему, будто откладывая решение, которое уже приняла где-то внутри, но ещё не назвала словами.
В субботу утром Ольга проснулась рано, хотя будильник не заводила. За окном было пасмурно, но без дождя, обычная сентябрьская погода маленького города, где небо весь день висит одним ровным серым цветом.
Она заварила себе кофе, села за стол, тот самый, и долго смотрела на его поверхность, на все царапины, пятна морилки, тёмное кольцо от когда-то забытой горячей кружки.
В десять утра раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Виктор, в той же куртке, с тем же блокнотом, только теперь рядом с ним был не Серёга, а другой мужчина, помоложе, в кепке, представившийся коротко:
— Дима.
— Серёга сегодня занят, — пояснил Виктор, входя в квартиру. — Дима поможет.
Ольга кивнула и отступила, пропуская их.
— Машину пригнал побольше, — сказал Виктор деловито. — Газель. Влезет и стол, и шкафы целиком.
— Целиком шкафы не вынесешь, они встроенные, крепятся к стене, — сказала Ольга.
— Демонтируем, — сказал он. — Дима умеет.
Мужчина в кепке молча кивнул и достал из сумки шуруповёрт.
Виктор прошёл к кухне, встал перед гарнитуром и начал прикидывать что-то, измеряя рулеткой ширину шкафов.
— Так, — сказал он, — здесь примерно два сорок по фасаду. Дима, начинай с верхних, они легче.
Дима принялся откручивать петли, и в квартире раздался знакомый писк шуруповёрта, звук, который Ольга сама производила сотни раз, работая с чужой мебелью, но никогда со своей.
Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и смотрела, как один за другим снимаются фасады с верхних шкафов, как их аккуратно относят к двери, прислоняя к стене в прихожей.
— А внизу что оставляем? — спросил Дима у Виктора.
— Всё снимаем, — сказал Виктор. — По списку идут все шкафы, верх и низ.
Ольга подошла к столу, тому самому, стоявшему у окна, и положила на него руку.
— Стол тоже сейчас? — спросила она тихо.
Виктор обернулся.
— Стол тоже, — сказал он. — Сначала вынесем шкафы, потом займёмся столом. Он тяжёлый, нужно будет открутить ножки.
Он подошёл к столу, наклонился, посмотрел на крепление ножек снизу.
— Тут на болтах, — сказал он. — Быстро снимем.
— Витя, — сказала Ольга.
Он поднял голову, не выпрямляясь.
— Что?
— Ты правда хочешь этот стол? — спросила она. — Не для того, чтобы мне сделать больно, а правда, чтобы им пользоваться?
Виктор выпрямился, отряхнул руки.
— Я хочу то, что мне положено по закону, — сказал он. — А использовать я его буду или нет, это моё дело.
— У тебя съёмная квартира, — сказала Ольга. — Маленькая, я слышала от Ирины. Стол туда просто не влезет.
— Продам, — сказал Виктор просто. — Или поставлю в гараж.
— В гараж, — повторила Ольга. — Стол из массива дуба, который мы выбирали вместе, который я использую каждый день, поставишь в гараж.
— Ну не выбрасывать же его, — сказал Виктор, и в его голосе прозвучала какая-то неуверенность, будто он сам не до конца продумал, что будет делать со столом, но не хотел признавать этого при ней.
Дима закончил с верхними шкафами и принялся за нижние, и звук шуруповёрта снова заполнил квартиру.
Ольга смотрела, как кухня, которую она собирала сама, фасад за фасадом, три недели выбирая цвет, превращается в голые стены с торчащими из них проводами и трубами, и внутри у неё что-то происходило, но лицо оставалось спокойным.
Она вышла из кухни в комнату, где у стены стоял её лобзик, свой и соседский, оба завёрнутые в тряпки. Она взяла свой, развернула, проверила, есть ли заряд в батарее.
Заряд был полный.
Виктор в этот момент отошёл к окну, чтобы позвонить кому-то, судя по разговору, тому самому юристу, уточнить какие-то детали по демонтажу шкафов. Дима работал молча, методично, не глядя по сторонам.
Ольга подошла к столу с лобзиком в руках.
Она поставила инструмент на столешницу, посередине, провела линию карандашом, ровно вдоль всей длины доски, разделяя её на две равные половины.
Виктор закончил звонок и обернулся.
Он увидел карандашную линию на столе и лобзик в руках Ольги, и на секунду его лицо застыло в выражении, которое она никогда прежде у него не видела, смесь недоумения и чего-то похожего на тревогу.
— Оль, что ты делаешь? — спросил он.
— Раз мы делим всё пополам, — сказала Ольга ровно, — бери свою половину.
Она включила лобзик.
Звук заполнил комнату, тонкий и резкий, и Дима, услышав его, обернулся от кухонного гарнитура, замер с шуруповёртом в руках.
Виктор шагнул вперёд.
— Оль, стой, — сказал он громче обычного. — Ты что творишь?
— Делю имущество, — сказала Ольга, не поднимая голоса, и полотно лобзика коснулось дерева.
Первые сантиметры пошли туго, дуб был плотный, старый, отвердевший за десять лет. Ольга держала инструмент крепко, вела его вдоль карандашной линии медленно, но без остановки.
Опилки посыпались на пол светлым дождём, оседая на её рабочей одежде, на полу, на инструментах, оставшихся на столе. Она отодвинула банку с кистями заранее, чтобы не мешала, но зажимы так и остались стоять, подпрыгивая от вибрации.
— Оль, прекрати! — крикнул Виктор, подходя ближе, но не решаясь схватить её за руки, пока в них работающий инструмент. — Это же порча имущества! Я тебя в суд подам!
— Подавай, — сказала Ольга, не отрываясь от работы. — Стол мой, я делаю с ним что хочу.
— Стол общий! — крикнул он. — Ты не имеешь права его портить!
— А делить его на две неровные части, забирая половину, которая мне нужна для работы, ты имеешь право? — спросила Ольга, всё так же не поднимая голоса, хотя лобзик визжал так, что приходилось почти кричать, чтобы услышать друг друга.
Виктор замолчал, наблюдая, как линия распила ползёт вдоль стола, оставляя за собой две светлые полосы свежего дерева по краям.
Дима так и стоял у кухонного гарнитура, не двигаясь, будто боялся пошевелиться и стать участником сцены, которая явно не входила в его рабочие обязанности.
Лобзик прошёл уже треть стола. Ольга чувствовала, как гудят руки от вибрации, но не останавливалась. Дерево поддавалось неохотно, вязко, оставляя после каждого сантиметра запах свежего опила, тот самый, который она любила в своей работе, но сейчас этот запах смешивался с чем-то другим, тяжёлым, что она не могла назвать.
Виктор стоял в стороне и смотрел, скрестив руки на груди, его лицо было бледным.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он, когда лобзик дошёл до половины стола.
— Понимаю, — сказала Ольга. — Делю имущество пополам, как ты и просил.
— Это не то, что я просил!
— А что ты просил? — она на мгновение остановила инструмент, посмотрела на него. — Ты хотел, чтобы я почувствовала то же, что чувствуешь ты. Вот, чувствую.
Она снова включила лобзик и повела его дальше.
Опилки летели на пол, ложась тонким слоем на потёртый паркет, который Ольга сама циклевала в первый месяц после переезда. Она видела, как половина столешницы, которая была ближе к ней, начинает слегка расходиться с другой половиной, между ними появляется щель, тонкая, но заметная.
Линия распила подошла к концу доски. Последние сантиметры лобзик прошёл быстрее, дерево здесь было тоньше, обрезанное когда-то мастером под угол.
Инструмент дошёл до края. Ольга выключила его, и в комнате наступила тишина, такая плотная после визга лобзика, что было слышно, как капает вода из крана на кухне, там, где Дима, видимо, задел смеситель, работая с гарнитуром.
Ольга положила лобзик на пол, отступила на шаг и посмотрела на стол.
Он лежал перед ней, разделённый ровно пополам, две части, соединённые только ножками с каждой стороны, между которыми теперь была щель шириной в сантиметр, с неровными краями свежего опила.
Виктор молчал, глядя на распиленный стол.
— Вот твоя половина, — сказала Ольга, указывая на дальнюю от себя часть. — Дальняя от окна. Можешь забирать.
Виктор не двигался.
— Ты с ума сошла, — сказал он наконец, тихо, без крика, будто силы на крик уже кончились.
— Я в своём уме, — сказала Ольга. — Просто устала объяснять словами.
Она подошла к Диме, который так и стоял у кухни, растерянный, с шуруповёртом в руках.
— Можете вынести вот эту половину, — сказала она ему спокойно, указывая на дальнюю от окна часть стола. — Виктор вам поможет.
Дима посмотрел на Виктора, потом снова на распиленный стол, потом на Ольгу.
— Я это не понесу, — сказал он.
— Почему? — спросила Ольга.
— Это же половина стола, — сказал Дима, будто это объясняло всё. — Она нескладная. С такими краями. Куда её ставить?
— Это не моя проблема, — сказала Ольга. — Ваша работа таскать то, что скажет заказчик.
Дима покачал головой.
— Я по инструкции мебель ношу, — сказал он. — А это не мебель уже. Это дрова какие-то.
Виктор, до этого молчавший, вдруг резко повернулся к Диме.
— Неси, тебе за это платят, — сказал он.
— За перевозку мебели платят, — сказал Дима твёрдо. — Не за это. Извините, но я пас.
Он положил шуруповёрт в сумку, застегнул её и отошёл к двери, всем видом показывая, что дальнейшее его не касается.
Виктор остался стоять посреди комнаты, между разобранной кухней и распиленным столом, и на его лице отражалась растерянность человека, который спланировал операцию до мелочей, но не учёл единственную переменную, реакцию другого человека.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сам заберу свою половину. Позже. С другой машиной.
Он подошёл к столу, попробовал приподнять свою часть, но она была тяжёлой, массив дуба весил немало, и без помощника он не мог сдвинуть её ни на сантиметр.
— Помоги хотя бы сдвинуть к двери, — сказал он, глядя на Ольгу.
— Нет, — сказала Ольга.
— Оль, это же теперь моя собственность.
— Твоя собственность стоит на моей кухне, — сказала Ольга. — Забирай, когда сможешь. Я никуда не спешу.
Виктор выпрямился, посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались растерянность, что-то похожее на уважение, и раздражение, которое он не мог скрыть даже сейчас.
— Ты специально это сделала, чтобы меня унизить перед посторонним человеком, — сказал он.
— Я это сделала, чтобы разделить стол пополам, как ты и настаивал, — сказала Ольга. — Если это тебя унизило, подумай, почему.
Он ничего не ответил. Подошёл к оставшимся вещам, собранным заранее у двери, коробке с ботинками, снятым фасадам от верхних шкафов, которые Дима успел вынести до того, как отказался от дальнейшей работы.
— Забираю пока это, — сказал Виктор глухо. — За остальным приеду отдельно.
Он вышел в прихожую, взял коробку с ботинками под мышку, кивнул Диме, который уже ждал у двери, и они вдвоём начали выносить снятые фасады, оставляя нижние шкафы стоять на месте, всё так же прикрученными к стене.
Ольга слышала, как хлопает входная дверь подъезда, как заводится машина во дворе.
Она осталась одна в квартире, где на кухне зияли пустые проёмы вместо верхних шкафов, а у окна стоял распиленный пополам стол, с двумя половинами, разделёнными узкой щелью с неровными краями свежего опила.
Она подошла к столу и села на табурет, тот самый, обитый потёртой кожей.
Опилки лежали повсюду, на полу, на инструментах, даже в волосах, она чувствовала это, проведя рукой по голове.
Она не заплакала. Просто сидела и смотрела на распиленную столешницу, на два куска дерева, которые когда-то были одним целым, привезённым на газели под дождём десять лет назад.
Телефон зазвонил. Это была Ирина.
— Ну как там? — спросила подруга. — Приехал за столом?
— Приехал, — сказала Ольга. — Я его распилила.
На другом конце провода повисла тишина.
— Что сделала? — переспросила Ирина.
— Распилила стол пополам, — повторила Ольга. — Лобзиком. Прямо посередине.
— Ольга, ты серьёзно?
— Серьёзно, — сказала Ольга. — Он хотел половину. Получил половину.
Ирина молчала ещё несколько секунд, потом рассмеялась, коротко, будто сама не ожидала от себя такой реакции.
— Ты нормальная вообще? — спросила она, но в голосе не было осуждения, скорее удивление, смешанное с чем-то похожим на восхищение.
— Не знаю, — сказала Ольга. — Наверное, устала.
— Приехать? — спросила Ирина.
— Не надо, — сказала Ольга. — Я сама разберусь.
Она положила трубку и ещё долго сидела на табурете, глядя на то, что осталось от стола, пока за окном не начало темнеть, а с кухни, из-под снятого гарнитура, не донёсся тихий, размеренный звук капающей воды из повреждённого смесителя.
Она встала, пошла на кухню, перекрыла воду вентилем под мойкой, потом вернулась в комнату и включила свет.
Распиленный стол в электрическом свете выглядел иначе, чем при дневном, срез дерева казался светлее, почти белым на фоне тёмной морилки остальной поверхности.
Она провела рукой по срезу, ощупывая шероховатость от полотна лобзика.
«Надо будет отшлифовать», подумала она, и эта простая практическая мысль неожиданно принесла облегчение, будто напомнила, что жизнь состоит не только из крупных решений, но и из мелких дел, которые нужно сделать после них.
Вечером она не стала готовить ужин, съела то, что было в холодильнике, бутерброд и остывший чай, и легла спать рано, хотя долго не могла уснуть, прислушиваясь к тишине квартиры, где раньше на стене висел телевизор, а на кухне были шкафы.
На следующий день, в воскресенье, она не работала. Просто сидела у распиленного стола, разложив опилки по совку, вытирала пыль с половин, которые теперь стояли слегка сдвинутые друг от друга, между ними виднелась щель, в которую можно было просунуть палец.
Виктор не приезжал. Не звонил. Молчание длилось два дня, и на третий он написал сообщение.
«Пришлю юриста за шкафами и своей частью стола на следующей неделе. Точную дату сообщу».
Ольга прочитала сообщение и не ответила сразу. Подумала, набрала короткий текст: «Хорошо». Отправила.
Больше он ничего не писал.
В понедельник она поехала на строительный рынок, посмотреть материалы для новой столешницы. Не для той половины, которую забирал Виктор, а для себя, для рабочего места, потому что оставшаяся у неё половина стола была слишком узкой, чтобы на ней разложить крупные детали мебели.
На рынке она долго ходила между рядами, разглядывая ламинированные плиты, массив сосны, остатки дуба по акции.
— Вам для чего? — спросил продавец, видя, как она уже минут десять изучает один и тот же образец.
— Рабочий стол, — сказала Ольга. — Реставрирую мебель, нужна прочная поверхность.
— Тогда лучше сосна, — сказал продавец. — Дешевле дуба, а прочности хватит, если правильно обработать.
Ольга посмотрела на цену. Сосновый щит стоил в несколько раз дешевле того, во что когда-то обошёлся дубовый стол, привезённый на газели под дождём.
— Возьму, — сказала она.
Она заказала доставку на четверг, оплатила и вышла из магазина с квитанцией в кармане.
По дороге домой она зашла в кафе, взяла кофе навынос и села на лавочку у остановки, наблюдая, как мимо проезжают машины, как люди спешат по своим делам, не обращая внимания друг на друга.
Она подумала о том, что за последние двадцать шесть лет она разучилась представлять свою жизнь без Виктора, без его звонков, его списков, его привычки контролировать каждую деталь. А теперь эта жизнь была здесь, перед ней, в чашке кофе, в квитанции на сосновый щит, в тишине квартиры, где никто не будет спрашивать, почему ужин не готов вовремя.
Она допила кофе и пошла домой.
Дома её ждал ещё один звонок, на этот раз от дочери.
— Мам, как у тебя дела? — спросила Настя.
— Нормально, — сказала Ольга. — Папа приезжал за вещами.
— Забрал что-то важное?
— Шкафы кухонные, — сказала Ольга. — И половину стола.
— Половину чего? — переспросила Настя с недоумением.
— Стола, — повторила Ольга. — Того, который мы с ним выбирали давно, ещё до тебя.
— Как это половину?
— Я его распилила, — сказала Ольга просто. — Он хотел делить всё пополам, вот и разделили.
На другом конце повисла пауза, потом Настя тихо рассмеялась, совсем как Ирина.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно, — сказала Ольга.
— Ну ты даёшь, — сказала Настя, и в её голосе прозвучало то же смешение удивления и одобрения, что и у подруги. — А отец что?
— Расстроился, — сказала Ольга. — Уехал, обещал юриста прислать.
— Пусть присылает, — сказала Настя. — Ты имеешь право на свою половину.
Они поговорили ещё немного о простых вещах, о работе дочери, о её планах приехать на выходные через месяц, и разговор закончился обычным «люблю тебя, мам, пока».
Ольга положила телефон и посмотрела на распиленный стол, стоявший у окна, будто ожидая своей дальнейшей судьбы.
Прошло два дня. В четверг привезли сосновый щит, крупный, ровный, ещё пахнущий свежей древесиной. Грузчики, приехавшие с рынка, внесли его в квартиру и аккуратно прислонили к стене.
Ольга расплатилась, поблагодарила и, когда они ушли, долго стояла рядом с новым материалом, разглядывая светлую поверхность без единой царапины.
Она достала инструменты, разметила будущие ножки, начала работу медленно, без спешки, с той сосредоточенностью, с которой всегда делала свою собственную мебель, не для клиентов, а для себя.
Работа заняла у неё два дня. Она обрабатывала дерево, покрывала его защитным составом, ждала высыхания каждого слоя, снова обрабатывала. Половины старого дубового стола, той, что осталась у неё, она отодвинула к стене, планируя позже придумать ей применение, может быть, использовать как полку или разделочную доску для крупных деталей.
К субботе новый рабочий стол стоял на своём месте, у окна, и Ольга разложила на нём инструменты, зажимы, банку с кистями, всё то, что раньше стояло на дубовой столешнице.
Дерево пахло свежестью, ещё не пропиталось запахами морилки и лака, как старый стол, но Ольга знала, что через месяц работы он станет таким же родным, испачканным, поцарапанным, своим.
В воскресенье позвонил Виктор.
— Оль, юрист сможет приехать в среду, — сказал он сухо. — По поводу шкафов и остатка стола.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Буду дома.
— Он посмотрит документы, оценит имущество, — сказал Виктор. — Возможно, придётся заплатить компенсацию за порчу того, что осталось.
— За порчу чего? — спросила Ольга.
— За то, что ты распилила общее имущество без согласования, — сказал он.
Ольга усмехнулась про себя, хотя лицо оставалось спокойным.
— Хорошо, — повторила она. — Пусть приезжает.
Разговор закончился коротко, без прощальных слов, только гудки в трубке.
Ольга положила телефон и посмотрела на новую столешницу, на которой уже лежала недоделанная деталь комода для клиентки из соседнего дома.
Она села за работу, взяла шкурку, начала обрабатывать край детали, и монотонные движения рук постепенно вытеснили из головы мысли о среде, о юристе, о компенсации.
Прошло две недели с того дня, когда лобзик прошёл через дубовую столешницу.
Юрист действительно приезжал в среду, молодой мужчина в костюме, который выглядел явно неуютно в маленькой квартире-студии, заставленной инструментами. Он осмотрел нижние шкафы, всё ещё стоящие на кухне, сфотографировал их, сфотографировал оставшуюся половину распиленного стола, задал несколько формальных вопросов и уехал, пообещав, что стороны получат официальное заключение.
Заключение пришло через несколько дней в виде документа, где сухим языком говорилось о необходимости компенсации за порчу совместно нажитого имущества в размере, который показался Ольге завышенным, но не критичным.
Она позвонила своему собственному юристу, простой знакомой Ирины, которая согласилась помочь за небольшие деньги, и та сказала, что сумму можно оспорить, что распил был обоснован попыткой физического раздела неделимой вещи, и что суд вряд ли согласится с полной суммой, заявленной стороной Виктора.
Дело затянулось, как затягиваются все такие дела, бумагами, звонками, переносами встреч. Ольга не думала об этом постоянно, старалась не давать разбирательству съедать её дни.
Она работала.
Комод для соседки был готов, покрыт свежим лаком, с новой фурнитурой вместо старой, потемневшей от времени. Клиентка приходила смотреть результат, плакала немного, глядя на восстановленную вещь покойного мужа, и благодарила Ольгу простыми словами, которые значили больше, чем любые деньги.
Новый рабочий стол постепенно обживался, покрывался пятнами лака и морилки, обзаводился царапинами от инструментов, становился похожим на прежний.
Шкафы на кухне так и стояли без верхней части, голые проёмы зияли пустотой, и Ольга временно повесила туда простую открытую полку, купленную в хозяйственном магазине, чтобы было куда ставить посуду. Это выглядело не так аккуратно, как раньше, но она не спешила покупать новые фасады, ожидая, пока разбирательство по поводу шкафов не закончится хоть каким-то результатом.
Оставшаяся половина старого дубового стола нашла своё применение. Ольга приспособила её как стол для крупных деталей, поставила на невысокие ножки-козлы в углу комнаты, там она раскладывала большие элементы мебели, которые не помещались на основном рабочем месте.
В тот день, о котором пойдёт речь, стоял тёплый сентябрьский вечер, необычно светлый для этого времени года.
Ольга сидела за новым рабочим столом, обрабатывая деталь книжного шкафа для очередного заказа, работа шла размеренно, шкурка тихо шуршала по дереву, а из окна доносились звуки двора, детские голоса, лай собаки где-то вдалеке.
Зазвонил телефон.
Она отложила инструмент, вытерла руки о фартук и взяла трубку, не глядя на экран.
— Алло, — сказала она.
— Ольга Сергеевна? — раздался незнакомый женский голос. — Это из мебельного салона, вы заказывали фурнитуру для реставрации, ваш заказ готов, можно забирать.
— Спасибо, — сказала Ольга. — Завтра заеду.
— Хорошо, ждём, — сказал голос и попрощался.
Ольга положила трубку на стол, рядом с инструментами, и снова взялась за шкурку.
Через несколько минут телефон зазвонил снова. На этот раз номер она узнала, это была Ирина.
— Оль, как у тебя дела? — спросила подруга. — Давно не общались.
— Работаю, — сказала Ольга. — Комод сдала, теперь книжный шкаф делаю.
— А по разводу что слышно?
— Юрист говорит, компенсацию скорее всего уменьшат, — сказала Ольга. — Заседание через месяц.
— А шкафы кухонные вернёт себе фасады?
— Не знаю, — сказала Ольга. — Пока с полкой хожу, потом решу.
— Ты как вообще, нормально? — спросила Ирина уже другим, более мягким тоном.
Ольга посмотрела на новый стол, на свежие царапины, которые уже успели появиться на светлой сосне за две недели работы.
— Нормально, — сказала она. — Правда нормально.
— Ну смотри, если что, звони, — сказала Ирина. — Я в субботу занята, а в воскресенье свободна, можем чаю попить.
— Давай в воскресенье, — сказала Ольга.
Они попрощались коротко, обычными словами, и Ольга положила телефон обратно на стол.
Она встала, подошла к окну и посмотрела на улицу.
Во дворе дети катались на самокатах, кто-то выгуливал собаку, солнце садилось за крышами соседних домов, окрашивая небо в тёплые тона, которые бывают только в конце лета, перед самым началом настоящей осени.
Ольга стояла у окна несколько минут, не думая ни о чём конкретном, просто глядя на обычный вечер обычного двора.
Потом она вернулась к столу, взяла телефон, посмотрела на время. Было половина восьмого. Она набрала номер дочери.
— Мам, привет, — сказала Настя, сняв трубку почти сразу. — Как ты?
— Всё хорошо, — сказала Ольга. — Работаю потихоньку. Заказов много, не жалуюсь.
— А со столом что решилось?
Ольга посмотрела на новую столешницу, на которой лежала недоделанная деталь шкафа, и на старую половину в углу, служившую теперь местом для крупных заготовок.
— Новый купила, — сказала Ольга. — Сосна. Дешевле дуба, но работать удобно.
— А та половина, которую ты не отдала?
— Стоит в углу, — сказала Ольга. — Пригодилась, оказывается.
Настя помолчала немного, потом спросила:
— А папина половина где сейчас?
— Не знаю, — сказала Ольга. — Он так и не забрал её. Стоит у окна, там где я её оставила две недели назад.
— Мам, ты его позовёшь забрать или сама выкинешь?
Ольга посмотрела на дальнюю от нового рабочего места часть комнаты, туда, где всё ещё стояла та самая половина распиленного дуба, прислонённая к стене, никем не тронутая.
— Пока не решила, — сказала она. — Может, позвоню на неделе, напомню.
— Ну ладно, — сказала Настя. — Ты держись, мам. Я в следующие выходные постараюсь приехать.
— Буду ждать, — сказала Ольга.
Они попрощались, и Ольга снова осталась одна в тишине квартиры, где за окном угасал последний свет сентябрьского дня.
Она подошла к той самой половине стола, стоявшей у стены, провела рукой по срезу, который так и не отшлифовала до конца, оставив его немного шероховатым.
Телефон на рабочем столе снова зазвонил. Ольга обернулась, посмотрела на экран.
Звонил Виктор.
Она подошла, взяла трубку, но не сразу ответила, дала телефону прозвонить ещё пару раз, потом нажала на зелёную кнопку.
— Слушаю, — сказала она.
— Оль, — сказал Виктор, и голос его звучал непривычно неуверенно. — Насчёт той половины стола. Я так и не придумал, куда её деть.
Ольга посмотрела на дерево, стоявшее у стены, на свежий срез, на прожилки в древесине, которые проступали через недоделанный лак.
— Она всё ещё здесь стоит, — сказала Ольга.
— Может, ты её тогда себе оставишь? — спросил Виктор после паузы. — А я вычту стоимость из компенсации.
Ольга молчала несколько секунд, глядя на две половины одного и того же стола, разделённые теперь не только пространством комнаты, но и всем тем, что произошло за эти две недели.
— Подумаю, — сказала она наконец.
