— Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь? — Лариса Викторовна не понижала голос. Она произносила это так, как говорят о мебели, которую пора выбросить, но пока некуда деть. — На тебе это платье ещё в школе носили, наверное.
Аня не ответила сразу. Она стояла в прихожей особняка, который до этого дня видела только со стороны забора, и смотрела на узор паркета под ногами. Паркет был дубовый, старый, натёртый до мягкого блеска. Она знала об этом паркете. Дед рассказывал, что его укладывали ещё в пятидесятых, что мастер был из Тулы и что доски подбирались вручную, каждая. Она слышала эту историю три раза, потому что к осени дед часто повторялся. И каждый раз она слушала, как в первый.
— Лариса, оставь её, — сказал Кирилл, не отрывая взгляда от телефона. Ему было тридцать четыре, он приехал из Москвы на чёрном внедорожнике с тонированными стёклами и уже успел дважды выйти покурить на крыльцо. — Нам всё равно через час разъедемся.
— Именно, — сказала Лариса Викторовна и повернулась к зеркалу в резной раме. Она поправила воротник жакета цвета топлёного молока, того же оттенка, что и её укладка. — Через час. А пока смотреть на это неловко.
«Это» была Аня. Анна Сергеевна Воронова, двадцать четыре года, живущая в съёмной комнате на улице Садовой в городе Орешине. В сером шерстяном платье, которое она купила на рынке ещё на третьем курсе и которое в ноябрьский холод было единственной вещью, подходящей к случаю. Туфли она взяла у соседки, на размер больше, набила носки бумагой. Сумки у неё не было подходящей, и она пришла с тканевым пакетом, в котором лежал кошелёк, телефон и носовой платок в клетку, принадлежавший деду.
Она взяла его со стола в его комнате в последний раз, когда приходила. Просто взяла, сама не зная зачем.
— Валентина, ты видела? — Лариса Викторовна кивнула в сторону Ани, обращаясь к Валентине Игоревне, ещё одной тётке, которую Аня видела в жизни от силы четыре раза. Та была в синем костюме с брошью в виде цветка, который мог быть дорогим, а мог быть и нет. — Она в этом на оглашение пришла.
— Ну что ты, — сказала Валентина Игоревна без особого выражения и посмотрела на Аню тем взглядом, каким смотрят на опоздавших. Не со злостью. С равнодушием, которое хуже злости.
Аня подняла глаза. В прихожей их было пятеро, включая её. Лариса Викторовна, дочь деда от первого брака, которой было под шестьдесят и которая последние двадцать лет жила в Петербурге и приезжала раз в год, на новый год, с коробкой конфет и разговорами о том, что в Орешине ужасная погода. Кирилл, её сын, внук деда по этой линии, живший в Москве и занимавшийся чем-то связанным с инвестициями. Валентина Игоревна, племянница деда с какой-то дальней стороны, претендовавшая на родство, которое Аня так и не смогла восстановить в памяти. И Полина. Полина Андреевна, двадцать семь лет, дочь Кирилла от первого гражданского брака, которую дед при жизни всегда называл «девочкой Полей» и которая сидела в углу на банкетке с телефоном, не снимая пальто цвета пыльной розы от «Вероник».
Аня знала о «Веронике» только потому, что Полина успела сообщить об этом в первые пять минут.
— Папа, это «Вероник», — сказала она, когда Кирилл мельком глянул на пальто. — Новая коллекция.
— Хорошо, — ответил Кирилл.
Аня стояла немного в стороне от всех. Не намеренно. Просто так получилось.
За высокими окнами прихожей шёл дождь. Орешин в ноябре всегда был таким: серым, мокрым, пахнущим листьями и речной сыростью. Река Орешь протекала в трёх кварталах от особняка, и дед любил говорить, что по утрам, если открыть окно в его кабинете, можно слышать воду. Аня не проверяла. Она приходила после обеда и уходила к вечеру.
Полгода. Каждый вторник, четверг и субботу.
Сначала он ещё вставал сам. Потом она стала помогать ему дойти до кресла у окна. Потом кресло придвинули к кровати. Потом осталась только кровать.
Она читала ему вслух. Сначала газеты, которые он требовал, потом книги. Он любил Паустовского. «Читай медленно», говорил он. «Не глотай слова. Паустовского надо жевать». Она читала медленно. Иногда засыпала на стуле, и он не будил её, и она просыпалась, когда в комнате уже темнело, и он лежал тихо и смотрел в потолок, и она говорила «простите», а он говорил «не за что».
Никто из здесь стоящих не знал об этом ничего. Или почти ничего. Медсестра, приходившая три раза в неделю, знала. Соседка Зинаида Павловна, иногда встречавшая Аню у ворот, знала. Сам дед, Виктор Фёдорович Воронов, восемьдесят один год, бывший инженер-строитель, человек немногословный и точный в суждениях, знал лучше всех.
— Нотариус уже приехал? — спросил Кирилл, убирая наконец телефон в карман пиджака. Пиджак был тёмно-синий, в тонкую полоску.
— Адвокат, — поправила Лариса Викторовна. — Папа пользовался услугами адвоката, а не нотариуса. Разница существенная.
— Один чёрт.
— Не один чёрт, Кирилл.
Аня не вступала. Она знала, что в таких разговорах лучше быть стеной. Стена не обижается, стена не краснеет, стена просто стоит. Это умение пришло к ней не сразу. Ещё в сентябре, когда она впервые столкнулась с Ларисой Викторовной в коридоре особняка, случайно, та смотрела на неё с таким удивлением, как будто обнаружила чужую кошку в своём доме. «Ты зачем здесь?» спросила она, и Аня сказала «я к дедушке», и Лариса Викторовна сказала «у него есть профессиональный уход», и ушла, не дожидаясь ответа.
Профессиональный уход. Медсестра Надежда Петровна, добросовестная и усталая женщина, которая делала всё по инструкции и уходила ровно в шесть. Дед не жаловался. Но когда Аня уходила по субботам, он иногда держал её руку чуть дольше, чем нужно для прощания. Совсем чуть-чуть. Она делала вид, что не замечает.
— Проходите, пожалуйста.
В дверях кабинета стоял молодой мужчина лет тридцати с небольшим. Не очень высокий, в сером костюме, с папкой под мышкой. Лицо у него было спокойное, внимательное, и он смотрел на всех одинаково, без лишней вежливости и без холодности.
— Илья Дмитриевич Савин, адвокат, — представился он. — Я был уполномочен Виктором Фёдоровичем для ведения его дел. Прошу всех пройти в кабинет.
Кабинет Аня знала. Это была большая комната с высокими потолками, где стояли два шкафа с книгами, письменный стол орехового дерева, несколько кожаных кресел и диван у стены. На диване лежал плед, которым дед укрывался, когда его переносили сюда поговорить с кем-нибудь из гостей. В последние месяцы этого не случалось. Плед лежал аккуратно сложенный, и Аня знала, что его сложила она сама, в последний свой визит, уже после того, как деда не стало.
Она прошла мимо стола и села в кресло у окна. Самое неприметное место. Остальные рассаживались по-хозяйски: Лариса Викторовна заняла центральное кресло напротив стола, Кирилл встал у шкафа, Полина снова устроилась с телефоном, теперь на диване, Валентина Игоревна примостилась на стуле у стены.
Илья Дмитриевич разложил бумаги. За окном дождь усиливался.
— Я хотел бы сразу обозначить, — сказал он, — что завещание Виктора Фёдоровича было составлено с соблюдением всех норм и заверено в установленном порядке. Виктор Фёдорович был в полном рассудке и дееспособности на момент его составления. Любые вопросы прошу задавать после оглашения.
— Это само собой, — сказал Кирилл, скрещивая руки.
Лариса Викторовна поправила брошь на лацкане жакета. Это был её способ выразить нетерпение.
— Тогда начнём.
Аня смотрела в окно. Дождь бил по карнизу неровно, порывами. Где-то далеко за садом поблёскивала река. Дед говорил, что в молодости переплывал Орешь туда и обратно, и это занимало у него минут сорок. Она не верила. Он смеялся. «Не веришь, проверь», говорил он. «Я уже не смогу доказать, а ты не сможешь опровергнуть. Удобная позиция».
— Согласно завещанию Виктора Фёдоровича Воронова, составленному в апреле текущего года… — Илья Дмитриевич читал ровно, без интонаций, как человек, который знает, что слова сделают всё сами. — …своей дочери Ларисе Викторовне Вороновой он оставляет квартиру на улице Речной в городе Орешине общей площадью пятьдесят восемь квадратных метров, а также ежегодное содержание в размере трёхсот тысяч рублей, выплачиваемое из специально созданного фонда в течение десяти лет.
В кабинете стало тихо. Той тишиной, которая бывает, когда ждали другого.
Лариса Викторовна подняла голову.
— Квартиру на Речной? — переспросила она. — Это та квартира, которую папа сдавал?
— Верно.
— Илья Дмитриевич, вы уверены, что читаете правильный документ?
— Совершенно уверен.
Тишина снова. Потом Кирилл:
— А мне?
— Вам, Кирилл Андреевич, Виктор Фёдорович оставляет коллекцию наручных часов марки «Шевалье», семнадцать экземпляров, общей оценочной стоимостью около восьмисот тысяч рублей, а также должность руководителя проектного отдела в строительной компании «Воронов и К» в городе Орешине.
— Должность в Орешине, — повторил Кирилл.
— В Орешине, — подтвердил адвокат.
— Я живу в Москве.
— Виктор Фёдорович это знал.
Полина оторвалась от телефона.
— А мне что?
— Вам, Полина Андреевна, оставлен единовременный вклад в размере пятидесяти тысяч рублей с формулировкой, которую я обязан зачитать дословно: «на нужды по уходу за собой, полагая, что этого достаточно для скромных расходов».
Полина посмотрела на Илью Дмитриевича долго и молча.
— Пятьдесят тысяч? На косметику?
— Так указано.
— Это… — она запнулась. — Это оскорбление.
— Это завещание, — сказал адвокат.
Валентина Игоревна к этому моменту уже держалась за ручки стула так, что побелели суставы.
— А мне? — спросила она с деланым спокойствием.
— Виктор Фёдорович, — сказал Илья Дмитриевич, — завещал вам свои благодарности за визиты, однако имущественных распоряжений в вашу пользу в документе нет. Вы не являлись прямым наследником по закону.
— Я его племянница!
— По закону вы входите во вторую очередь наследования. Однако Виктор Фёдорович распорядился имуществом завещанием, что исключает наследование по закону в части распределённого имущества.
Лариса Викторовна встала.
— Илья Дмитриевич, — сказала она голосом, который, вероятно, производил впечатление на подчинённых. — Я понимаю, что вы выполняете свою работу. Но то, что вы зачитали, это не всё. Папа владел этим особняком. Акциями нескольких компаний. Счетами. Он был состоятельным человеком.
— Совершенно верно, — сказал адвокат.
— Так где это?
— Это я и собирался зачитать следующим.
Он перевернул страницу. В комнате стало так тихо, что Аня слышала, как дождь барабанит по стеклу с удвоенной силой. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Руки у неё были обычные, с короткими ногтями, с маленьким шрамом на указательном пальце правой, который остался с детства, когда она резала хлеб и нож соскользнул. Дед, когда видел этот шрам, каждый раз говорил «откуда это?», а она объясняла, и он кивал, и через неделю снова спрашивал «откуда это?».
— Особняк по адресу улица Заречная, дом три, земельный участок при нём, пакет акций компаний «Воронов и К», «Орешинская недвижимость» и «Северный камень», а также денежные средства на счетах, суммарно составляющие порядка восемнадцати миллионов рублей, Виктор Фёдорович завещает своей внучке Анне Сергеевне Вороновой.
Аня не двигалась.
Лариса Викторовна не двигалась.
Никто в комнате не двигался.
Потом Кирилл сказал:
— Кому?
— Анне Сергеевне Вороновой, — повторил адвокат и посмотрел на Аню. — Это вы?
— Да, — сказала она.
Голос у неё вышел спокойный. Она сама удивилась.
— Это невозможно, — сказала Лариса Викторовна. Не кричала. Просто констатировала, как человек, который обнаруживает, что карта не та, и пытается найти ошибку в атласе. — Аня. Ты дочь Сергея? Сергей был его младшим сыном, который…
— Который уехал и умер, — сказал Кирилл.
— Скончался, — поправила Аня тихо.
— Тем более. Вы с ним не общались. Папа с тобой не общался. Ты… ты же здесь никто.
— Это не так, — сказал адвокат ровно. — Виктор Фёдорович в завещании дал объяснение своему решению. Я зачитаю соответствующий раздел. Цитирую: «Последние шесть месяцев моей жизни единственным человеком, который приходил ко мне не с вопросом о том, что ему достанется, а с книгой и яблочным пирогом, была моя внучка Аня. Она сидела со мной, когда мне было трудно. Она не говорила мне, что мне лучше, когда мне было хуже. Она не обещала вернуться и не возвращалась. Она просто возвращалась. Именно ей я хочу оставить то, что собирал всю жизнь, потому что она единственная, кто понимает, что вещи имеют цену только когда рядом есть человек».
Аня не плакала. Ей казалось, что она должна была заплакать, но вместо этого она просто сидела и чувствовала что-то странное, похожее на то, что бывает, когда долго несёшь тяжёлое и наконец ставишь на землю. Не радость. Просто отсутствие тяжести.
— Это подделка, — сказала Полина.
Голос у неё был неожиданно чёткий. Она убрала телефон и встала с дивана.
— Это абсурд. Она приходила с пирогами. Это не повод отдавать особняк.
— Полина, — сказал адвокат, — вы имеете право оспорить завещание в судебном порядке. Это ваше законное право.
— Именно это я и сделаю.
— Я оформлю для вас все необходимые копии.
— Илья Дмитриевич, — Лариса Викторовна снова заговорила тем же ровным голосом, но что-то в нём надломилось, самую малость. — Он был болен. Последние месяцы он мог быть не в себе. Это возможно оспорить по состоянию здоровья.
— Завещание составлено в апреле, — сказал адвокат. — Я лично присутствовал при составлении. Виктор Фёдорович был в полном ясном уме. Он задал мне три уточняющих вопроса о формулировках и поправил одну запятую.
— Запятую.
— Запятую.
Лариса Викторовна посмотрела на Аню. Долго, без слов.
Аня выдержала этот взгляд. Не из вызова. Просто выдержала.
— Ты знала, — сказала наконец Лариса Викторовна.
— Нет, — ответила Аня.
— Не верю.
— Это ваше право.
— Ты… ты ходила к нему, потому что знала. Обрабатывала старого больного человека.
— Лариса Викторовна, — сказала Аня. Спокойно. Без повышения голоса. — Я ходила, потому что он был один. Потому что он просил читать ему вслух, а больше никто не приходил. Потому что он любил яблочный пирог и я умею его печь. Больше нет причин.
— Ты умеешь его печь, — повторила Лариса Викторовна с таким выражением, как будто это была самая нелепая фраза, которую она когда-либо слышала.
— Умею.
Кирилл уже стоял у двери.
— Должность в Орешине, — сказал он снова, как будто примерял это к себе и каждый раз оказывалось, что не подходит. — Он серьёзно?
— Он был абсолютно серьёзен, — сказал адвокат.
— Я не буду работать в Орешине.
— Это ваш выбор. Должность при этом будет сохраняться за вами в течение года.
— Прекрасно. Это просто прекрасно.
Полина надевала пальто. Пальто цвета пыльной розы, «Вероник», новая коллекция.
— Мы обратимся к другому адвокату, — сказала она, застёгивая пуговицы.
— Это ваше право, — снова сказал Илья Дмитриевич.
Аня встала. Она сама не знала, зачем встала, потому что, в общем-то, можно было и остаться сидеть. Но она встала, одёрнула серое платье, которое было немного велико в плечах, и сказала:
— Я прошу вас покинуть дом.
Никто не ожидал этого. Она сама не ожидала. Слова вышли ровно, без дрожи, без извинения перед ними за то, что говорит.
— Что? — переспросила Лариса Викторовна.
— Этот дом теперь мой. Согласно завещанию, которое только что было зачитано. Я прошу вас уйти.
За окном дождь лупил уже по-настоящему, сплошной стеной. На подоконнике в холле, Аня вспомнила, стояла миска с антоновскими яблоками. Дед любил запах антоновки. Она принесла их в последний свой визит, уже после того, как он не мог больше есть. Просто принесла, поставила, и он лежал и нюхал воздух, и говорил «осень», и она говорила «да, осень», и они оба молчали.
— Ты выгоняешь нас в дождь? — спросила Лариса Викторовна.
— Я прошу вас уйти, — повторила Аня. — Зонты в прихожей, я видела.
— Ты понимаешь, что это ещё не конец? — сказал Кирилл от двери. — Мы оспорим.
— Илья Дмитриевич объяснил порядок, — сказала Аня.
— Ты не понимаешь, с чем столкнулась.
— Хорошо.
Это «хорошо» вышло не грубо и не мягко. Просто нейтрально. Как ответ на погоду.
Они уходили по одному. Первым Кирилл, за ним Полина, которая у двери обернулась и посмотрела на Аню тем взглядом, который должен был её ранить, и, вероятно, должен был это сделать в другие времена. Потом Валентина Игоревна, которая что-то бормотала себе под нос, но не вслух. Последней вышла Лариса Викторовна. У порога она остановилась.
— Твой отец был таким же, — сказала она. — Тихим.
— Спасибо, — ответила Аня.
Лариса Викторовна посмотрела на неё ещё секунду, потом вышла.
Дверь закрылась.
В кабинете остались только Аня и Илья Дмитриевич, который складывал бумаги. За окном гудел дождь, и дом вокруг вдруг стал очень большим, очень тихим, и очень её.
Она не знала, что с этим делать.
— Анна Сергеевна, — сказал адвокат.
— Аня, пожалуйста.
— Аня. Виктор Фёдорович просил передать вам вот это отдельно. — Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Обычный белый конверт, без подписи. — Это не часть юридических документов. Это личное письмо. Он хотел, чтобы я дал его вам после оглашения, наедине.
Аня взяла конверт. Он был лёгким. Как всегда бывают лёгкими важные вещи.
— Спасибо, — сказала она.
— Я также хотел предложить свою помощь в оформлении документов. Переход имущества потребует ряда действий, и, учитывая, что родственники обозначили намерение оспаривать…
— Я понимаю.
— Виктор Фёдорович рекомендовал вам доверять мне в этих вопросах. Он сделал специальную отметку.
— Он сделал специальную отметку, — повторила она с чем-то похожим на улыбку.
— Он был аккуратным человеком.
— Очень, — согласилась Аня.
Она держала конверт двумя руками. Вскрывать его при адвокате она не могла. Просто не могла, это было что-то внутреннее, и Илья Дмитриевич, кажется, это понял, потому что не смотрел на конверт, а смотрел в окно.
— Дождь серьёзный, — сказал он.
— Да.
— Вы сами доберётесь? Или вам нужна машина?
— Я… — Аня вдруг осознала, что она теперь в этом доме не гостья и не случайный человек, и что уходить ей, собственно, некуда. Что этот дом и есть теперь то место, откуда не уходят. — Я здесь останусь. Это мой дом.
Это было странно произносить. Как примерять чужое пальто, которое оказывается впору.
Илья Дмитриевич кивнул.
— Тогда я оставлю вам свои контакты, — он положил на стол визитную карточку. Белая, с тиснёным шрифтом. — Если возникнут вопросы, звоните в любое время. Виктор Фёдорович просил меня быть доступным.
— Он думал о многом заранее, — сказала Аня.
— Он был инженером, — сказал Илья Дмитриевич. — Привык просчитывать конструкцию до последнего болта.
Аня посмотрела на него. Он сказал это без иронии, просто как факт, и она подумала, что дед, должно быть, разговаривал с ним не только о документах.
— Он вам рассказывал обо мне? — спросила она.
— Немного. — Пауза. — Говорил, что вы не уходите, не убедившись, что он поел.
— Это правда, — сказала Аня.
— И что вы читаете без спешки.
— Он сам меня научил.
Илья Дмитриевич убрал папку под мышку.
— Я поеду. Если захотите обсудить детали, звоните.
— Хорошо.
Он уже был у двери, когда она сказала:
— Подождите.
Он остановился.
— Вы ехали в дождь. Я могу предложить чай. Здесь должна быть кухня. — Она усмехнулась, потому что это звучало немного нелепо. Предлагать чай в доме, который ещё час назад не был её домом. — И яблоки. У меня есть антоновка.
Он смотрел на неё секунду.
— И пирог?
— Пирога нет, — сказала она. — Но яблочный пирог я умею печь.
— Это я слышал.
— От кого?
— От Виктора Фёдоровича. — Он чуть улыбнулся. Не широко, просто уголком рта. — Он говорил, что лучшего нет.
Аня посмотрела на конверт в своих руках. Потом на окно, где дождь всё ещё не унимался, и за серой водой угадывался сад, мокрые яблони, которые дед не позволял вырубать даже когда они постарели и перестали плодоносить.
— Тогда подождите, пока я прочту письмо, — сказала она. — А потом я поставлю чайник. И если у вас есть время, можем поговорить. Не о документах.
— О чём?
— Не знаю ещё. — Аня провела пальцем по краю конверта. — О том, какой он был. Вы же его знали.
— Немного, — повторил он. Но на этот раз тихо. Как говорят о людях, которых знали больше, чем готовы признать сразу.
— Немного лучше, чем я, может быть, — сказала она. — Он со мной не очень говорил о себе. Больше слушал.
— Это заметно.
Аня подняла на него взгляд.
— Что заметно?
— Что вы умеете молчать рядом с человеком и не заполнять это молчание ничем лишним. Он это ценил. Говорил прямо.
Она не нашлась, что ответить. Просто кивнула.
— Я подожду в прихожей, — сказал Илья Дмитриевич и вышел из кабинета, притворив за собой дверь.
Аня осталась одна.
Она подошла к окну. Дождь чуть ослаб, стал не таким злым, просто тихим и ровным. Сад был тёмный, мокрый, яблони стояли как всегда, ни живые ни мёртвые до весны. На подоконнике внутри лежала антоновка, и запах у неё был такой, что Аня на секунду закрыла глаза.
Вот тут она едва не заплакала.
Но не заплакала.
Она вскрыла конверт аккуратно, ногтем, так, чтобы не порвать.
Внутри был один лист. Рукой деда, крупными неровными буквами, потому что к октябрю писать ему было трудно.
«Аня. Ты, наверное, удивишься. Или не удивишься. Ты вообще редко удивляешься, это хорошая черта. Я хочу тебе объяснить не потому что должен, а потому что хочу, чтобы ты знала.
Я видел всё. Кто приходил и зачем. Кто не приходил и почему. Это несложно понять, когда у тебя есть время лежать и думать. Ты никогда не спросила, сколько стоит дом. Ты спрашивала, хочу ли я с маслом или без. Это другая категория вопросов.
Особняк я строил тридцать лет. В нём есть несколько косяков, которые я сам допустил в проекте. Один из них в западной стене. Расскажет тебе Надежда Петровна, она знает. Не чини пока, просто знай.
Читать тебя научила твоя мать. Она читала хорошо. Ты такая же. Когда ты читала Паустовского и засыпала на стуле, я не будил тебя, потому что мне было хорошо слышать твоё дыхание. Извини, что это звучит странно.
Живи здесь, если хочешь. Можешь продать, это тоже твоё право. Но мне кажется, ты останешься. Ты такой человек. Прирастаешь к местам.
Яблони не вырубай. Они старые, но они помнят лучше, чем люди.
Твой дед, В.Ф.В.»
Аня стояла с листом в руках. Дождь шёл. Сад молчал.
Про яблони она знала. Она никогда бы их не вырубила. Просто не смогла бы.
Она сложила письмо обратно в конверт и убрала в тканевый пакет, рядом с кошельком и носовым платком.
Потом она вышла из кабинета.
Илья Дмитриевич стоял в прихожей у зеркала в резной раме и смотрел на паркет. На тот самый, дубовый, натёртый до мягкого блеска.
— Красивый, — сказал он, не оборачиваясь.
— Тульский мастер, — сказала Аня. — Пятидесятые годы. Доски подбирались вручную.
Он обернулся.
— Откуда вы знаете?
— Он рассказывал. Три раза.
Что-то в лице Ильи Дмитриевича сдвинулось. Совсем немного.
— Кухня где? — спросил он.
— Я сама не очень знаю, — призналась Аня. — Я всегда приносила с собой. Но найдём.
Они пошли искать кухню. Дом был большой, с длинными коридорами и несколькими дверями, и за второй по счёту оказалась именно она. Просторная, с плиткой цвета слоновой кости, с окном во двор, с железным умывальником, который, видимо, остался с тех же пятидесятых и никуда не делся. На подоконнике стояла та самая миска с антоновкой.
Аня поставила чайник.
— Сахар ищите в шкафу, — сказала она, потому что нужно было что-то сказать.
— Найду.
Она взяла одно яблоко из миски. Повертела в руках. Яблоко было тяжёлым, как всегда бывает антоновка, плотным, с жёлто-зелёным бочком. Пахло так, что даже в холодной кухне стало чуть теплее.
— Пирог готовится часа полтора, — сказала она.
— Я никуда не тороплюсь.
Она посмотрела на него. Он стоял у шкафа и искал сахар, и на лице у него не было ни деловитости адвоката, ни той аккуратной вежливости, с которой он вёл оглашение. Просто человек на кухне, который ищет сахар.
— Вы часто у него бывали? — спросила она.
— Раз в месяц, по делам. Иногда он задерживал меня, угощал чаем.
— О чём говорили?
— О строительстве. О городе. Он много знал об Орешине. О том, каким он был раньше. — Пауза. — Иногда о вас.
— Иногда.
— Больше в конце. Ближе к лету.
Чайник начал свистеть. Аня сняла его с плиты.
— Он не говорил мне ничего о завещании, — сказала она. — Ни разу.
— Я знаю.
— Я приходила не за этим.
— Я знаю, — повторил он. И в том, как он это произнёс, не было ни сомнения, ни оговорки.
Она разлила чай по кружкам, которые нашла на полке. Обычные, белые, с синим ободком.
— Мне позвонят из суда? — спросила она.
— Скорее всего. Кирилл Андреевич производит впечатление человека, который слов на ветер не бросает.
— Это плохо?
— Это значит работа. Но документы безупречные. Я следил за этим лично.
Аня взяла кружку.
— Почему?
Илья Дмитриевич взял свою кружку и посмотрел на неё.
— Виктор Фёдорович просил. А потом… — он помолчал. — Потом я сам захотел, чтобы всё вышло правильно.
Аня взяла яблоко со стола и начала его чистить. Просто чтобы занять руки. За окном кухни дождь перешёл в мелкую морось, почти туман, и сад за стеклом стал призрачным, размытым, как давняя фотография.
— Вы умеете чинить что-нибудь? — спросила она.
— Смотря что.
— В западной стене есть косяк. Дед говорит, сам допустил в проекте. Надо будет разобраться.
— Я не строитель.
— Я тоже. — Она положила очищенное яблоко на стол. — Но у нас, кажется, теперь есть время.
Он смотрел на неё. Не долго и не коротко. Просто смотрел.
— Пирог на полтора часа, вы сказали, — произнёс он наконец.
— Примерно.
— Тогда, может быть, расскажите, как его готовить? Я не умею.
Аня улыбнулась. Первый раз за весь день.
— Это несложно, — сказала она. — Яблоки, тесто, немного корицы. Главное, не торопиться.
— Хорошо.
— И читать без спешки.
— Это другое.
— Нет, — сказала она. — Это то же самое.
За окном Орешин продолжал свой ноябрьский дождь. Родственники уехали. Яблони в саду стояли тёмные и мокрые, и помнили больше, чем любой из тех, кто сегодня сидел в этом доме. В прихожей на вешалке висело серое платье, снятое потом и повешенное на крюк, и рядом с ним серый пиджак, который Аня не просила, но который оказался там сам.
На кухне пахло яблоками.
— Как вы думаете, — сказал Илья Дмитриевич, держа кружку двумя руками, — они правда будут судиться?
Аня посмотрела в окно.
— Думаю, да.
— И вы не боитесь?
Она подумала секунду.
— Нет, — сказала она. — Нет, не боюсь. — Пауза. — Хотя, может, надо было бы.
— Почему нет?
Она взяла следующее яблоко.
— Потому что он знал, что делает. Он был очень аккуратным человеком. — Она резала ровно, не спеша, как привыкла. — Вы же сами сказали.
— Сказал.
— Значит, верим ему.
Дождь за окном стал совсем тихим, почти беззвучным. Где-то далеко в саду капало с яблоневых веток. Чайник на плите остывал.
— Вы будете здесь жить? — спросил он.
— Не знаю, — сказала Аня. — Наверное. Он написал, что я такой человек. Что прирастаю к местам.
— Это правда?
— Не знаю, — повторила она. И потом, чуть тише: — Наверное.
Они помолчали. Молчание было не тяжёлым. Из тех молчаний, которые не нужно заполнять.
— А пирог мы всё-таки будем делать? — спросил он.
Аня посмотрела на стол. Антоновка, очищенная наполовину. Мука стояла в шкафу, она видела, когда он искал сахар. Масло должно было быть в холодильнике.
— Будем, — сказала она.
