— Мама, мы хотим поговорить серьёзно, — сказал Виктор, и Галина Андреевна сразу поняла: разговор этот он готовил давно. Слишком ровный был голос. Слишком прямая спина.
Она поставила на стол чайник, расставила чашки. Привычка, въевшаяся за сорок лет хозяйствования: гость в доме, значит, чай. Даже если этот гость — твой сын и пришёл он не за чаем.
— Говори, — сказала она просто, садясь напротив.
Рядом с Виктором сидела Карина, его жена. Руки на коленях, взгляд чуть в сторону. Галина Андреевна знала этот взгляд. Так смотрят, когда всё уже решено, а сейчас просто ждут формальности.
— Мы с Кариной долго думали. И Светлана тоже с нами заодно, она позвонит позже. Мама, ты живёшь одна в трёхкомнатной квартире, тебе уже семьдесят два года, квартира большая, ты не справляешься…
— Я справляюсь, — сказала Галина Андреевна.
— Мама. — Виктор слегка повысил голос, совсем немного, ровно настолько, чтобы обозначить: он взрослый, он знает лучше. — Я видел, как ты на прошлой неделе поднималась по лестнице. Ты еле дошла до третьего этажа.
— У нас в подъезде давно не работает лифт. Это не значит, что я не справляюсь. Это значит, что в нашем доме не работает лифт.
Карина кашлянула. Нет, это был не кашель, это была такая манера вмешиваться в разговор, не вмешиваясь.
— Галина Андреевна, — сказала она, и в голосе её была та особенная мягкость, от которой Галина Андреевна всегда становилась осторожнее, — мы не хотим вас обидеть. Мы хотим, чтобы вы жили в комфорте. Чтобы за вами был уход, чтобы рядом были люди…
— Рядом есть люди. Вы, например. Правда, последний раз ты была у меня в феврале, Карина.
Пауза. Виктор сцепил пальцы.
— Мама, это нечестно.
— Что именно нечестно?
— Упрекать нас, когда мы пришли поговорить о твоём благополучии.
Галина Андреевна посмотрела на сына. Виктору было сорок четыре года. Она помнила его семилетним, с разбитым коленом, и голос его тогда был именно такой, обиженный и одновременно ищущий оправдания. Некоторые вещи не меняются.
— Хорошо, — сказала она. — Говорите о благополучии. Я слушаю.
Виктор выдохнул. Вытащил из кармана телефон, положил на стол, словно документ.
— Мы нашли хорошее место. Называется «Серебряный берег». Это за городом, в Подмосковье, двадцать минут от МКАД. Там хорошие условия, отдельные комнаты, медперсонал, столовая, прогулки…
— Ты говоришь о доме престарелых.
— Сейчас это называется иначе. Пансионат для пожилых. Там живут люди с образованием, интеллигентные…
— Виктор.
Он замолчал.
— Ты сказал мне, что нашёл для меня дом престарелых. Назови вещи своими именами.
Карина снова кашлянула. Виктор снова сцепил пальцы.
— Мама, это не плохо. Там нормально. Мы съездим вместе, посмотришь сама…
— А квартира? — спросила Галина Андреевна тихо.
Вот тут Виктор чуть дёрнул плечом. Совсем чуть. Но она увидела.
— Квартиру можно было бы продать. И дачу тоже. Смысл тебе держать дачу, если ты туда практически не ездишь? Мы бы разделили…
— Поняла, — сказала она.
Больше ничего не сказала. Встала, налила себе чаю. Руки не дрожали. Она следила за тем, чтобы руки не дрожали.
За окном был март. Светлый, но ещё холодный. Во дворе какая-то женщина вела за руку девочку лет пяти в красной куртке, и девочка прыгала через лужи, а женщина её не останавливала.
Галина Андреевна смотрела на них и думала: вот так. Вот так оно и выходит.
Сорок восемь лет она прожила в этой квартире. Сначала с Андреем, потом одна. Здесь родился Виктор. Здесь выросла Светлана. Здесь каждая вещь стояла на своём месте, потому что Андрей Петрович так любил порядок, и Галина Андреевна этот порядок хранила. Вот секретер с бронзовыми ручками, ему больше ста лет. Вот часы на каминной полке, стоячие, с маятником. Вот ковёр, привезённый из Самарканда в семьдесят восьмом году, когда они с Андреем ездили в командировку и решили, что такой ковёр должен быть именно в их доме.
Продать это всё. Разделить деньги.
— Мама, ты молчишь, — сказал Виктор.
— Я думаю, — ответила она.
— О чём?
— О том, что ты сказал.
Карина наклонилась к мужу, что-то шепнула. Виктор кивнул.
— Мама, мы не торопим. Но понимаешь… Нам тоже нужно думать о своём. У нас кредит, у нас Мишка растёт, ему нужна будет учёба…
— Мишке восемь лет, — сказала Галина Андреевна.
— Да. Но время летит быстро.
— Это правда, — согласилась она. — Время летит очень быстро.
Они просидели ещё около часа. Виктор говорил о том, что так будет лучше для всех. Карина уточняла детали про «Серебряный берег», что там хорошая кухня и в прошлом году делали ремонт. Потом позвонила Светлана, включила видеозвонок, и её лицо появилось на экране телефона, который Виктор поставил на стол. Светлана жила в Екатеринбурге, замужем за каким-то предпринимателем, детей у неё не было. Она выглядела загорелой и немного виноватой.
— Мамочка, ты не обижайся, мы же о тебе думаем, — сказала Светлана. — Там тебе будет хорошо. Одиночество ещё никого не делало счастливым.
— Я не одинока, Света, — ответила Галина Андреевна.
— Ну, мама…
— Оставим это. Я подумаю.
— Сколько тебе нужно времени? — спросил Виктор.
— Месяц.
— Месяц? — Карина подняла брови. — Зачем так долго?
— Потому что это моя жизнь, и мне нужно время, чтобы с ней разобраться.
Виктор переглянулся с женой. Потом кивнул.
— Хорошо. Месяц.
Когда они ушли, Галина Андреевна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Постояла так минуты три. Потом прошла в гостиную, опустилась в кресло, то самое, у окна, в котором когда-то любил сидеть Андрей Петрович. Кресло было старое, обтянутое тёмно-зелёным бархатом, и от него всё ещё казалось, что пахнет его одеколоном. Хотя, наверное, это было просто воображение.
Андрей умер пять лет назад. Быстро, от сердца, без долгих мучений. Галина Андреевна иногда думала, что в этом была особая милость. Андрей не страдал от того, что долго болел, не видел, как она за ним ухаживает и перестаёт быть собой. Он просто был — и перестал быть. Как огонёк, который гаснет, когда кончается воздух.
Она достала из кармана халата маленькую фотографию. Всегда носила её с собой, уже несколько лет. Андрей на ней был ещё молодой, лет сорока, в белой рубашке, с какой-то своей смешной полуулыбкой. Они тогда были в Крыму, в самом начале восьмидесятых, и она сфотографировала его прямо на набережной, и он не успел позировать, вышел живым.
— Слышал? — тихо сказала она фотографии. — Вот такие дела, Андрей Петрович.
Разумеется, фотография не ответила. Но Галина Андреевна всё равно сидела так ещё несколько минут, держа её в руках, и в голове у неё постепенно складывалось что-то похожее на план.
Нет. Не похожее на план. Настоящий план.
Она хорошо знала своего сына. Виктор был человеком решительным, когда решение уже принято, и абсолютно негибким, когда кто-то пытался изменить его решение. Он не слышал возражений. Он слышал только то, что подтверждало его точку зрения. Таким он был с подросткового возраста, таким и остался.
Карина была другой. Карина была умной, осторожной, просчитывающей каждый шаг. Галина Андреевна никогда не была с ней в плохих отношениях, но и по-настоящему близкими они не стали. Слишком разные. Карина думала категориями выгоды, Галина Андреевна думала категориями смысла. Эти языки плохо переводятся друг на друга.
Светлана была проще и мягче, но именно эта мягкость делала её ведомой. Она всегда соглашалась с тем, чего больше хотел брат. Так было в детстве, так осталось и потом.
Итак. Месяц.
Галина Андреевна встала, прошла к телефону. Набрала номер по памяти.
— Борис Семёнович? Это Галина. Мне нужно с тобой встретиться. Не по телефону. Да, срочно. Как можно скорее.
Борис Семёнович Крайнев был юристом. Ему было семьдесят лет, он уже четыре года как вышел на пенсию, но голову имел ясную и в делах не потерял ни грамма профессионализма. Он знал Галину Андреевну и Андрея Петровича с середины восьмидесятых, был свидетелем на их втором венчании, когда они в девяносто третьем году решили обвенчаться в церкви, и до сих пор заходил пить чай примерно раз в месяц.
— Приеду завтра в одиннадцать, — сказал он. — Выглядишь плохо?
— Нет. Выгляжу нормально. Но ситуация серьёзная.
— Понял. Буду.
Она положила трубку. Снова вернулась в гостиную, обвела её взглядом.
Секретер с бронзовыми ручками. Часы. Ковёр из Самарканда. Картина на стене, ещё советская, пейзаж с берёзами, купленная на выставке в семьдесят пятом. Книжный шкаф с собранием сочинений, которое Андрей Петрович собирал тридцать лет, выменивал, доставал через знакомых, переплачивал на книжном рынке. Фарфоровые статуэтки в горке, три пары, тончайший костяной фарфор.
Всё это не просто вещи. Каждая несёт в себе кусок прожитого. Каждая — это разговор, поступок, решение, день.
Но вещи можно продать. А вот дни — нет.
Галина Андреевна это понимала очень хорошо. И именно поэтому не собиралась плакать.
Борис Семёнович приехал точно в одиннадцать, с тортом в бумажном пакете и своей неизменной потёртой папкой, в которой он таскал документы ещё с советских времён.
— Рассказывай, — сказал он, едва успев снять пальто.
Она рассказала. Коротко, без лишних слов. Виктор, Карина, Светлана, дом престарелых, продажа квартиры, продажа дачи, раздел денег. Месяц срока.
Борис Семёнович слушал, не перебивая. Когда она закончила, помолчал. Взял чашку чая, сделал глоток.
— И что ты хочешь сделать?
— Я хочу продать всё сама. Раньше, чем они успеют что-либо оформить. Квартиру, дачу. Хочу продать так, чтобы вырученные деньги принадлежали мне и только мне. Хочу распорядиться ими по своему усмотрению.
Борис Семёнович медленно кивнул.
— Юридически ты имеешь на это полное право, — сказал он. — Квартира оформлена на тебя?
— На меня. Андрей завещал мне всё ещё при жизни, у нас было совместное завещание. Дача тоже на мне.
— Дети не имеют долей?
— Нет.
— Значит, всё чисто. Ты можешь продать всё в любой момент, не спрашивая ни у кого разрешения.
— Я знаю. Но мне нужна твоя помощь. Я не хочу, чтобы это всплыло раньше времени. Мне нужны надёжные покупатели, нормальный нотариус, быстрая сделка.
Борис Семёнович посмотрел на неё поверх очков.
— Галя. Ты понимаешь, что это изменит всё?
— Я понимаю.
— И с детьми…
— Я понимаю, Боря. Я думала об этом всю ночь.
Он снова помолчал. Отрезал кусок торта, пожевал задумчиво.
— Ну хорошо. Я займусь. У меня есть хорошее агентство, с ними я работал по нескольким объектам. Дискретно, без лишнего шума. Квартира в хорошем состоянии?
— Трёхкомнатная, третий этаж, центр Москвы, восемьдесят два квадрата. Андрей делал ремонт в двухтысячном году. Мебель старая, но добротная.
— Центр Москвы — это хорошо. Сейчас такие квартиры идут быстро. Я скажу, чтобы съездили, посмотрели, оценили.
— И мебель. Я хочу продать и мебель. Есть антикварные вещи.
— Этим пусть займётся оценщик. Я знаю одного.
— Хорошо.
— А ты? — спросил Борис Семёнович. — Куда ты потом?
Галина Андреевна слегка улыбнулась.
— Пока не скажу. Когда решу окончательно, скажу.
— Загадочная ты, Галя.
— Просто осторожная, — ответила она.
В следующие три дня к ней дважды приходил человек из агентства, смотрел квартиру, делал замеры, фотографировал. Потом приходил оценщик, ходил по комнатам, брал в руки вещи, смотрел на просвет, что-то записывал. Галина Андреевна стояла рядом и наблюдала.
Секретер оказался ценным. Оценщик, молодой человек с тихим голосом и очень внимательными руками, долго рассматривал ручки, открывал ящики, проверял петли.
— Начало двадцатого века, — сказал он. — Скорее всего, немецкая работа. В очень хорошем состоянии. Если продавать на аукционе, можно выручить прилично. Если срочно и без аукциона, то меньше, но тоже не копейки.
— Срочно, — сказала Галина Андреевна.
— Тогда я найду покупателя. Такие вещи берут коллекционеры.
Часы, ковёр, картина, фарфор — всё это тоже имело цену, и цену неплохую. Галина Андреевна записывала цифры в маленький блокнот, который купила специально для этого. Складывала. Получалась сумма, от которой слегка кружилась голова, хотя она и предполагала приблизительно, сколько это может стоить.
Параллельно Борис Семёнович занимался дачей. Дача была в Переделкино, шесть соток, старый дом, но земля там стоила серьёзных денег. Покупатель нашёлся почти сразу, ещё через агентство, и сумма была названа.
Виктор звонил раз в несколько дней.
— Мама, ты думаешь?
— Думаю.
— Мы нашли ещё один пансионат, поближе к Москве, если хочешь, посмотрим вместе.
— Спасибо, Витя. Я скажу, когда буду готова.
Карина написала как-то сообщение, длинное, аккуратное, с перечислением преимуществ «Серебряного берега». Галина Андреевна прочитала, ответила коротко: «Получила, думаю». Светлана позвонила один раз, говорила тепло, но как-то уже отстранённо, как будто дело было практически решено и оставалось только оформить.
Галина Андреевна между тем жила своей обычной жизнью. Утром пила кофе у окна, читала, иногда ходила на прогулку по переулкам, которые знала наизусть за сорок восемь лет. Заходила в маленькую кондитерскую на Пречистенке, где работала пожилая женщина по имени Нина Васильевна, они всегда перекидывались парой слов. Иногда звонила подруге Тамаре, с которой дружила ещё со студенческих времён.
Тамара жила в Санкт-Петербурге, была бодрая, немного резкая, с хорошим чувством юмора.
— Галка, ты что, правда это сделаешь? — спросила она, когда Галина Андреевна рассказала ей всё.
— Правда.
— Ну, молодец. Честно говоря, молодец.
— Ты думаешь?
— А ты сомневаешься? — Тамара фыркнула. — Они тебе предложили дом престарелых, а ты их спрашиваешь, правильно ли ты поступаешь?
— Они мои дети, Тамара.
— Они взрослые люди, которые посчитали деньги раньше, чем спросили тебя, как ты себя чувствуешь.
Галина Андреевна немного помолчала.
— Я не хочу их ненавидеть.
— А тебе не надо. Просто не давай им командовать твоей жизнью. Это разные вещи.
С Тамарой говорить было легко. Она никогда не утешала так, как утешают люди, которые хотят, чтобы ты замолчала и перестала их беспокоить. Тамара была честной, иногда некомфортно честной, но именно за это Галина Андреевна её и ценила.
Прошло две недели. Борис Семёнович приехал снова, разложил на столе бумаги.
— Значит, так. Квартира. Покупатель есть, пара с ребёнком, они берут в ипотеку, банк уже одобрил. Сумма хорошая. — Он назвал сумму.
Галина Андреевна кивнула.
— Дача. Тут покупатель частный, платит наличными, это немного меньше, чем хотелось бы, но зато быстро и чисто. Тоже назвал сумму.
Снова кивнула.
— Мебель и антиквариат. Оценщик нашёл покупателей почти на всё. Секретер, часы, ковёр, картина, фарфор. Что-то заберут с собой сразу после сделки, что-то на следующий день.
— Хорошо.
— Итого, если всё пройдёт чисто, у тебя на руках будет… — Борис Семёнович написал на листке цифру и подвинул ей.
Галина Андреевна посмотрела. Не сказала ничего. Просто взяла ручку и написала рядом три другие цифры: сколько она планирует потратить на жильё за границей, сколько на счёт, сколько в благотворительный фонд. Сложила. Вычла первую цифру из суммы, посмотрела на остаток.
— Сходится, — сказала она.
Борис Семёнович снял очки, протёр их.
— Галя, ты решила, куда едешь?
— Черногория. Я была там однажды с Андреем, в две тысячи пятом. Мне очень понравилось. Там есть небольшой город на берегу, называется Петровац. Тихий, небольшой, там живут и наши, и местные, хорошая погода большую часть года. Я уже смотрела варианты.
— Вилла?
— Небольшая. Два этажа, сад, вид на море. Я договорилась с агентством, они прислали мне видео. Это реально, сумма входит в то, что у меня будет.
— Ты всё продумала.
— Я думала об этом все ночи последние две недели.
Борис Семёнович посмотрел на неё долго. Потом сказал тихо:
— Андрей бы, наверное, одобрил.
— Андрей бы, наверное, сам это всё и организовал, — ответила она. — Только он организовывал бы громче и с большим количеством ненужных деталей. Ты же его знал.
— Знал. — Он улыбнулся. — Шумный был человек, когда за что-то брался.
— Вот именно. А я тихая. Мне так удобнее.
На следующей неделе они подписали договор по даче. Галина Андреевна поехала туда в последний раз, одна, на электричке, как делала это много раз за прожитые годы. Прошлась по участку. Яблони, которые они с Андреем посадили в восьмидесятом году, уже разрослись во весь сад, старые, узловатые, но живые. Весной они всегда цвели бело-розовым, и это было одно из самых красивых зрелищ в её жизни.
Она постояла под яблоней и поняла, что не плачет. Не потому что не грустно. А потому что грусть и слёзы — разные вещи.
Вернулась домой. Стала паковать то, что хотела взять с собой. Немного. Одежда, книги, несколько фотографий. Маленькая бронзовая статуэтка совы, которую они с Андреем купили в Праге в девяносто восьмом году. Её она не продала.
Виктор позвонил через три с половиной недели.
— Мама, ну как ты? Время почти вышло.
— Я готова. Приезжайте в конце недели.
— Ты согласна?
— Я приняла решение, — ответила она. — Приезжайте.
В пятницу они пришли втроём. Карина, Виктор и Светлана, которая специально прилетела из Екатеринбурга.
Галина Андреевна открыла им дверь.
Виктор сделал шаг в квартиру и замер.
Она видела, как изменилось его лицо. Не сразу, а через секунду, когда осознание дошло.
Квартира была пуста.
Нет, не совсем пуста. Стояли кухонные стулья, которые она намеренно оставила, и стол. Стояла её кровать в спальне. Но гостиная была другой. Не было секретера. Не было часов. Не было ковра. Не было картины. Горка без фарфора стояла голой, и от этого выглядела странно, как скелет.
— Мама… — начал Виктор.
— Проходите, садитесь, — сказала Галина Андреевна.
Они прошли в гостиную. Светлана оглядывалась. Карина молчала, лицо её было непроницаемым, и Галина Андреевна поняла, что Карина уже начала просчитывать.
— Мама, что случилось с вещами? — спросила Светлана.
— Я их продала.
Тишина.
— Что? — Виктор смотрел на неё.
— Я продала мебель. Антиквариат. За три недели это вполне реально, если знаешь нужных людей.
— Зачем? — Голос у него слегка изменился. Не злой ещё, но уже не спокойный.
— Потому что это моё имущество и я распорядилась им так, как считала нужным. Садитесь, пожалуйста, мне есть что вам сказать.
Они сели. Светлана выглядела растерянной. Карина — собранной. Виктор — напряжённым.
— Нотариус сегодня подписал документы о продаже квартиры, — сказала Галина Андреевна. — Покупатели въезжают через две недели. Дача была продана раньше. Я уже освободила её.
Виктор открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Мама, ты продала нашу квартиру?
— Мою квартиру, — поправила она. — Которая была оформлена на меня и только на меня. Твоей она не была никогда, Витя.
— Но мы же договорились, что решаем это вместе!
— Мы договорились, что я подумаю месяц. Я подумала. Это моё решение.
— Но деньги… — начал он.
— Деньги мои. И я расскажу, что с ними будет. Я купила жильё. Небольшую виллу в Черногории, в Петроваце. Я уезжаю туда через десять дней.
Светлана тихонько ахнула. Карина не шевельнулась.
— Вилла стоит определённую сумму. Это пятьдесят два процента от того, что я выручила за квартиру и дачу вместе. Ещё часть я положила на депозитный счёт, на своё имя. Это мои деньги на жизнь. И последнее. — Галина Андреевна сделала небольшую паузу. — Я перевела крупную сумму в благотворительный фонд. Он занимается поддержкой детей, которые живут в детских домах и нуждаются в помощи.
— Сколько? — хрипло спросил Виктор.
— Не скажу точно. Но немало.
Карина наконец заговорила. Голос у неё был ровный, но в нём что-то чуть слышно скрипело.
— Галина Андреевна. Вы понимаете, что этого уже не вернуть?
— Понимаю. Именно поэтому я так и сделала.
— Нам не остаётся ничего.
— Да. Вам не остаётся ничего.
Виктор встал. Прошёл к окну, стоял там спиной к ней. Его плечи были подняты, он явно не знал, что делать с руками.
— Мама, — сказал он наконец, — как ты могла?
— Так же, как ты, Витя. Ты пришёл ко мне и предложил отправить меня в дом престарелых. Ты решил за меня, что мне нужно, что мне тяжело, чем мне владеть и чем не владеть. Ты посчитал мои вещи своими ещё до того, как я согласилась. Я тебя не обвиняю. Но я тоже приняла решение. Только своё.
Светлана вдруг заплакала. Не громко, просто у неё потекли слёзы, и она достала платок.
— Мама, я не хотела тебя обидеть. Правда. Мы думали о тебе.
— Света, — сказала Галина Андреевна мягко, — я знаю, что ты думала обо мне. Но среди ваших мыслей обо мне было очень много мыслей о деньгах. И это нормально. Я не осуждаю. Но я должна была поступить так, как считаю правильным для себя.
— А с нами? — спросила Светлана тихо. — Ты уедешь, и что? Мы никогда не увидимся?
Галина Андреевна помолчала.
— Я не знаю, Света. Честно, не знаю. Я не собираюсь загадывать так далеко.
Карина встала первой.
— Виктор, — сказала она. — Нам нечего здесь больше делать.
Виктор обернулся от окна. Посмотрел на мать. Долго смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, что Галина Андреевна запомнила, потом ещё вспоминала. Не злость. Что-то другое. Может быть, растерянность. Может быть, узнавание.
— Ты всегда была такой, — сказал он наконец. — Я просто забыл об этом.
— Какой? — спросила она.
— Такой, что с тобой не поспоришь.
Он взял куртку. Карина уже была в прихожей. Светлана вытерла слёзы, встала следом за братом. В дверях она обернулась.
— Мама, позвони мне перед отъездом?
— Посмотрю, — ответила Галина Андреевна.
Дверь закрылась. Три замка щёлкнули по очереди, и тишина навалилась сразу, как бывает только в большой пустой квартире.
Галина Андреевна прошла на кухню. Налила воды, выпила стакан до дна. Потом налила ещё. Встала у окна.
Двор был тот же, что и в тот первый день, когда они с Виктором пришли говорить. Март уже уступал место апрелю, снега не было совсем, земля под деревьями была тёмная и влажная. Старая акация у скамейки начинала выбрасывать первые почки, едва заметные, если не знать, куда смотреть.
Она знала. Она смотрела на эту акацию сорок восемь лет.
На следующий день она снова говорила с Тамарой.
— Ну как прошло? — спросила та.
— Так, как я думала.
— Расстроилась?
Галина Андреевна подумала.
— Нет. Что-то было грустное в этом. Но расстроилась нет.
— Грустное это называется «дети». Их жалко, даже когда они неправы.
— Да. Именно так.
— А Виктор что сказал?
— Сказал, что я такая, что с ней не поспоришь.
— Это комплимент, — немедленно сказала Тамара.
— Я тоже так поняла.
Они обе засмеялись, и смех был настоящий, без напряжения. Галина Андреевна сидела в своей уже почти пустой кухне, в пятне апрельского солнца, которое ложилось на стол через незашторенное окно, и ей было хорошо. Не громко хорошо, не праздно, а просто — хорошо. Тихо и по-своему правильно.
— Тамара, ты не хочешь приехать в Черногорию? Летом.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Тамара помолчала секунду.
— Знаешь, пожалуй. Сто лет не была на море. Уже и не помню, какое оно.
— Оно очень синее, — сказала Галина Андреевна. — Особенно ранним утром, когда ещё почти никого нет. Андрей всегда говорил, что такого синего нет больше нигде.
— Тогда приеду, — решила Тамара. — Посмотрю на твоё синее.
Оставшиеся девять дней Галина Андреевна провела тихо. Разобрала оставшиеся вещи. Заехала на кладбище, постояла у могилы Андрея Петровича. Не говорила вслух, просто молчала рядом. Потом поехала обратно в город, зашла в кондитерскую, где работала Нина Васильевна.
— Уезжаете? — спросила та, когда Галина Андреевна рассказала.
— Уезжаю.
— Надолго?
— Думаю, навсегда.
Нина Васильевна помолчала, потом сказала:
— Правильно. Знаете, вот у меня сестра так сделала. Уехала в Грецию, ей семьдесят пять уже, и счастливая, как в молодости. Говорит, только жалею, что раньше не решилась.
— Вот видите.
— А вы не боитесь?
— Боюсь, — призналась Галина Андреевна. — Немного. Но если бояться и не делать, то это как остановиться.
— Ну и правильно, — сказала Нина Васильевна. — Вы себе купите там что-нибудь вкусное. Там, говорят, хорошая выпечка.
— Обязательно.
За день до отъезда позвонил Борис Семёнович.
— Я завтра тебя отвезу в аэропорт, — сказал он.
— Не надо, Боря. Я закажу такси.
— Галя. Я отвезу тебя в аэропорт. Это не обсуждается.
Она улыбнулась.
— Хорошо.
Он приехал в семь утра. Помог вынести чемоданы, их было два, больших, и ещё одна сумка с книгами, которую он поднял и поморщился.
— Галя, зачем столько книг? Там что, нет книг?
— Там есть мои книги, — ответила она. — Некоторые вещи не заменяются.
Они ехали через пустой утренний город, и Москва была красивой в это время, как всегда бывает красивой в апреле, когда деревья уже начинают зеленеть, а воздух ещё чистый. Галина Андреевна смотрела в окно и думала о том, что она прожила здесь всю свою жизнь, семьдесят два года, и вот уезжает. Не убегает. Именно уезжает.
— Борис Семёнович, — сказала она.
— Говори.
— Спасибо. По-настоящему.
— Не за что. Ты бы сама всё сделала, только дольше.
— Может быть.
Помолчали. Потом он спросил:
— Виктор не звонил?
— Нет.
— А Света?
— Написала сообщение. «Мама, желаю тебе счастья». Я ответила «спасибо».
Борис Семёнович кивнул. Ничего не добавил.
— Ты думаешь, я поступила правильно? — спросила Галина Андреевна. Вопрос был неожиданным, она сама не ожидала, что его задаст.
Борис Семёнович помолчал немного.
— Я думаю, ты поступила так, как умеешь. Честно и продуманно. Правильно ли это? — Он пожал плечами. — Это не мне судить, Галя.
— А если бы тебе?
— Если бы мне… — Он смотрел на дорогу. — Я думаю, что человек имеет право на собственную жизнь до самого последнего дня. И никто, даже дети, не имеет права эту жизнь переставлять по своему усмотрению.
— Они думали, что заботятся обо мне.
— Может быть. Но забота, которая не спрашивает, чего человек хочет, это не совсем забота.
Аэропорт показался впереди. Борис Семёнович свернул на стоянку, остановился.
— Всё. Приехали.
Они вышли. Он вытащил чемоданы. Она взяла сумку с книгами.
— Борис Семёнович.
— Да.
— Ты приедешь?
— В Черногорию? — Он усмехнулся. — Посмотрим. Может, и приеду. Если ты позвонишь.
— Позвоню, — пообещала она.
Они постояли ещё немного на открытом воздухе. Было прохладно, но по-апрельски, с запахом чего-то нового. Галина Андреевна смотрела на входные двери аэропорта, на людей, которые шли с чемоданами, торопились, разговаривали по телефону.
— Иди, — сказал Борис Семёнович. — Не опоздай.
— Не опоздаю.
Она взяла ручку чемодана.
— Борис Семёнович. Один вопрос.
— Ну?
— Если они придут к тебе. Если они будут спрашивать, можно ли что-то оспорить, вернуть…
— Нельзя, — сказал он коротко. — Всё чисто. Я за этим следил специально.
— Я знаю. Просто хотела услышать.
— Всё чисто, Галя. Всё чисто.
Она кивнула. И пошла к дверям, не оглядываясь. Не потому что было легко. А потому что оглядываться не было смысла.
Самолёт вылетал в половине десятого. Перед посадкой она сидела в зале ожидания, пила кофе из бумажного стакана и думала о том, каким будет вид из окна виллы. На видео море было серо-синим, зимним ещё. Но агент сказал, что в апреле оно начинает теплеть. К маю будет другим совсем.
Телефон молчал. Она положила его в сумку.
Потом достала снова, открыла фотографию Андрея. Ту самую, с набережной.
— Я еду, — сказала она тихо, так чтобы никто не слышал. — Ты был бы рад, я думаю. Ты всегда говорил, что я слишком много думаю о других.
Пауза.
— Теперь думаю о себе. Посмотрим, как это получается.
Объявили посадку. Галина Андреевна убрала телефон, взяла сумку и встала.
В зале за её спиной гудел обычный аэропортовый шум. Чьи-то дети бежали к выходу. Молодая пара листала что-то в телефоне. Пожилой мужчина читал газету.
Она шла к выходу на посадку, и шаг у неё был ровный, без спешки. Семьдесят два года. Новая жизнь. Это ни хорошо и ни плохо. Это просто то, что есть. И с этим она и летела.
А в Москве в пятницу вечером Виктор сидел на кухне своей квартиры, и перед ним стояла чашка чая, которую он не пил.
— Ты понимаешь, что она это специально? — сказал он.
Карина стояла у окна.
— Витя. Она имела право.
— Она имела право. — Он повторил это без вопроса, как будто пробуя слова на вкус. — Да. Имела право.
— Ты злишься?
Он подумал.
— Нет. Я не знаю что. Не злюсь.
— Тогда что?
Виктор поднял чашку, сделал глоток, поморщился, чай был холодным.
— Я думаю о том, каким она меня видела. Что пришёл и предложил ей пансионат.
— Ты думал о ней.
— Я думал и о деньгах тоже, — сказал он. Прямо, без уклонений, и Карина немного удивилась, потому что он редко бывал таким прямым с собой. — Она это знала. Она всегда нас насквозь видела.
Карина не ответила. Посмотрела в окно. Апрельский вечер был тёмный и чистый.
— Как думаешь, она позвонит? — спросила она.
— Не знаю. Может быть.
— А ты бы взял трубку?
Виктор помолчал долго.
— Да, — сказал наконец. — Взял бы.
В Екатеринбурге Светлана вечером достала из ящика конверт, который мать прислала ещё три дня назад, до отъезда. Она не открывала его сразу, не знала почему. Теперь открыла. Внутри было письмо от руки, три страницы. Не о деньгах. Не о пансионате. Просто письмо.
О том, как мать помнит Светлану маленькой девочкой с косичками. О том, как они однажды пекли пироги вдвоём, и пироги подгорели, и они обе смеялись. О том, что Светлана умеет быть добрым человеком, только не всегда решается. О том, что мать желает ей счастья. Настоящего, не того, которое красиво выглядит.
Светлана читала, и лицо у неё было такое, каким оно бывает, когда человек одновременно и грустит, и что-то понимает.
Она сложила письмо аккуратно, убрала обратно в конверт.
Где-то в это время самолёт с Галиной Андреевной уже шёл над морем. Внизу были облака, светлые и объёмные. Она смотрела на них в иллюминатор. Потом прикрыла глаза.
Она не знала, позвонит ли Виктор. Не знала, увидит ли детей снова. Не знала, как сложится жизнь в чужой стране, в новом доме, в тишине, которую ещё предстоит научиться принимать как свою.
Она знала только одно. Что решение было её. И жить с ним — тоже ей.
Самолёт летел.
Море под облаками было синим.
Борис Семёнович, возвращаясь от аэропорта в город, позвонил. Голос у него был тихий.
— Галя, ты уже взлетела?
— Скорее всего, да.
— Ну и хорошо.
Он положил трубку. Едва не проехал нужный поворот.
Подумал: семьдесят два года. Новая жизнь. Ей хватит сил. Он в этом не сомневался.
А в пустой трёхкомнатной квартире в центре Москвы было уже совсем тихо. Покупатели заедут через тринадцать дней. Пока там никого нет. Только стены, которые помнят всё, о чём говорили внутри них люди за сорок восемь лет.
И эта память никуда не продаётся.
