– Мужики, я вам говорю – там наверху кто-то живёт! – Серёга-сварщик ткнул промасленным пальцем в потолок и обвёл бригаду круглыми глазами. – Каждую ночь топает. Я на ночную заступаю – топ-топ-топ над головой. Маленький такой.
Бригада на складе подобралась серьёзная – семь мужиков, крепких, рабочих, не из пугливых. Но тут даже Палыч, бригадир, мужик под два метра с кулаками как совковые лопаты, нахмурился.
– На крыше? Серёга, ты опять после смены где-то догоняешься? Там профнастил, туда лестницу тащить надо – восемь метров.
– Палыч, ей-богу! Вот те крест! – Серёга перекрестился, хотя в церкви отродясь не бывал. – Третью неделю слышу. Птицы так не ходят – у птиц цок-цок. А тут мягкое. Топ-топ.
– Так кошка, может? – поднял бровь молодой Данилка, которого все звали Данилкой, хотя ему было двадцать шесть.
– На крыше склада? – Серёга покрутил пальцем у виска. – Как она заберётся? Стены голые – кирпич да сайдинг.
Склад стоял на отшибе промзоны, у железнодорожной ветки. Место глухое: днём – погрузчики гудят, фуры подъезжают, а по вечерам тихо так, что слышно, как ветер гоняет пустые пакеты по бетонке. И в этой тишине – шаги на крыше.
Палыч пообещал притащить лестницу завтра, но пришла фура, потом вторая, и стало не до крыши. Склад – штука такая: дел больше, чем рук, время утекает, как вода из дырявого ведра. А шаги продолжались.
Первым по-настоящему забеспокоился Данилка. Парень тихий, задумчивый, на обеде книжку читает, пока остальные в телефоны тычут. Мужики звали «профессором», но беззлобно – работал он на совесть.
Данилка стал замечать: на площадке за складом повадились собираться вороны. Кружили над крышей, садились на край, заглядывали вниз и орали дурными голосами. И каждый раз оттуда доносилось шипение – злое, отчаянное.
– Палыч, – сказал Данилка однажды утром. – Надо лезть. Там точно кошка. И вороны её достают.
– Вороны кошку не тронут.
– Тронут, если ослабла. Или если котята.
Палыч посмотрел внимательно и вздохнул.
– Ладно, профессор. После обеда тащи лестницу.
Лестницу тащили вчетвером – длинную, алюминиевую. Прислонили к стене. Данилка полез первым. Восемь метров – три этажа, снизу кажется пустяком, а когда лезешь – другое кино. Ветер толкал в спину, ботинки скользили.
Данилка перевалился через край и замер.
– Ну? Чего там? – крикнул снизу Серёга.
Данилка не ответил. Палыч подтянулся следом – и тоже замолчал.
В ложбине между листами профнастила, где скопился мусор – обрывки плёнки, тряпки, куски утеплителя, – лежала кошка. Худая, грязная, серо-полосатая, с разорванным ухом. Лежала на боку, и к её животу прижимались четыре котёнка. Маленькие, слепые. Три серых и один рыжий, яркий, как огонёк.
Но не это заставило мужиков онеметь.
Тело кошки было развёрнуто так, чтобы прикрыть котят от ветра. А вокруг неё – перья, мышиные хвосты, высохший кусок чего-то, что когда-то было рыбой.
Кошка охотилась. На крыше. Восемь метров над землёй, без воды, на профнастиле, который летом раскаляется до шестидесяти градусов, а ночью в октябре покрывается инеем. Охотилась на голубей и мышей, которые забирались по вентиляции. Чтобы выкормить четверых.
– Два месяца, – хрипло сказал Данилка. – Я шаги с августа помню. Она тут живёт два месяца.
Кошка подняла голову и посмотрела на людей. Не зашипела, не побежала. Сил не было. Просто смотрела зелёными, запавшими, огромными на исхудавшей морде глазами, и в этом взгляде была усталость, страх – и поверх всего яростная, звериная решимость защищать своих.
Рыжий котёнок запищал, ткнулся мордочкой в материнский живот. Кошка лизнула его и снова посмотрела на людей. «Делайте что хотите, – говорил взгляд. – Но их не отдам».
Палыч снял кепку и вытер лоб.
– Ну дела…
Спускались молча.
– Кошка, – сказал Палыч внизу, опускаясь на перевёрнутое ведро, будто у него подкосились ноги. – С четырьмя котятами. Два месяца. Гнездо устроила. Голубей ловит.
– Как залезла-то? – опомнился Витёк.
– По пожарной лестнице с соседнего здания, – сказал Данилка. – Кошки могут. Когда надо – они всё могут.
– А чего наверху-то?
– Внизу собаки. Бродячая стая, штук шесть. Котят загрызли бы за минуту. Она ушла наверх – единственное место, куда собаки не доберутся.
– Надо снимать, – продолжил Данилка. – Истощена. Молоко так пропадёт. Она, наверное, конденсат с профнастила лижет по утрам.
– Дикая, цапнет – мало не покажется, – засомневался Палыч.
– Она не дикая. Домашняя. Была. Кто-то выбросил или потерялась. Дикая бы шипела, а она просто смотрит.
Данилка лазал на крышу каждый день. Утром – перед сменой, вечером – после. Носил еду, воду, разговаривал. Мужики перестали смеяться – Данилка спускался каждый вечер с таким лицом, что шутки застревали в горле.
На третий день кошка ела в метре от него. На пятый – позволила протянуть руку. На шестой Данилка коснулся её спины – кошка вздрогнула, прижала уши, но не убежала и не зашипела.
Под ладонью он почувствовал рёбра – каждое, как на стиральной доске. Позвоночник – выпирающий, острый. Живой скелет, обтянутый шерстью. Но молоко было – она кормила котят до последнего, отдавая всё, что сама ела на этой проклятой крыше.
Снимали всей бригадой. Данилка наверху аккуратно переложил семейство в коробку – кошка мяукнула коротко, но не шипела. Палыч спустился с ней по лестнице так осторожно, будто нёс хрустальную вазу.
Когда открыли внизу – мужики столпились вокруг. Рыжий котёнок распахнул мутные голубые глаза и пискнул.
– Глазки открылись, – сказал Серёга и шмыгнул носом.
– Кто платить будет? За клинику? – спросил Витёк, доставая ключи от машины.
– Скинемся, – Палыч достал бумажник. – По-братски. Не обеднеем.
Скинулись все семеро. Даже сторож дядя Коля, который был на другой смене, но каким-то образом оказался тут – сарафанное радио на складе работало быстрее интернета.
В клинике ветеринар осмотрела кошку и покачала головой.
– Истощение третьей степени. Обезвоживание. Ушной клещ. Ухо – старая рана, зажило криво. Зубы хорошие, была ухоженная. Чипа нет.
– Выживет? – спросил Данилка.
– Выживет. Крепкая. Два месяца на крыше – это, если честно, чудо.
– Не чудо, – сказал Данилка. – Это кошка.
Данилка приезжал каждый вечер. Сидел у клетки, просовывал пальцы сквозь решётку. На третий день она замурчала – хрипло, натужно, будто забыла, как это делается. И ему казалось, что это самый красивый звук в жизни.
Через неделю встал вопрос: куда? Данилка жил в однушке. Хозяйка, пенсионерка Маргарита Львовна, при заселении сказала чётко: «Животных – ни-ни. Даже рыбок».
Но Данилка привёз. Кошка на переднем сиденье в коробке, котята – под боком.
Маргарита Львовна встретила у подъезда. Увидела коробку, поджала губы.
– Данила. Мы договаривались.
Он открыл коробку. Рыжий котёнок вскарабкался по стенке и посмотрел на пенсионерку круглыми голубыми глазами.
– Пять кошек, – ледяным тоном сказала Маргарита Львовна. Потом наклонилась, взяла рыжего в ладони. Тот мяукнул и ткнулся носом ей в палец. – Этого заберу, – сказала она. – Рыжие к деньгам.
И ушла. Котёнок висел в руках и не пищал – крутил головой, разглядывая мир, который наконец оказался не крышей склада.
Котят Данилка пристроил за неделю. Серый – к Серёгиной тёще в деревню, «на мышей». Серая кошечка – Витёк забрал дочке. Третьего – дядя Коля, «а то на складе мыши обнаглели».
А кошку Данилка оставил себе. Назвал Крышей.
Крыша оказалась тихой кошкой. Не лезла на руки, не мяукала попусту. Любила сидеть на подоконнике и смотреть вниз. Данилка иногда ловил себя на мысли, что она глядит на землю с высоты, как привыкла, – проверяет, нет ли собак. А потом вспоминает, что бояться нечего. Стены, потолок, миска с едой, тёплая батарея. И человек, который гладит по спине и говорит всякую ерунду.
По ночам Крыша приходила к нему на кровать, ложилась в ногах и мурчала – уже ровно, густо, как маленький мотор. И Данилка засыпал под это мурчание крепко, без снов, как не спал давно.
Месяц спустя Палыч зашёл на обеде и молча показал телефон. Объявление: «Пропала кошка. Серо-полосатая, с разорванным левым ухом. Кличка Муся. Пропала в августе в районе промзоны. Вознаграждение».
На фото была Крыша. Точнее – Муся. Чистая, ухоженная, с целым ещё ухом, с ошейником, на чьих-то коленях.
Сердце оборвалось и застыло.
– Хозяева ищут, – сказал Палыч. – Два месяца.
Данилка долго сидел. Потом достал телефон и набрал номер.
Ответила женщина. Голос усталый, потухший.
– Она у меня, – сказал Данилка. И рассказал всё.
На том конце стало тихо. А потом женщина заплакала.
– Она беременная пропала. Мы думали – всё. Думали, собаки… Дочка не спит, зовёт её…
Приехали в тот же вечер. Женщина, муж и девочка лет семи – тонкая, светловолосая, с заплаканными глазами. Данилка открыл дверь, и Крыша – Муся – вышла в коридор.
Увидела хозяйку. Замерла. Хвост дёрнулся. А потом сорвалась с места, подбежала к девочке, и та подхватила её на руки, прижала к себе, и кошка ткнулась мордой ей в шею и замурчала так, что было слышно на лестничной площадке.
Девочка плакала. Женщина плакала. Муж стоял, отвернувшись и тёр глаза кулаком.
– Спасибо, – сказала женщина. – Сколько должны?
– Нисколько. Мужикам на складе спасибо – они на ветклинику скидывались.
Муся сидела у девочки на руках, мурчала и смотрела на Данилку зелёными глазами.
Уехали. Данилка закрыл дверь, сел на пол в пустом коридоре. Тихо, гулко. Посидел – и написал в чат бригады:
«Мужики. Мусю нашли хозяева. Забрали. Всё хорошо».
Серёга ответил: «Ну и слава богу»
Данилка улыбнулся и посмотрел в окно. На крыше соседнего дома сидели голуби – жирные, ленивые, наглые. Сидели и не знали, как им повезло.
Потому что одна серо-полосатая кошка с разорванным ухом больше не охотилась на крышах.
Она была дома.
