Свекровь приехала в пятницу, без предупреждения. Чемодан она поставила ровно посередине прихожей, будто флаг воткнула.
Лена вытерла руки о фартук и улыбнулась. Получилось криво, одним уголком рта.
– Галина Петровна, проходите. Я как раз ужин готовлю, сейчас поставлю чайник…
– Это что?
Муся сидела на тумбочке у зеркала. Трёхцветная, маленькая, с рваным левым ухом. Смотрела на гостью снизу вверх и не мигала.
– Кошка, – Лена сглотнула. – Мы её в ноябре подобрали, она на улице жила, возле…
– Кошку из квартиры убрать.
Галина Петровна произнесла это так, как говорят «закрой форточку» или «вытри ноги». Без злости, без вопроса. Распоряжение.
Духи свекрови, резкие, ландышевые, уже заполнили маленькую прихожую. Лена стояла с мокрыми руками и чувствовала, как пальцы сами вцепились в ткань фартука. А Муся спрыгнула с тумбочки и ушла в комнату. Бесшумно, по самому краю стены, будто хотела стать невидимой.
Дима вернулся через час. Скинул ботинки, потёр переносицу, посмотрел на мать в гостевой, потом на Лену в кухне.
– Мам, ну ты бы хоть позвонила…
– Звонила. Ты не брал.
Он снова потёр переносицу. Лена знала этот жест наизусть. Так Дима делал всякий раз, когда хотел раствориться, стать невидимым, выйти из комнаты, не двинувшись с места.
За ужином Галина Петровна ела молча, с прямой спиной, разламывая хлеб на одинаковые кусочки. Перстень на безымянном пальце звякнул о край тарелки, и звук вышел таким резким, что Лена вздрогнула. Суп пах укропом, маслом, чем-то тёплым и домашним. Но аппетит пропал ещё в прихожей.
– У меня аллергия на шерсть, – сказала свекровь, промокнув губы салфеткой. – Я не собираюсь жить в одном помещении с животным. Тем более с уличным.
«С уличным» она произнесла так, будто это диагноз.
Аллергия. Лена вспомнила прошлое лето на даче: Галина Петровна гладила соседскую кошку обеими руками, приговаривая «какой пушистик». Ни чихания, ни красных глаз. Но сказать это вслух значило объявить войну.
Дима опередил.
– Мам, давай завтра обсудим? Все устали…
– Нечего обсуждать. Или кошка уходит, или я уезжаю утром.
Галина Петровна встала, сложила салфетку ровным квадратом и ушла в гостевую. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Как приговор, который не нуждается в подтверждении.
Лена мыла посуду. Горячая вода жгла пальцы, и она не убавляла.
Дима стоял у холодильника, уткнувшись в телефон.
– Лен…
– Что?
– Может, правда пристроим куда-нибудь? У Маринки на работе девчонки брали котят…
Губка выскользнула из мокрых пальцев. Лена подняла её, сжала так, что пена выступила между пальцев и потекла по запястью.
– Она не котёнок, Дима. Ей три года, мы забрали её с улицы. У неё ухо драное было, глаз заплыл, рёбра торчали. Помниш?
Дима потёр переносицу.
– Помню. Но мама приехала, и…
– И что?
– Ну, может, временно? Мама поживёт месяц, уедет, а мы Мусю потом заберём.
Потом. Дима всегда говорил «потом», когда не хотел говорить «нет». Потом починим кран, потом поговорим с мамой, потом заведём ребёнка. За два года «потом» ни разу не наступило.
Лена выключила воду. В тишине из комнаты донеслось, как Муся точит когти о старый коврик. Размеренный, привычный звук. Раньше он был фоном. Сейчас стал единственным, что звучало в квартире.
– Потом заберём, – повторила Лена.
Дима кивнул. Быстро, с облегчением на лице.
Она молча вытерла руки полотенцем и вышла из кухни. Голос бы сломался, скажи она ещё хоть слово.
Ночью Лена лежала на самом краю кровати. Дима спал, отвернувшись к стене. Из-под двери гостевой тянулась полоска тёплого жёлтого света, и в коридоре пахло ландышем.
Муся пришла без звука. Запрыгнула на одеяло, потопталась лапами, покрутилась и устроилась в ногах. Тёплая тяжесть. Вибрация мурлыканья через два слоя ткани.
Лена протянула руку в темноте и нащупала ушко. Кожа там тоньше, нежнее. Муся прижалась головой к ладони и замурлыкала громче. Потом тише. Потом совсем тихо.
За окном проехала машина. Свет фар медленно прополз по потолку, скользнул по стене и исчез.
Ветеринар тогда сказал: «Ухо не срастётся, а жить будет». И Муся жила. Привыкла к лотку за три дня, к миске за неделю. Через месяц стала приходить ночью и ложиться в ноги, и Лена засыпала под эту вибрацию быстрее, чем от любого чая с мятой.
Что-то солёное коснулось губ. Лена провела языком и поняла: плачет. Не от обиды на свекровь, не от злости на мужа. От ясности. Ответ был готов с самого начала.
Муся засыпала. Задняя лапа подёргивалась во сне.
Утром на кухне стоял запах кофе и чужих духов.
Галина Петровна сидела за столом. Дима наливал себе вторую порцию и не смотрел ни на кого.
Лена вошла на кухню. Муся за ней. Кошка обогнула стул, задев хвостом ножку, прошла мимо свекрови и села у своей миски. Спокойно, как каждое утро.
Свекровь проследила за ней взглядом. Подняла глаза на Лену.
– Я думала, мы вчера решили.
– Мы не решали, – Лена взяла чашку из сушилки. Пальцы не дрожали. Впервые за сутки. – Вы сказали. А я не согласилась.
Кофеварка булькнула и затихла.
У миски Муся умывалась. Лапа ходила по морде размеренно, будто утро было самым обычным. Плечи Лены чуть опустились.
– Дима, – Галина Петровна повернулась к сыну. – Скажи жене.
Он поставил чашку. Потёр переносицу. Лена наблюдала за этим жестом и впервые увидела его целиком: не привычку, не нервность. Ответ. Каждый раз, когда Дима так делал, он уже всё решил внутри. Просто молчал.
– Лен, ну может…
– Нет.
Слово упало на кухонный стол. Коротко, резко. Как перстень о край тарелки.
Лена отпила кофе. Горько. Забыла сахар, хотя обычно клала две ложки. И не стала класть.
Галина Петровна выпрямилась ещё больше.
– Тогда мне здесь нечего делать. Я уезжаю сегодня.
Тот же тон. Тот же голос, которым вчера было сказано «убрать». Без колебания.
Лена посмотрела на мужа. Он сидел, обхватив чашку обеими руками, и молчал. Потом потёр переносицу. И она поняла всё раньше, чем он открыл рот.
– Мам, подожди в комнате. Мы с Леной поговорим.
Галина Петровна встала. Перстень стукнул о край стола. Ландышевые духи уплыли за ней в коридор, как шлейф.
Они говорили двадцать минут. Лена на табуретке. Дима у окна, спиной к свету. Лица почти не видно.
– Я не могу выбирать между тобой и мамой. Это нечестно, Лен.
– А между мной и кошкой было честно?
За окном голуби ходили по карнизу, и когти постукивали по жести. Муся сидела под столом и смотрела на Лену. Не на Диму. На Лену.
– Она моя мать, – сказал Дима тихо.
– А Муся моя ответственность.
Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Муся дёрнула ушами и снова замерла.
Он потёр переносицу. В четвёртый раз за утро.
– Ладно. Я поеду с мамой. Ненадолго. Остынем, потом разберёмся…
Опять «потом». Слово, которое давно перестало что-то обещать. Лена кивнула. Встала. Достала Мусину миску, зелёную, и поставила на место у батареи. Туда, где она стояла всегда.
Чемодан простоял в прихожей ровно сутки. Теперь рядом с ним стояла спортивная сумка Димы, и из неё торчал рукав мятой рубашки.
Галина Петровна вышла первой. Проверила замок, поправила шарф. Посмотрела на Лену долгим взглядом. Не со злостью. С непониманием, будто увидела задачу на чужом языке.
Дима остановился в дверях.
– Я позвоню, Лен.
Она не ответила. Не от обиды. Просто перестала верить в «позвоню» и «потом» и «разберёмся».
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Квартира стала пустой и очень тихой. По комнатам ещё плавал запах ландыша, будто след чужой жизни, которая только что вышла за дверь.
Четыре месяца спустя Лена перевезла последние коробки в однушку на Сиреневой.
В квартире ещё пахло краской и чуть-чуть сыростью. На подоконнике не стояло ни одного цветка. Вечером она повесила полотенце на крючок, поставила чайник, насыпала корм в зелёную миску. Привычные движения в непривычных стенах. И от них стало спокойнее, чем за все предыдущие месяцы.
Дима так и не позвонил. «Потом» не наступило. Документы на развод пришли в коричневом конверте, без записки. Лена подписала их на кухне, той же ручкой, которой вела список покупок. Рука не дрогнула. Ни одного «потом».
Муся запрыгнула на подоконник. Прижалась боком к холодному стеклу и уставилась во двор. Лена присела рядом.
Зато наступила пятница. Обычная, тихая. Без чужого чемодана в прихожей. Без ландышевых духов. Без перстня о край тарелки. Без «потом».
Муся повернула голову. Посмотрела на хозяйку не мигая.
Лена погладила ушко. Кожа под её пальцами была тёплой.
Зазвучало мурлыканье, и квартира перестала быть чужой.
