Писк услышали в конце августа. Тонкий, еле слышный, как будто кто-то водил ногтем по стеклу. Шёл из-под пола, из подвала, через продух у первого подъезда – тот, что слева от двери, забранный решёткой с погнутыми прутьями.
Первым услышал Фёдор Степанович из третьей квартиры. Он вообще слышал всё – стены в хрущёвке тонкие, а слух у него остался хороший, несмотря на семьдесят четыре года. Птиц по голосу различал, соседский телевизор – по программе. А тут – писк. Не птичий. Не крысиный. Другой.
Он вышел во двор, присел у решётки, послушал. Пахло сыростью, старыми трубами и чем-то кислым. Из подвала тянуло холодом. И несколько голосов, тонких, слабых, перебивающих друг друга.
Котята. Маленькие, судя по звуку. Совсем маленькие.
Фёдор Степанович выпрямился, отряхнул колени и пошёл к Валентине из седьмой – она в доме считалась главной по всем вопросам, от протечек до собраний.
– Валентина, в подвале котята.
– Ну и что?
– Как что? Маленькие. Пищат. Кошка, видать, окотилась.
– Фёдор Степанович, у нас крыша течёт, трубу в подвале третий месяц не чинят, а вы мне про котят. Подрастут – сами вылезут. Кошки живучие.
Он постоял, покивал и ушёл. Котята продолжали пищать.
* * *
На второй день услышала Наталья Викторовна с первого этажа. Её спальня была как раз над тем самым продухом. Писк просачивался через пол, через старые перекрытия, через линолеум. Ночью стал громче – то ли котята окрепли, то ли ветер поменялся.
Наталья Викторовна не спала до двух. Ворочалась, накрывала голову подушкой. Потом встала, закрыла окно, хотя было душно, и включила вентилятор. Писк стал тише, но не пропал. Он был как комар в темноте – знаешь, что где-то еще есть, и от этого не уснуть.
Утром она вышла во двор и столкнулась с соседкой из пятой, Мариной.
– Марина, вы слышали? В подвале кто-то пищит. Котята, по-моему.
– Слышала. Всю ночь пищали. Ужас. Надо в управляющую компанию позвонить, пусть разберутся.
– Вы позвоните?
– А давайте вы. Мне сегодня некогда, у Даньки секция в десять.
Наталья Викторовна кивнула. Пришла домой, нашла номер управляющей компании, набрала. Гудки. Автоответчик. «Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии». Она осталась. Двенадцать минут. Потом трубку взяли.
– Управляющая компания «Комфорт-сервис».
– Здравствуйте, у нас в подвале котята. Пищат уже второй день. Нужно как-то достать их.
– Котята – это не наш профиль. Позвоните в службу отлова.
– Но они в вашем подвале. Под вашим домом.
– Мы занимаемся коммунальной инфраструктурой. По животным обращайтесь в муниципальную службу. Номер найдёте на сайте администрации.
Короткие гудки. Наталья Викторовна положила трубку, посидела, потёрла переносицу. Потом достала телефон и набрала номер мужа.
– Коля, в подвале котята. Можешь после работы спуститься, посмотреть?
– Ну ты скажешь тоже – в подвал лезть в потемках. Там грязь, трубы, темнота. Давай на выходных, если не забуду.
Выходные были через пять дней. Котята пищали сейчас.
* * *
Вскоре о котятах знал весь подъезд.
Марина из пятой квартиры позвонила в службу отлова. Ей сказали: «Заявка принята, ожидайте в течение пятнадцати рабочих дней». Пятнадцать рабочих дней – это три недели. Котята могли не прожить и одну.
Валентина из седьмой повесила на доску объявлений листок: «Уважаемые жильцы! Просьба не подкармливать бездомных кошек у дома. Это привлекает грызунов и нарушает санитарные нормы». Листок она набрала на компьютере, распечатала на цветном принтере, с рамочкой. Красиво получилось.
Олег из девятой, молодой, спортивный, с татуировками на обоих предплечьях, стоял во дворе с коляской и говорил жене по телефону: «Да слышу я, слышу. Жалко, конечно. Но если всех спасать – замучаешься. Это природа, Кать, естественный же отбор. Кошка, наверное, сама ушла, может, так надо». Жена на том конце провода что-то ответила. Олег кивнул, сказал «ну вот видишь» и покатил коляску дальше. Он был из тех людей, которые на любой вопрос находят ответ за три секунды и никогда в этом ответе не сомневаются.
Бабушка Клава из второй квартиры оставила блюдце с молоком у решётки продуха. Молоко скисло за полдня на августовской жаре. Котятам от него не было ни пользы, ни вреда – они были в подвале, за решёткой, до блюдца не дотянулись бы. Но бабушка Клава чувствовала, что делает хоть что-то.
Фёдор Степанович склонился к продуху и слушал. Писк становился слабее.
Он позвонил дочери в Самару.
– Лена, тут котята в подвале застряли. Маленькие совсем. Я бы полез, но колени, сама знаешь.
– Пап, ну позвони куда-нибудь. В МЧС, в зоозащиту. Не лезь сам, упадёшь ещё.
Он набрал зоозащиту. Женщина на том конце выслушала и сказала: «Мы волонтёрская организация, у нас нет полномочий вскрывать подвалы. Напишите заявление в управу, они обязаны обеспечить доступ. И параллельно оставьте заявку на нашем сайте, мы внесём в базу».
Заявление. Управа. Сайт. База. Котята пищали под полом. Им было всё равно, в какой они базе.
* * *
На следующий день появилась Женя.
Женя жила не в этом доме. Она жила через дорогу, в девятиэтажке, на шестом этаже. Ей было двадцать семь лет. Работала ветеринарным фельдшером в клинике «Лапка» на Садовой. Невысокая, коротко стриженная, в джинсах и кедах. На правом запястье – татуировка в виде кошачьей лапки, маленькая, размером с монету.
Она шла с работы через двор. Было около восьми вечера, солнце село, но ещё не стемнело, и воздух стоял тёплый, пыльный, пахнущий тополем и нагретым асфальтом. Женя шла, слушала музыку в наушниках. Потом сняла один наушник, потому что показалось – звук. Остановилась. Прислушалась.
Писк. Из-под земли. Слабый, надрывный, как будто кто-то звал из-под воды.
Она подошла к решётке продуха. Присела. Включила фонарик на телефоне. В глубине, за трубами, в темноте, что-то шевелилось.
Женя выпрямилась и позвонила в дверь первого подъезда. Открыл Фёдор Степанович – он как раз выходил слушать.
– Здравствуйте, там котята в подвале?
– Котята. Никто ничего не делает.
– А ключ от подвала у кого?
– У управляющей компании. Валентина из седьмой вроде бы знает, где запасной. Но она не даст.
– Почему?
– Потому что Валентина.
Женя кивнула, как будто это объяснение было понятно. Потом достала телефон и набрала номер.
– Алло, Дима? Это Женя. Мне нужен болторез. И фонарь нормальный, не телефонный. И коробка, картонная, большая. Да, сейчас. Я на Мичурина, семнадцать. Дом возле моего. Подвал. Там котята. Сколько – не знаю, но пищат еле-еле, видать, плохо дело. Жду.
Убрала телефон. Повернулась к Фёдору Степановичу.
– Можете горячей воды принести? Грелку или бутылку. Они наверняка замёрзшие.
Фёдор Степанович посмотрел на неё, кивнул и исчез в подъезде. Впервые за десять дней он шёл по лестнице быстро.
* * *
Дима приехал через двадцать минут. Высокий, бородатый, в рабочей куртке. Болторез, фонарь, перчатки. Без вопросов. Видимо, не первый раз.
Решётку на продухе срезали за три минуты. Прутья были старые, ржавые, поддались легко. Валентина из седьмой выглянула из окна и крикнула:
– Вы что делаете?! Это общедомовое имущество! Я вызову полицию!
– Вызывайте, – сказала Женя, не оборачиваясь.
Полицию Валентина не вызвала. Стояла у окна и смотрела. Рядом с ней появилась Марина из пятой, потом Наталья Викторовна с первого этажа, потом Олег из девятой, вышедший на балкон с чашкой чая. Смотрели все. Делала – Женя.
Она протиснулась в продух. Маленькая, худая, пролезла, ободрав локоть о край бетона. Дима подал фонарь. Луч метнулся по стенам – трубы в рваной изоляции, бетонный пол с лужами мутной воды, паутина хлопьями, строительный мусор, обрывки полиэтилена. Пахло плесенью, канализацией и мышами. Под ногами хрустело стекло.
Женя шла пригнувшись, одной рукой держа фонарь, другой отводя трубы. Потолок давил – полтора метра, не больше. В углу, неподалеку от продуха, за ржавой трубой с вентилем, она услышала звук. Уже не писк. Тихий хрип. Как будто кто-то пытался позвать, но голоса почти не осталось.
– Вижу! – крикнула Женя из темноты. – Они здесь. В тряпке какой-то… Боже, они совсем маленькие.
Тишина. Потом её голос, тише:
– Три штуки. Живые. Еле-еле, но живые.
Она передала Диме первого котёнка через отверстие продуха. Крошечный, помещался в ладонь. Рыжий, мокрый. Дима положил его в коробку, на полотенце, которое принёс Фёдор Степанович. Рядом легла бутылка с горячей водой, обёрнутая в наволочку.
Другой котёнок – ещё меньше. Пищал, когда Женя брала его в руки, потом замолк и прижался к ладони.
Третий чёрно-белый, самый тихий. Не пищал вообще. Женя вылезла из подвала, держа его у груди, и сразу посмотрела – дышит? Дышал. Еле-еле, но дышал.
– Обезвожены сильно. И переохлаждение, хотя лето. Там внизу холодно. Нужна клиника, прямо сейчас. Дима, заводи.
Дима уже стоял у машины с открытой дверью. Коробку поставили на заднее сиденье. Женя села рядом, прижала коробку к себе. Фёдор Степанович стоял у подъезда и смотрел, как они уезжают. Потом повернулся к дому.
В окнах стояли люди. Валентина. Марина. Наталья Викторовна. Олег с чаем. Бабушка Клава без блюдца. Все видели. Все слышали.
Фёдор Степанович махнул рукой и ушёл домой. Дверь за ним закрылась тихо.
* * *
Женя привезла котят в клинику. Отпаивала из шприца без иглы – по капле, каждые двадцать минут. Грела лампой. Серый и рыжий начали есть сразу. Чёрно-белый – только к вечеру, когда Женя уже боялась, что не вытянет.
Вытянула. Всех троих.
Через пару дней котята начали ползать по коробке, спотыкаясь и заваливаясь набок. Через пару недель серый первым забрался по Жениной руке на плечо и там уснул, вцепившись когтями в ткань футболки.
Она нашла им дом. Одного забрала коллега из клиники, женщина с двумя детьми, которые давно просили котёнка. Рыжего взял Дима – сказал: «Ладно, один у меня уже есть, будет два». Чёрно-белого Женя оставила себе. Назвала Тихоном, потому что он так и не научился мяукать громко – только тихо, с хрипотцой, как будто голос сорвал в те три недели в подвале.
Фёдор Степанович узнал их историю от Жени. Она зашла к нему вернуть полотенце и наволочку. Он пригласил её на чай. Сидели на кухне, пили из чашек с отколотыми ручками. Женя показала фотографии котят на телефоне. Фёдор Степанович смотрел, кивал, протирал очки.
– Вот, – сказал он. – А я ведь тоже слышал. С первого дня слышал. И ничего не сделал. Звонил, просил, жаловался. А надо было взять и полезть.
– У вас колени, – сказала Женя.
– Колени – это отговорка. У меня руки есть. Мог бы решётку расшатать, мог бы доску подсунуть, мог бы сам позвонить не в управу, а нормальным людям. Не сделал. Ждал, что кто-то другой.
Он помолчал. Посмотрел в окно. Во дворе продух уже заделали новой решёткой.
– Знаете, что самое паршивое? – сказал Фёдор Степанович. – Все слышали. Весь подъезд. И каждый думал, что это не его дело. Что кто-то другой позвонит. Что управа разберётся. Что «подрастут – сами вылезут». А они не вылезли бы. Не вылезли бы.
Женя допила чай и встала.
– Вы мне позвонили бы, если бы знали мой номер?
– Позвонил бы. В первый же день.
– Тогда вот, – она написала номер на салфетке и положила на стол. – На будущее. Если снова услышите.
Фёдор Степанович аккуратно сложил салфетку и убрал в карман рубашки. Тот карман, где лежал носовой платок и рецепт от давления. Самые важные вещи.
Женя ушла. Фёдор Степанович вымыл чашки, поставил на сушилку и вышел на балкон. Вечер, тёплый, августовский. Ласточки носились над крышей. Во дворе тихо.
Тихо. Без писка из-под земли, без голосов, которые звали, звали, звали и которых никто не услышал так, чтобы встать и сделать.
Кроме одной девчонки в кедах, которая шла мимо чужого дома и не прошла мимо.
