Телефон лежал на краю стола. Экран светился.
Марина как раз несла кружку с чаем, когда услышала. Не хотела слышать. Просто вошла на кухню, а Сергей стоял спиной к ней, у окна, и говорил негромко, но отчётливо.
— Да подожди ты, не ной. Я же сказал: деньги будут. Квартира стоит хорошо, рынок сейчас нормальный. Риелтор уже смотрел.
Марина замерла. Кружка обожгла пальцы, но она не поставила её на стол. Стояла и слушала.
— Мать? Ну что мать. Найдём ей место. Там нормально живут, ты видела рекламу этих пансионатов: персонал, питание, прогулки. Ей даже лучше будет, о чём ты. Она не молодая, ей уход нужен.
Пауза. На том конце что-то говорили.
— Да хватит тебе. Юридически всё чисто. Квартира её, но по доверенности я могу… Слушай, давай не по телефону. Я завтра приеду.
Марина поставила кружку. Не на стол, а мимо, и чай выплеснулся на клеёнку, потёк к краю. Она смотрела, как он течёт, и почему-то думала о совершенно посторонней вещи: что клеёнку давно надо поменять, ещё с прошлого года собирается. Всё некогда.
Сергей обернулся.
Они смотрели друг на друга. Секунду. Две.
— Ладно, позже позвоню, — сказал он в трубку и убрал телефон в карман.
— Чай разлила, — сказала Марина.
— Вижу. Тряпка вон там.
Она взяла тряпку. Вытерла стол. Думала, что сейчас скажет что-нибудь. Спросит напрямую. Но ничего не вышло. В горле встало что-то плотное, неудобное, и она просто полоскала тряпку под краном, смотрела, как вода уходит в сливное отверстие.
— Ужин готов? — спросил Сергей.
— Картошка на плите.
— Хорошо.
Вот так. Как будто ничего. Как будто она не слышала про квартиру. Про пансионат. Про деньги. Про «завтра приеду».
К кому приедет? Куда?
Она уже знала ответ. Наверное, знала давно, просто не хотела знать.
Той ночью Марина не спала. Лежала и смотрела в потолок. Сергей спал рядом, дышал ровно, и это его ровное дыхание почему-то злило её больше всего. Двадцать три года. Двадцать три года она варила ему картошку, стирала его рубашки, ездила с ним к его матери каждые выходные, пока он сидел и смотрел телевизор, а она мыла посуду, разговаривала с Ниной Ивановной, выслушивала её истории про соседей и про давление, и возила ей таблетки, которые та вечно забывала заказать в аптеке.
Двадцать три года.
А он позвонит завтра и поедет к кому-то. И этот кто-то ждёт его. Ждёт с его ребёнком.
Марина знала и это. Сначала был случайный смс, который она увидела не нарочно, просто телефон лежал разблокированным. Потом был запах чужих духов, который она убедила себя не замечать. Потом был звонок от подруги Светки: «Марин, ты прости, но я видела его в кафе, и там такая молодая, и они сидели, знаешь, так сидели…»
Светка говорила, а Марина мешала чай ложкой и думала: пусть говорит. Может, ошиблась.
Не ошиблась.
Утром, когда Сергей уехал, она сидела на кухне с той же кружкой и думала, что надо поехать к Нине Ивановне. Не потому что так надо. Просто потому что хотелось. Ей вдруг очень захотелось увидеть пожилую женщину, которая откроет дверь, скажет: «О, Мариночка, а я как раз поставила чайник», и они будут сидеть на кухне с видом на тополь во дворе, и там будет тихо.
Просто тихо.
Нина Ивановна открыла сама, без звонка в домофон: видимо, смотрела в окно. Она всегда смотрела в окно. Говорила, что так не пропустишь ничего важного.
— Мариночка. Что-то случилось?
Марина улыбнулась.
— Ничего. Просто приехала. Вы не рады?
— Рада, конечно рада. Заходи. Я пирог вчера пекла, с яблоками. Правда, уже не такой, вчера лучше был.
Они сидели за круглым столом, накрытым льняной скатертью с маленькими синими цветами. Нина Ивановна разливала чай из заварочного чайника, который помнил, наверное, ещё советские времена, в нём была трещина на ручке, заклеенная синей изолентой. Марина каждый раз думала, что надо купить новый, и каждый раз забывала.
— Серёжа не приехал?
— Он занят. На работе что-то.
Нина Ивановна кивнула. Она была невысокой, аккуратной, с белыми волосами, убранными назад. Руки у неё были с крупными суставами, такие бывают у людей, которые всю жизнь много работали руками. Она и правда работала: всю жизнь на заводе, контролёром. Говорила, что глаз у неё «намётанный».
Намётанный глаз. Вот этот самый глаз сейчас смотрел на Марину с тем выражением, которое Нина Ивановна называла «я же вижу, что что-то не то, но не буду лезть».
Марина съела кусок пирога. Правда, вчерашний, немного подсох. Но яблоки были хорошие, с корицей.
— Нина Ивановна, как вы себя чувствуете?
— Ничего. Давление вчера скакало, к вечеру таблетку выпила, отпустило. Спала хорошо. Утром гуляла, вон до магазина дошла. Молоко купила.
— Одна ходили?
— Ну а с кем. Одна. Тут рядом, пять минут.
Марина посмотрела на неё. Семьдесят шесть лет. Живёт одна, в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже без лифта. Сама варит, сама убирает, сама в аптеку, сама в магазин. Гордая. Никогда не жалуется первой.
— У вас лифт всё ещё не работает?
— С той недели сломан. Ничего, я привыкла. Зато ноги двигаются.
Марина промолчала. Думала про лестницу. Четыре пролёта. Семьдесят шесть лет и давление.
— Серёжа говорил что-нибудь? — спросила вдруг Нина Ивановна.
— О чём?
Старая женщина взяла кружку, подержала в ладонях. Смотрела на чай.
— Он звонил на прошлой неделе. Говорил про пансионат. Говорит, мама, тебе уже тяжело одной, надо подумать. Я думаю, что он имеет в виду.
Марина почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Не резко, без всяких «сердце разрывалось». Просто сжалось, как бывает, когда понимаешь что-то, что понимать не хочется.
— Что он говорил конкретно?
— Что есть хорошие места. Что там уход, общение. Что я не должна беспокоиться о деньгах, он всё устроит. — Нина Ивановна подняла глаза. — Мариночка, я старая, но не глупая. Я понимаю, что значит «он всё устроит».
— Нина Ивановна…
— Не надо. Не успокаивай меня. Ты лучше скажи мне правду, как вы с ним живёте?
Марина посмотрела в окно. На тополь. Март был холодный в этом году, на ветках ещё никаких почек.
— Я не знаю, как мы живём, — сказала она наконец. — Я думала, что знаю. А теперь не знаю.
Нина Ивановна ничего не ответила. Просто кивнула. Потом встала, взяла чайник, долила кипятку в заварочный. Это был её способ дать человеку время. Марина давно это заметила.
— Он с кем-то встречается, — сказала Марина. Не вопрос. Утверждение.
— Я думала об этом, — сказала Нина Ивановна, не оборачиваясь. — Мать всегда думает о таком. Даже когда сын взрослый. Это не проходит.
Она вернулась, поставила чайник. Посмотрела на Марину.
— Ты как?
— Нормально, — сказала Марина. И поняла, что это неправда. — Не нормально. Не знаю, как правильно сказать. Как будто стоишь на льду, и лёд трещит, но ещё не провалился. Вот так.
Нина Ивановна накрыла её руку своей. Рука была тёплая, тяжёлая, с этими узловатыми суставами.
— Ты хорошая женщина, Мариночка, — сказала она просто. — Это я тебе как мать говорю. Не как его мать. Просто как мать.
Они помолчали. Где-то за стеной играло радио. Сосед снизу, он всегда слушал радио после обеда.
Потом Марина поехала домой.
Сергей приехал в половине одиннадцатого. Марина не спрашивала, где был. Он не говорил. Разделся в прихожей, бросил куртку на вешалку мимо крючка. Куртка упала. Он не поднял.
Марина подняла.
— Ты к матери ездила? — спросил он из кухни.
— Да.
— И как она?
— Лифт сломан. Давление скачет. Нормально.
Он вышел с бутербродом в руке.
— Она тебе ничего не говорила?
Марина посмотрела на него. Он был такой же, как всегда: лицо немного уставшее, первая седина на висках, которую Марина находила красивой раньше. Пиджак хороший. Она гладила этот пиджак в воскресенье.
— О пансионате говорила, — сказала Марина.
— И что?
— И то, что ты ей предложил. Что ты хочешь её туда устроить.
Он пожал плечами. Как будто речь шла о чём-то несущественном.
— Ей тяжело одной. Лифт, говоришь, сломан. Четвёртый этаж. Ей семьдесят шесть. Я беспокоюсь.
— Ты беспокоишься.
— А что в этом странного?
Марина сидела на диване. Смотрела на него и думала: он правда думает, что я поверю? Или ему всё равно, верю я или нет?
— Сережа, — сказала она. — Я слышала твой вчерашний разговор.
Тишина.
Он доел бутерброд. Медленно. Потом поставил тарелку на стол.
— Что ты слышала?
— Достаточно. Про риелтора. Про деньги. Про то, что маме «даже лучше будет».
Он не покраснел. Не стал оправдываться. Просто смотрел на неё с каким-то новым выражением. Она не сразу поняла, что это за выражение. Потом поняла: облегчение. Как будто долго нёс что-то тяжёлое, и можно наконец поставить.
— Раз слышала, — сказал он, — значит, буду говорить прямо. Мне незачем тянуть.
— Да, говори прямо.
Он сел в кресло напротив. Положил руки на колени. Вот так, спокойно, деловито.
— Марина, мы с тобой давно живём, как соседи. Ты это сама знаешь. Не надо делать вид, что мы счастливая семья. У меня другая жизнь теперь. Человек, с которым мне хорошо. Ребёнок будет.
Последнее слово ударило отдельно. Ребёнок.
Марина смотрела в стену за его плечом. На картину, которую они купили лет пятнадцать назад на ярмарке: пейзаж, осенний лес, жёлто-рыжий. Она всегда любила эту картину.
— Ребёнок, — повторила она.
— Да. Я не прошу тебя радоваться. Просто говорю, как есть.
— А квартира Нины Ивановны?
Он поморщился. Самую малость, но она заметила.
— Квартира стоит хороших денег. Нам обоим нужны средства на новую жизнь. Маме нужен уход. Пансионат нормальный, я смотрел, там всё есть: комнаты хорошие, медсестры, прогулки. Она не будет брошена.
— Она будет брошена.
— Марина…
— Серёжа, твоя мать не будет брошена только в том случае, если кто-то рядом с ней. Не персонал за деньги. Рядом. Понимаешь разницу?
— Это сентиментальность, — сказал он. Как будто вынес диагноз. — Мама взрослый человек. Она адаптируется.
Марина вдруг почувствовала усталость. Не злость, не обиду. Просто усталость от того, как он говорит. Это слово «адаптируется». Это слово «сентиментальность». Как будто он всё перевёл на какой-то другой язык, где нет слов «мама», «семья», «двадцать три года».
— Ты юрист оформлял? — спросила она.
Пауза.
— Я разбираюсь.
— Сережа. Квартира оформлена на твою мать. Ты не можешь её продать без её согласия.
— Её согласие я получу.
Марина посмотрела на него. Вот тут ей стало страшно. По-настоящему страшно, не за себя. За Нину Ивановну.
— Как ты его получишь?
— Это моё дело.
— Нет, — сказала Марина. Голос у неё не дрогнул, и это её самою удивило. — Это не только твоё дело.
Он встал.
— Марина, я с тобой разговариваю по-человечески, а не в суде. Давай без театра. Тебе тоже нужны деньги. Я не предлагаю оставить тебя ни с чем.
— А ты что предлагаешь?
— Треть от продажи. Маме оплата пансионата из тех же денег, хватит на несколько лет. Тебе треть. Мне треть.
Марина посмотрела на него долго. На этого человека, с которым прожила двадцать три года. Которому гладила рубашки. Который лежал с ней рядом и дышал ровно, пока она не спала.
— Уйди, пожалуйста, — сказала она.
— Что?
— Уйди из комнаты. Я хочу побыть одна.
Он постоял, потом пожал плечами и вышел.
Марина сидела и смотрела на осенний лес на картине. Думала, что семейные отношения, наверное, заканчиваются не в один момент. Они заканчиваются по чуть-чуть, долго, как вода вытекает из плохо закрытого крана. Пока однажды не оказывается, что уже пусто.
Ночью она написала сообщение свекрови: «Нина Ивановна, завтра утром приеду. Важный разговор».
Нина Ивановна ответила через пять минут. Видимо, тоже не спала: «Жду».
Марина приехала в девять. Нина Ивановна уже была одета: серая кофта, коричневая юбка, волосы убраны. Как будто знала, что разговор будет серьёзный.
На столе стоял чайник. Пирога не было.
Они сели.
— Говори, — сказала Нина Ивановна.
Марина говорила долго. Рассказала всё: и про телефонный разговор, и про вчерашний их с Сергеем разговор. Про ребёнка. Про треть от продажи. Говорила спокойно, следила за этим, потому что понимала: Нине Ивановне сейчас нужны факты, а не чужое горе.
Нина Ивановна слушала не перебивая. Сидела прямо, смотрела в одну точку. Руки держала на коленях. Марина видела, как они сжались в какой-то момент.
Когда Марина замолчала, прошла минута.
— Ребёнок значит, — сказала Нина Ивановна.
Не вопрос. Просто слово. Произнесла и как будто проверяла, что оно весит.
— Да.
Нина Ивановна встала. Подошла к окну. Постояла спиной к Марине, смотрела на двор, на тот самый тополь.
— Я помню, как он маленький залезал на этот тополь. Лет семь ему было. Я кричала из окна: «Серёжа, слезь немедленно!» Он кричал: «Мама, я вижу весь город!» — Она помолчала. — Он и тогда не слез, пока сам не решил.
Марина не знала, что сказать.
— Вы будете его слушать? — спросила она наконец. — Про пансионат?
Нина Ивановна обернулась. Выражение лица у неё было спокойное. Даже слишком спокойное.
— Нет, — сказала она. — Не буду.
— Он будет давить.
— Пусть давит.
Марина смотрела на неё. Старая, маленькая, с узловатыми руками. Семьдесят шесть лет. Давление. Четыре пролёта без лифта.
— Нина Ивановна, вам нужна помощь. Я не в смысле пансионата. Я в смысле, что вам тяжело одной. Этот лифт, давление…
— Ты предлагаешь переехать?
— Я предлагаю подумать.
— Ко мне или к тебе?
Марина смотрела на неё.
— Я пока не знаю, где я буду жить. Но я никуда не уеду, пока не пойму, что с вами. Это точно.
Нина Ивановна смотрела на неё долго. Потом сделала то, чего Марина не ожидала: засмеялась. Негромко, по-старушечьи.
— Мариночка. Ты знаешь, что я тебя невзлюбила поначалу?
Марина опешила.
— Нет. Не знала.
— Когда Серёжа вас познакомил. Ты была такая… правильная. Всё делаешь как надо. Посуду мыла сразу. Вовремя приходила. Всегда улыбалась. Я думала: неживая какая-то.
Марина невольно улыбнулась.
— Это обидно, если честно.
— Знаю. Потом я поняла, что ты просто стараешься. Что тебе важно. Что ты не для показа, а вправду так живёшь. Тогда я тебя полюбила. Просто не говорила. Мы, старые, не умеем говорить такое.
Марина почувствовала, как то плотное, что стояло в горле со вчерашнего дня, немного отпустило.
— Я тоже вас люблю, — сказала она. — Это, наверное, странно звучит. Но правда.
— Не странно. — Нина Ивановна вернулась к столу, налила себе чай. — Скажи мне, Мариночка. Ты когда узнала про женщину ту? Давно?
— Весной заметила. Убедила себя, что показалось. Потом летом подруга видела их. Потом сама начала понимать. Осенью, наверное, уже точно знала.
— И молчала.
— И молчала.
Нина Ивановна кивнула.
— Почему?
Марина подумала. Честно подумала.
— Не знала, что делать. Если скажешь, то всё рухнет. А пока молчишь, как будто ещё можно не замечать. Глупо, наверное.
— Не глупо. Это страх. Страх изменений. Это нормально, Мариночка. Я такой же страх знаю.
— Когда?
Нина Ивановна подержала кружку.
— Когда муж мой умер. Тридцать лет назад. Я месяц не могла переставить его чашку со стола. Она стояла там, где он оставил, и я вокруг неё ходила. Мыла стол вокруг неё. Это казалось мне: пока чашка стоит, он как будто ещё немного здесь.
Они помолчали.
— Потом поставила в шкаф? — спросила Марина.
— Нет. Разбила. Случайно, локтем задела. И знаешь, стало легче. Как будто само решилось.
Марина подумала, что это хорошая история. Правильная.
— Нина Ивановна, я хочу сказать вам кое-что важное. Сергей будет на вас давить. Он будет говорить про заботу, про уход, про то, что вам лучше. Но вы помните: вы имеете право решать сами. Квартира ваша. Жизнь ваша.
Нина Ивановна смотрела на неё.
— Я помню.
— И если он попросит подписать что-нибудь, доверенность или ещё что, позвоните мне сначала. Пожалуйста.
— Позвоню.
Марина уже собралась уходить, когда Нина Ивановна вдруг сказала:
— А ты, Мариночка, чего хочешь? Не для меня. Для себя?
Марина остановилась в прихожей.
— Честно?
— Честно.
— Я хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы было понятно, как жить дальше. Вот это неизвестное, когда стоишь на трещащем льду, это самое тяжёлое.
— Понимаю, — сказала Нина Ивановна. — Я думаю, скоро будет понятно.
Она сказала это так, как говорят люди, которые что-то уже решили. Марина это заметила. Но не спросила. Нина Ивановна не любила, когда её торопили.
Сергей появился у матери в ту же пятницу. Марина узнала об этом позже, от самой Нины Ивановны, которая позвонила вечером.
— Приезжал.
— И что?
— И то. Говорил. Долго говорил. Про пансионаты, про заботу, про то, как ему важно, чтобы я была в хорошем месте.
— А вы?
— А я слушала. Чай наливала. Пирог поставила.
— Нина Ивановна.
— Мариночка, я семьдесят шесть лет прожила. Я умею слушать, не соглашаясь. Это разные вещи.
Марина выдохнула.
— Он ничего не подсовывал? Бумаги, доверенности?
— Говорит, что скоро принесёт. Надо, мол, просто подписать доверенность на ведение дел. Стандартная форма, говорит. Ничего особенного.
У Марины похолодело внутри.
— Нина Ивановна. Не подписывайте ничего без меня. Обещаете?
Пауза.
— Обещаю.
— Я в понедельник приеду. Мы поговорим нормально, спокойно. Хорошо?
— Хорошо. Мариночка, а ты… ты уже решила что-то? Про свою жизнь?
— Почти.
— Ладно. Не тороплю.
В воскресенье вечером Сергей сидел за столом и просматривал что-то на телефоне. Марина убирала на кухне. Она думала, что сейчас подходящий момент. Не потому что хороший, а потому что всё равно нужно.
— Сережа.
Он поднял глаза.
— Я хочу обсудить практические вещи, — сказала она. — Раздел, как мы будем жить отдельно. Мне нужно понимать.
Он отложил телефон. Теперь стал серьёзным.
— Хорошо.
— Квартира здесь. Если ты уходишь, я остаюсь или нам нужно делить.
— Квартира наша общая, — сказал он. — Куплена в браке.
— Знаю. Значит, половина моя, половина твоя.
— Могу выплатить твою долю. Или ты выплатишь мою.
Марина смотрела на него.
— Если ты продаёшь мамину квартиру, зачем тебе деньги отсюда?
Он помолчал.
— Марина, у меня будет ребёнок. Мне нужны деньги. Это нормально, планировать.
— Твоей матери семьдесят шесть лет.
— И что с того?
— Сережа, послушай себя. Ты берёшь у матери квартиру. Это же не планирование. Это другое.
Он откинулся на спинку стула.
— Ты хочешь говорить про мораль? Давай. Только сначала скажи: все эти годы, когда мы жили формально, когда ты чувствовала, что что-то не так, ты тоже молчала. Тебе было удобно. Тебе было где жить, было на что жить. Это тоже своего рода…
— Остановись, — сказала Марина.
Он остановился. Смотрел.
— Я не буду спорить о прошлом, — сказала она. — Я говорю о твоей матери. Об этой конкретной ситуации. Ты хочешь взять её квартиру и отдать её в пансионат. Я не могу сделать вид, что не знаю об этом.
— Ты не можешь ничего сделать. Юридически.
— Посмотрим.
Он посмотрел на неё иначе.
— Что значит «посмотрим»?
— Значит, посмотрим.
Он встал. Голос стал жёстче.
— Марина, не лезь в это. Серьёзно. Это не твоё дело.
— Твоя мать мне не чужая.
— Юридически ты ей невестка. Через месяц бывшая невестка.
— Сережа, я её знаю двадцать три года. Я к ней езжу каждую неделю. Я знаю, какие таблетки она пьёт. Я знаю, что она не любит, когда форточку открывают слева, только справа. Я знаю, что у неё болит правая нога перед дождём. Это не чужое.
Он смотрел на неё. Долго смотрел.
— Ты что, хочешь взять её к себе? — В его голосе было что-то, похожее на насмешку. — Ты что, будешь её содержать?
— Если надо.
— Марина.
— Что?
— Ты не понимаешь, что говоришь. Это не романтика. Это тяжело, это постоянно, это конец твоей личной жизни.
Марина посмотрела на него.
— У меня нет личной жизни, Сережа. Ты её забрал.
Он не нашёл, что ответить.
В понедельник Марина приехала к Нине Ивановне в десять утра. Привезла продукты: молоко, творог, хлеб, яблоки. Поставила в холодильник.
Они сидели на кухне. Нина Ивановна держала кружку. Лифт снова не работал. Марина поднялась пешком, с пакетами. Запыхалась немного.
— Как вы? — спросила Марина.
— Думаю.
— О чём?
Нина Ивановна поставила кружку.
— Мариночка, мне надо тебе кое-что сказать. Только ты не торопись с выводами, хорошо?
Марина почувствовала что-то. Не знала что. Просто почувствовала, что сейчас будет важное.
— Говорите.
— Я в пятницу позвонила нотариусу. Знаю одного, старый знакомый, ещё с завода. Он приехал в субботу утром. Мы поговорили. Я всё объяснила.
Марина слушала.
— Мариночка, я переписала квартиру на тебя. Дарственная. Оформлено правильно, юридически чисто. Нотариус всё сделал как надо.
Тишина.
Марина смотрела на неё.
— Нина Ивановна…
— Подожди. Я объясню. Не перебивай.
Марина замолчала.
— Квартира моя. Я имею право делать с ней что хочу. Я не хочу, чтобы её продавали. Я не хочу в пансионат. Я хочу жить здесь, у себя. И я хочу, чтобы человек, который обо мне заботится на самом деле, а не на словах, имел на это право. Ты понимаешь?
Марина понимала. Только не могла найти слов.
— Это очень много, — сказала она наконец.
— Это просто квартира.
— Нина Ивановна. Это ваша квартира. Ваше.
— Теперь твоя. — Нина Ивановна говорила спокойно, без дрожи. Как человек, который всё обдумал заранее и принял решение. — Я всю жизнь сама всё решала. Мужа схоронила, сына подняла. Квартиру эту ещё в советское время получила, за стаж, я тогда уже начальник контроля была. Моё. Я имею право решать, кому это оставить.
Марина смотрела на старую женщину. На её прямую спину, на белые волосы, на руки, сложенные на столе.
— А Сергей? — спросила Марина тихо.
Нина Ивановна помолчала.
— Серёжа мой сын. Я его люблю. Это не проходит, даже когда больно. — Она говорила ровно, но Марина слышала, что ровность эта даётся непросто. — Но то, что он придумал, это не забота. Это деловая сделка. Он хочет продать квартиру, получить деньги, уйти к другой женщине. Ему не нужна я, ему нужна моя квартира. Это разные вещи, Мариночка. Я эти вещи умею различать.
— Он разозлится.
— Пусть злится.
— Он может оспорить.
— Нотариус сказал: очень маловероятно. Я в здравом уме, подписала сама, без давления, свидетели есть. Пусть попробует.
Марина смотрела на стол. На скатерть с синими цветами. Эту скатерть она помнила с первого раза, когда приехала к Нине Ивановне ещё невестой, нервная, старалась всё делать правильно.
— Мне надо… подумать, — сказала Марина.
— Думай. Я никуда не тороплюсь. — Нина Ивановна взяла кружку. — Ты будешь пирог? Я сегодня со сливой. Ещё горячий.
— Буду.
Сергей узнал в среду.
Марина не знала, как именно: то ли мать сама сказала, то ли он решил проверить что-то в документах. Он позвонил в час дня. Марина была на работе, вышла в коридор.
— Что ты наделала? — Голос был не злой. Он был странный. Как будто чему-то не верит.
— Я ничего не делала. Это решение твоей матери.
— Это ты её подбила!
Марина прислонилась к стене. Смотрела в окно на улицу. Автобус останавливался, люди выходили.
— Сережа, твоя мать умный человек. Она сама всё решила.
— Марина, ты понимаешь, что это называется? Ты воспользовалась тем, что она пожилая, напугала её, и она…
— Остановись.
— Нет, не остановлюсь! Это мошенничество!
— Сережа, — сказала Марина спокойно, — твоя мать позвонила нотариусу. Сама. Это её право. Ты хотел продать её квартиру без её настоящего согласия. Подумай, кто из нас использовал её возраст и её уязвимость.
Долгая пауза.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Может быть, — согласилась Марина. — Это жизнь. В ней много всего.
Он повесил трубку.
Марина постояла в коридоре. Потом вернулась к своему столу и продолжила работу.
Вечером позвонила Нина Ивановна.
— Звонил?
— Звонил.
— Ругался?
— Угрожал. Не сильно. Больше от растерянности, я думаю.
Нина Ивановна вздохнула.
— Он приедет. Я знаю его. Он сначала позвонит, потом приедет и будет давить. Он всегда так.
— И что вы?
— И я буду чай наливать, — сказала Нина Ивановна. — И пирог ставить. И слушать. И не менять своего решения.
Марина засмеялась. Тихо, но засмеялась.
— Вы сильная, Нина Ивановна.
— Нет. Просто старая. Когда ты старая, у тебя уже нет времени бояться. Это странным образом помогает.
Сергей приехал в четверг. Марина знала, что он у матери: ей написала сама Нина Ивановна в три часа дня: «Серёжа здесь. Не беспокойся». Потом в пять: «Уехал. Буду ужинать. Звони завтра».
Марина позвонила на следующее утро.
— Как всё прошло?
— Поговорили. Он кричал немного. Потом успокоился. Потом плакал.
Марина не ожидала последнего.
— Плакал?
— Я не видела, как он плакал. Он в другую комнату ушёл. Но я слышала. — Нина Ивановна помолчала. — Это мой сын, Мариночка. Я знаю, как он плачет. С детства знаю.
Марина молчала.
— Мне было больно, — сказала Нина Ивановна просто. — Но я не изменила решения. Это разные вещи: мне больно и я изменю решение.
Следующие две недели были странными. Сергей забрал вещи. Пришёл в воскресенье, когда Марина была у матери. Это было случайно или нет, она не знала. Но когда она вернулась, в шкафу было пусто с его стороны, а на столе лежала записка: «Документы по квартире через юриста. Буду на связи».
На связи. Двадцать три года, и теперь «буду на связи».
Марина взяла записку. Подержала. Положила на стол.
Потом стала думать о практическом. О том, что квартира теперь стоит дороже, если ипотека закрыта. О том, что надо узнать про оформление развода. О том, что надо позвонить Светке: она обидится, если узнает не от Марины. О том, что надо съездить к Нине Ивановне.
Про Нину Ивановну она думала последние две недели много. Они несколько раз говорили: про квартиру, про документы, про то, как теперь будет. Нина Ивановна сказала однажды:
— Мариночка, я не хочу быть обузой.
— Вы не обуза.
— Ты молодая женщина. У тебя своя жизнь.
— Нина Ивановна, мне сорок восемь лет.
— Это молодая. Вот мне семьдесят шесть, это другое.
Марина посмотрела на неё.
— Давайте так, — сказала она. — Я перееду сюда. На какое-то время. Поживём, посмотрим. Лифт всё равно не работает, кому-то надо за продуктами ходить.
— Ты не обязана.
— Я знаю. Я хочу.
Нина Ивановна долго молчала.
— Ты уверена?
— Не совсем, — сказала Марина честно. — Но я хочу попробовать. Если не получится, скажу честно.
Нина Ивановна кивнула. Поднялась, стала что-то переставлять на полке. Спиной к Марине.
— Форточку справа, значит, помнишь.
— Помню.
— И что утром мне не надо разговаривать первые полчаса. Сначала кофе.
— Помню и это.
— Тогда, может, справимся, — сказала Нина Ивановна.
Проблема свекровь и невестка отношения, как пережить предательство, что делать, когда рухивает всё привычное, эти вопросы не решаются в один день. Марина знала это. Она не строила иллюзий о том, что всё сразу станет ясно и правильно. Жизнь устроена иначе. Одиночество в старости и страх перемен в зрелом возрасте, это не абстракции. Это конкретные ночи, конкретные утра, конкретные мелочи, которые надо решать.
Но она переехала.
Первую неделю было неловко. Они обе старались. Нина Ивановна убирала свои вещи с прикроватного столика в гостевой комнате. Марина переставила свои вещи три раза, пока нашла место, которое не мешало. Они вместе ходили в магазин: медленно, потому что Нина Ивановна шла медленно. Марина подстраивалась.
Однажды вечером они смотрели телевизор. Старый сериал, про советское время. Нина Ивановна вдруг сказала:
— Эта актриса умерла уже. В прошлом году, кажется.
— Жалко, — сказала Марина.
— Хорошая была актриса. Я её в театре видела, давно, ещё с мужем. — Нина Ивановна смотрела в экран. — Мариночка, ты в театр ходишь?
— Давно не ходила.
— Давай сходим. Весной.
Марина посмотрела на неё.
— Давайте.
Юридическая часть про измену мужа и раздел имущества разрешилась через три месяца. Адвокат Марины работал хорошо. Квартиру, которую они купили с Сергеем вместе, оценили, и Сергей выплатил Марине её долю: не сразу, по соглашению. Нина Ивановна уже знала про измену мужа, про то, что ребёнок появился на свет в июне. Мальчик. Сергей позвонил ей, сообщил. Нина Ивановна сказала: «Поздравляю». И повесила трубку.
Марине она потом сказала:
— Это мой внук. Я не знаю, как с этим быть. Я ещё думаю.
— Не торопитесь, — сказала Марина.
— Не тороплюсь.
Забота о пожилых родителях, это тема, о которой много говорят и мало делают. Марина об этом не думала в таких словах. Она просто жила. Просто делала то, что надо: варила суп, возила Нину Ивановну к врачу, покупала таблетки. Записала её на лечебную физкультуру, специально нашла группу для пожилых, недалеко. Нина Ивановна сначала отказывалась: «Зачем мне это, я и так хожу». Потом сходила. Пришла довольная.
— Там Валентина Сергеевна из нашего дома. Я её знала раньше, мы не общались особо. А тут разговорились. Она вдова, уже десять лет. Зовёт на чай.
— Идите.
— Ты не против?
Марина засмеялась.
— Нина Ивановна, вы не должны меня спрашивать.
— Ну я просто говорю, — сказала старая женщина немного смущённо. И это смущение было таким человеческим, таким настоящим, что Марина вдруг подумала: вот оно. Вот это и есть то, чего она боялась потерять, когда стояла на трещащем льду. Не квартиру, не деньги. Вот это.
Лифт починили в апреле. Нина Ивановна сказала, что теперь не знает, радоваться или нет: привыкла ходить пешком. Но всё-таки радовалась. Марина видела.
Размен квартиры, жилье и семья, как сохранить себя после предательства близких, всё это осталось где-то позади, как задачи, которые оказались решены, пусть и не так, как думалось вначале. Психология семьи устроена странно: иногда семья не там, где предполагаешь. Иногда она складывается иначе. Марина думала об этом иногда, не часто, когда было время думать.
Был апрельский вечер. Тихий, с открытой форточкой. Нина Ивановна сидела в кресле с журналом про сад: она никогда не жила в частном доме, но журналы про сад любила всегда. Марина на кухне чистила яблоки для пирога. Нина Ивановна показала ей свой рецепт, с корицей и ванилью, и теперь Марина пекла сама: получалось немного хуже, но всё лучше.
Нина Ивановна вошла в кухню. Встала в дверях, смотрела.
— Правильно чистишь. Тонко.
— Учусь.
— Учишься хорошо.
Она прошла, села на своё место за столом. Взяла кружку.
— Мариночка.
— Да.
— Ты не жалеешь?
Марина чистила яблоко. Длинная аккуратная спираль кожуры.
— О чём?
— Ну. Обо всём. Что так получилось.
Марина положила яблоко в миску. Взяла следующее.
— Я иногда думаю о том, как могло быть, — сказала она. — Это само собой думается, не потому что хочу. Просто бывает. Вечером, перед сном. Думаю: вот прожила двадцать три года иначе.
— И что?
— И ничего. Это прошлое. Я не знаю, было бы лучше или хуже. Я не знаю, как правильно. Знаю только, как есть.
Нина Ивановна кивнула.
— А сейчас?
Марина посмотрела на яблоко в руке. Потом в окно. Тополь за окном уже зеленел, первые листья, ещё маленькие, блестящие.
— Сейчас я вот яблоки чищу, — сказала она. — И не думаю о том, правильно это или нет.
Нина Ивановна помолчала.
— Это, наверное, и есть хорошо, — сказала она.
— Наверное.
Апрельский свет лежал на скатерти с синими цветами. Пахло яблоками. За окном на тополе сидела птица, качалась на ветке.
— Серёжа звонил вчера, — сказала Нина Ивановна.
Марина не остановила нож.
— Знаю. Вы говорили вечером.
— Ты слышала?
— Немного. Я не слушала специально.
Нина Ивановна крутила кружку в руках.
— Он спрашивал, как я. Говорил, что хотел бы навестить.
— Вы как?
— Я сказала: позвони заранее.
Марина кивнула.
— Он позвонит. Он хоть и такой, но позвонит.
— Знаю, — сказала Нина Ивановна. — Он мой сын. Это не меняется.
— Нет. Не меняется.
Они помолчали. Птица за окном улетела. Тополь качнулся.
— Знаешь, что я думала сегодня утром? — спросила Нина Ивановна.
— Что?
— Думала, что надо купить новый заварочный чайник. У моего ручка держится на соплях.
Марина засмеялась.
— Я уже год хочу вам купить. Всё забываю.
— Вот видишь. Значит, завтра купим. Пойдём в магазин, я сама выберу. Не хочу, чтобы купили какой-нибудь. Я хочу хороший.
— Хорошо. Пойдём выберем.
— И пирог завтра твой будет лучше, — сказала Нина Ивановна. — Ты немного мало корицы кладёшь. Надо не бояться.
— Не бояться корицы?
— Не бояться, — сказала Нина Ивановна. — Вообще.
Марина смотрела на неё. Потом снова на яблоко. Потом опять за окно.
— Постараюсь, — сказала она.
Тополь снова качнулся. Апрельский свет был тёплым. Не горячим. Просто тёплым, таким, который не обжигает, но замечаешь его, и от этого становится немного лучше.
