Утром Лена сидела на холодной плитке коридора и второй раз набирала номер заводчицы. С первого раза не хватило духу нажать на вызов.
Телефон скользил во влажной ладони. На полу, у самого порога кухни, темнело круглое пятно на пелёнке. Рядом валялся обгрызенный с одного конца белый шнур от зарядки. Из-за двери кухни доносилось то самое скуление, тонкое, на одной ноте, которое уже три ночи поднимало её в четыре.
– Это последний раз, – сказала Лена вслух, в потолок. – Сегодня всё.
На стене у входной двери висел поводок. Новый, из тёмно-коричневой кожи, с латунным карабином и квадратной биркой, на которой Лена выгравировала своё имя и телефон. Две недели назад, ещё до того, как привезла щенка. Поводок не был использован ни разу: малыш ходил дома на пелёнку, а гулять ветеринар велел после второй прививки.
Палец сам нажал на зелёную точку.
– Алло. – Голос на той стороне ответил с первого гудка, бодрый, ровный, как будто там тоже не спали.
– Здравствуйте, это Лена. Я у вас брала щенка. Кокера, рыжего, две недели назад.
– Помню. Что у вас?
Лена набрала воздуха.
– Я хотела бы его вернуть.
В трубке стало тихо. Не злая тишина, не оскорблённая. Просто пауза, в течение которой человек на той стороне что-то делал, видимо, отставлял чашку или закрывал кран.
– Сегодня сможете привезти?
– Сегодня?
– Сегодня. Возьмите электричку до Кубинки, я вас встречу на станции.
– Я… да. Да, сегодня. Спасибо.
– За что спасибо, – сказала женщина и положила трубку.
Лена опустила телефон. На экране осталось имя контакта: «Анна Сергеевна заводчица». Она почему-то ждала, что сейчас придёт сообщение, какой-нибудь ультиматум или хотя бы вопрос. Не пришло.
На тумбочке у зеркала, рядом с ключами, стояла белая пластиковая баночка. Цетиризин, десять миллиграммов, упаковка распечатана наполовину. Лена купила её на пятый день после щенка, когда чесалась, как будто шерсть была везде. Аптекарша сказала:
– От аллергии. Если не поможет, ищите другую таблетку или другую собаку.
Помогало плохо. Чесалось всё равно.
В телефоне сверху висела непрочитанная переписка с Кириллом: одно сообщение, отправленное им позавчера в час ночи, «Как пёс?». Лена не открыла. Она взяла щенка в тот день, когда Кирилл уехал к матери в Тулу со словами «давай я подумаю». Собиралась прислать ему сообщение с фотографией с собакой на коленях. Не написала ни одного.
Из-за двери кухни продолжалось скуление. Лена встала, прошла на кухню. Щенок сидел в углу, между мусорным ведром и батареей, и при виде неё дёрнул хвостом. Хвост был ещё короткий, обрезанный, как полагается у кокеров.
– Поехали, – сказала Лена и не наклонилась к нему.
* * *
В электричке было почти пусто. Лена села к окну, поставила переноску на свободное место рядом, через дорожку. Поводок свернула и засунула в боковой карман сумки, чтобы не торчал.
Щенок лежал на дне переноски и смотрел в сетку. Не скулил больше. От тряски его покачивало, и при каждом стыке он чуть подъезжал то к одной стенке, то к другой. Лена смотрела в окно. Подмосковье в марте было серым и мокрым, с чёрными деревьями и пятнами талого снега под насыпью.
На третьей остановке вошла женщина в платке, с двумя сумками, и села напротив. Посмотрела на переноску. Посмотрела на Лену. Ничего не сказала. Достала из сумки термос, налила в крышку, поставила между ног.
Щенок заскулил. Один раз, коротко.
– Девушка, – сказала женщина, отпив. – Вы его так не возите. Он на лапах ещё стоит плохо, его болтает.
– Мне недалеко.
– Куда же.
– До Кубинки.
– Сорок минут.
Лена не ответила. Женщина посмотрела ещё раз, теперь пристальнее.
– Заболел?
– Нет. Везу к заводчице.
Женщина поджала губы. Поставила крышку с чаем обратно на термос, закрутила, убрала.
– А-а.
Больше ничего не сказала, отвернулась к окну.
Лена приоткрыла дверцу переноски. Щенок не вышел. Только просунул нос и положил его на её ладонь. Нос был горячий, влажный, с мелкими волосиками над губой.
– Ну ладно, не скули, – сказала Лена тихо, в переноску. – Сейчас приедем.
* * *
Анна Сергеевна стояла на станции в тёмно-зелёной куртке и резиновых сапогах. Она оказалась ниже, чем Лена помнила, и крепче. Седой пучок на затылке, очки на цепочке, поверх жилета. Подняла руку, будто Лена была единственной, кто мог сойти с этой электрички, и оказалась права.
– Поехали.
Машина стояла на привокзальной площади, белая «Нива» с пятнами грязи по самые ручки. Лена села с переноской на колени. Анна Сергеевна посмотрела на неё в зеркало заднего вида.
– Пристёгивайтесь.
Ехали молча минут десять. Дорога шла через посёлок, потом через поле, потом свернула в лес. У ворот дачного участка Анна Сергеевна вышла, открыла калитку, заехала. Из вольера в глубине двора залаяли. Лай был многоголосый, низкий и высокий вперемешку, без злобы, но громкий.
– Не бойтесь, они в вольере.
В сенях пахло сеном и сухим кормом. Анна Сергеевна сняла сапоги, надела войлочные тапки, протянула пару Лене.
– Заходите на кухню. Чай поставлю.
На кухне у плиты лежала старая рыжая собака. Не подняла головы, когда вошли. Только повела глазом и опять закрыла. На морде у неё, поперёк переносицы, шёл белый шрам, длиной с большой палец.
– Это Мила, – сказала Анна Сергеевна, не оборачиваясь, и поставила чайник. – Не трогайте её. Не злая, просто старая и не любит чужих.
Лена кивнула. Поставила переноску на пол у двери. Щенок внутри затих, видимо, спал.
– Садитесь. Документы потом, сначала чай.
* * *
Чай был крепкий, тёмный, с привкусом смородинового листа. Анна Сергеевна разлила его в две железные кружки с эмалью, поставила на стол сахарницу, отодвинула в сторону клеёнку, чтобы было где локти.
– Рассказывайте.
– Что рассказывать, – сказала Лена.
– Что хотите. Почему решили вернуть, я и так знаю, обычно одно из трёх. Не справляюсь, аллергия, бывший взял, а я не люблю собак.
Лена опустила глаза в кружку.
– Второе.
– Угу. – Анна Сергеевна отпила. – Имя ему дали?
– Нет ещё.
– Хорошо. Имя дело серьёзное, его потом не сменишь. Перерос бы.
Помолчали. На плите тикали ходики, медные, с гирьками. Мила у плиты вздохнула во сне, втянула задние лапы.
– Вы на меня, наверное, ругаться будете, – сказала Лена. – Я не знаю, я думала, я сильнее.
– Не буду я ругаться. – Анна Сергеевна поставила кружку. – Я расскажу вам про Милу. Хотите?
Лена кивнула.
– Мила у меня третья по возрасту. Я её отдала в семью, когда ей было два месяца. Хорошая семья, муж с женой, две дочки, дом. Через три недели жена позвонила и сказала: не справляюсь, привезу обратно. Я говорю: везите. Муж не дал. Сказал: уговор есть уговор, собака взята, никуда не поедет. Жена ему: я не справляюсь, я с ней одна целыми днями. Он: справишься.
Анна Сергеевна посмотрела на собаку у плиты.
– Год они её держали. Жена не справлялась, муж заставлял справляться. Били, не сильно, но били. Закрывали в ванной, когда уходили. Не выгуливали по три дня, потому что некому. Шрам на морде у неё с того года, кошка соседская поцарапала, когда собака к ней в форточку лезла от голода.
Лена сжала кружку обеими ладонями.
– Через год дочка их, старшая, на улице меня нашла, я тут в магазине была. Узнала. Расплакалась, говорит: тётя, заберите её обратно, мама плачет, папа кричит, а Мила боится всех. Я в тот же день приехала. Они отдали.
Помолчала.
– Так вот, Леночка. Вы молодец, что через две недели. Не через год.
У Лены поплыло перед глазами. Она моргнула, посмотрела в окно. За окном тоже было поле, такое же серое, как из электрички.
– Я думала, вы скажете: подумайте ещё, попробуйте, у всех бывает.
– У всех бывает, – сказала Анна Сергеевна. – И решение тоже у всех бывает. Кто-то решает попробовать. Кто-то решает вернуть. Оба решения нормальные. Ненормально только держать собаку из упрямства, как муж тот.
* * *
В этот момент у Анны Сергеевны в кармане жилета зазвонил телефон. Она достала, прочитала экран, отошла к окну.
– Да. Где? Понятно. Сейчас буду.
Положила.
– Лен, мне нужно отъехать. У меня тут на соседнем участке кобель забор перепрыгнул и под машину. Хозяева не справятся, везти надо к ветеринару, а у них только женщина дома. Час, не больше.
– Я с вами поеду.
– Не поедете. Я одна машину поведу, в багажнике места не будет, мы клетку для него повезём. Посидите тут. Чайник на плите, печенье в банке вон, на полке. Документы я как вернусь оформлю.
– А он? – сказала Лена и посмотрела на переноску у двери.
– А он пусть тут. Не вынимайте, если не захочет, а захочет, выйдет сам. Мила его не тронет, она их вообще не замечает.
Анна Сергеевна оделась быстро, без суеты. У двери обернулась.
– Ключ изнутри поверните, как выйду. Не открывайте никому. Я в калитку постучу, когда вернусь.
Дверь хлопнула. Слышно стало, как заводится «Нива», как машина уезжает по грунтовке. Потом стало совсем тихо.
Лена сидела за столом. Часы тикали. Мила у плиты дышала ровно. В переноске у двери что-то шевельнулось.
Лена встала. Подошла. Открыла дверцу переноски и отступила на шаг.
Щенок вылез не сразу. Сначала высунул морду, понюхал воздух. Потом передние лапы, потом задние. Сел перед Леной и посмотрел снизу вверх.
Лена опустилась на корточки. Хотела что-то сказать и не сказала. Просто протянула ладонь. Щенок понюхал, ткнулся в неё лбом и через секунду уронил голову на её запястье. Тёплая, тяжёлая для своих размеров. Прикрыл глаза.
Лена не двигалась.
На стене над столом висели фотографии в простых деревянных рамках. На одной была молодая Анна Сергеевна с большой рыжей собакой на коленях, видимо, Милой в её лучшие годы. На другом снимке две девочки, лет десяти и шести, обнимали ту же собаку, и младшая прижималась щекой к её морде. На третьей сама Анна Сергеевна стояла со щенками, выводок из шести голов, все рыжие, у её ног.
Лена смотрела на фотографии и не двигала рукой, потому что щенок спал.
Под ладонью билось маленькое сердце, быстрое, как у птички. На локоть у неё с морды натекла капля слюны. Рукав свитера уже был в шерсти.
Час прошёл, как пять минут. Лена сидела со щенком и ни разу не чихнула. Это было удивительно.
В какой-то момент Мила у плиты подняла голову, посмотрела на них через всю кухню, помедлила, потом тяжело встала и подошла. Лена сжалась. Мила понюхала щенка в макушку, один раз, без интереса, как нюхают что-то знакомое, потом легла обратно на свой коврик, но уже ближе, в полуметре от Лены. Свернулась, носом к двери. Положила подбородок на лапы.
Снаружи за окном тихо начался дождь, мелкий, апрельский, без ветра. Капли застучали по жестяному козырьку над крыльцом. Щенок во сне дёрнул задней лапой, как будто бежал куда-то. Лена осторожно, одним пальцем, поправила завернувшееся ухо.
* * *
В калитку постучали в начале второго. Лена аккуратно сняла щенка с колен, переложила в переноску. Он не проснулся.
Анна Сергеевна вошла усталая, с пятном крови на рукаве куртки.
– Жив будет. Лапу сломал, ребро. Зашили.
– Анна Сергеевна.
– Что.
– Я, наверное, поеду. С ним.
Заводчица сняла куртку, повесила на крючок у двери. На том же крючке висел коричневый кожаный поводок, новый, с латунным карабином.
– Подумайте ещё.
– Я подумала.
– Если опять не справитесь, привезёте. Без разговоров. Поняли?
– Поняла.
В обратной электричке было больше народу. Лена сидела на том же месте, у окна. Переноска на коленях. Поводок свёрнут в кармане сумки.
Дома было сумеречно, ещё не зажгли свет в подъезде. Лена открыла дверь квартиры, не разуваясь, прошла на кухню, отнесла переноску. Поставила. Открыла дверцу.
Вернулась в коридор. Сняла поводок с ошейника, который теперь надела на щенка как полагается, после возвращения, и повесила поводок на крючок у двери. Лена села на пол в коридоре, как утром. Щенок прибежал из кухни, скользя лапами по ламинату, и ткнулся ей в колено.
– Тёма, – сказала Лена. – Тебя зовут Тёма.
Утром, в шесть, её разбудило не скуление. Что-то мягкое и тяжёлое легло ей на грудь. Лена открыла глаза. Тёма стоял на ней передними лапами.
Лена не злилась.
Молча погладила щенка по теплой спинке и улыбнулась.
