— Валентина Михайловна, вы опять переложили мои вещи с полки?
Лена стояла в дверях кухни, держа в руках стопку каких-то бумаг. Волосы собраны наспех, халат застёгнут не на ту пуговицу. Семь утра, понедельник, и уже вот это.
— Я просто вытерла пыль, — сказала Валентина, не оборачиваясь от плиты. — Там столько было пыли, что я не могла не протереть.
— Я не просила вас протирать. Я просила не трогать мои вещи.
— Лена, я живу в этом доме сорок лет.
— А я живу здесь два года. И у меня тоже есть права.
Валентина поставила сковородку на конфорку. Медленно, аккуратно. Потому что если сделать резкое движение, то следующие слова будут уже не те, которые можно потом взять обратно. Она это знала. Она научилась этому за эти два года.
— Я не хотела тебя обидеть.
— Вы никогда не хотите. Но всегда обижаете.
Лена ушла. Хлопнула дверь комнаты. Не сильно, но достаточно, чтобы было понятно. Валентина стояла и смотрела на яичницу, которая начинала прилипать к сковородке, и думала о том, что сорок лет назад эта квартира казалась ей очень большой. Три комнаты, кухня с окном во двор, где росли тополя. Сейчас тополи спилили, во дворе поставили машины, а квартира стала маленькой, как коробка из-под обуви.
Сыну она ничего не сказала за завтраком. Костя пил чай и читал что-то в телефоне, и Валентина смотрела на его макушку, на эти светлые волосы, которые она столько раз расчёсывала в детстве, и думала: вот вырос, женился, и теперь я здесь лишняя.
— Мам, ты чего молчишь? — спросил Костя.
— Так. Думаю.
— О чём?
— О тополях.
Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она не любила. Немного жалостливым, немного растерянным. Как смотрят на человека, которого не знают, как утешить.
— Ты нормально?
— Нормально, Костенька. Ешь.
Он уехал на работу в половину девятого. Лена вышла из комнаты в девять, молча налила себе кофе, молча взяла ключи. Уже у двери обернулась.
— Я приду поздно. Не ждите.
— Хорошо, — сказала Валентина.
Дверь закрылась. И квартира стала такой тихой, что было слышно, как капает кран в ванной. Валентина давно просила Костю починить этот кран. Он каждый раз говорил: да, мам, займусь. Кран капал уже полгода.
Она собрала посуду, вымыла, поставила сушиться. Потом достала тряпку и пошла протирать пыль. Не потому что хотела. Просто нужно было что-то делать руками, пока голова занята другим.
Валентине Михайловне Соловьёвой было шестьдесят два года. Всю жизнь она проработала бухгалтером в строительной организации, вышла на пенсию три года назад и с тех пор жила в этой квартире одна, пока Костя не привёл Лену. Муж Валентины, Виктор, умер… нет, не так. Виктор ушёл из жизни восемь лет назад, и с тех пор Валентина привыкла к тому, что в квартире её порядок, её тишина, её полки.
Лена была из Саратова. Приехала в Москву учиться, осталась работать, познакомилась с Костей на каком-то корпоративе. Через год они расписались. Валентина на свадьбе улыбалась и говорила правильные слова, и даже думала тогда, что всё будет хорошо. Лена казалась ей приятной девушкой. Аккуратная, негромкая, умеет держаться.
Но это было до того, как они стали жить вместе.
Своей квартиры у Кости с Леной не было. Снимать в Москве было дорого, копили на ипотеку. Валентина сама предложила: живите пока здесь, места хватит. Она правда так думала. Три комнаты, их двое плюс она. Чего не хватит.
Оказалось, что дело не в комнатах.
Дело в том, как Лена складывает полотенца. Валентина складывала их пополам и вешала на перекладину. Лена скручивала их в рулоны и ставила в стопку. Это казалось мелочью, пока Валентина однажды не переложила полотенца по-своему, и Лена сказала: пожалуйста, не делайте так. Валентина обиделась. Лена тоже обиделась. И пошло.
Дело в том, как Лена готовит суп. Без зажарки, без лаврового листа, с какой-то травой из пакетика. Валентина один раз сказала, что суп вкуснее с зажаркой. Лена ответила, что жареное вредно. Валентина сказала: мы всю жизнь ели с зажаркой и ничего. Лена больше не предлагала Валентине своего супа.
Дело в том, что Лена работала из дома три дня в неделю. Сидела в своей комнате, говорила в телефон, иногда на английском. Валентина не понимала, чем она занимается. Костя объяснял: маркетинг, мам. Валентина кивала. Маркетинг. Хорошо. Но было что-то странное в том, что молодая женщина целый день сидит дома и говорит в телефон, и это называется работой.
Она никогда не говорила этого вслух. Она только думала.
К ноябрю, через полтора года после того, как они съехались, в квартире установилось что-то вроде перемирия. Не мир, нет. Перемирие. Каждая знала, какие темы не трогать, какие полки чужие, в какое время лучше не заходить на кухню. Костя между ними ходил на цыпочках и делал вид, что всё нормально. Иногда это злило Валентину больше всего остального.
— Костя, — сказала она ему однажды вечером, когда Лена была у подруги. — Тебе не кажется, что нам нужно поговорить?
— О чём?
— О том, как мы живём.
Он помолчал. Налил себе чай, хотя чай у него был ещё полный.
— Мам, вы же нормально живёте.
— Нормально. Да. Только мы с Леной почти не разговариваем.
— Ну, вы разговариваете.
— Костя, «подайте соль» это не разговор.
Он смотрел в чашку. Она смотрела на него и думала, что он очень похож на Виктора в такие минуты. Виктор тоже не умел говорить о сложном. Уходил в себя, замолкал, надеялся, что само рассосётся.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты поговорил с Леной.
— О чём?
— О том, что мы можем жить по-другому. Что можно не воевать из-за каждой полки.
— Вы не воюете.
— Костя.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю.
Она не знала, говорил ли он. Внешне ничего не изменилось.
Декабрь пришёл с морозом и коротким днём. Валентина ходила в магазин, готовила, смотрела телевизор по вечерам. Иногда звонила подруге Тамаре, с которой они дружили ещё со времён работы. Тамара жила одна, дочь у неё была в Питере, и они с Валентиной понимали друг друга без лишних слов.
— Ну как там твоя сноха? — спрашивала Тамара каждый раз.
— Да так.
— Воюете?
— Не воюем. Молчим.
— Молчание хуже войны, — говорила Тамара. — Война хоть заканчивается.
В январе случилось то, что потом Валентина называла про себя «ледяной день». Хотя снаружи как раз была оттепель, и с крыш капало.
Она пришла с прогулки раньше обычного. Лена была дома, работала. Валентина разделась в прихожей, пошла на кухню ставить чайник. Кухня была перегорожена чем-то невидимым, и Валентина это чувствовала, но шла.
Лена вышла минут через двадцать. Молча налила воды. Потом обернулась.
— Валентина Михайловна, можно я скажу вам кое-что?
— Говори.
— Я знаю, что вам трудно. И мне тоже трудно. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь.
Валентина ждала. Держала кружку двумя руками.
— Я не пытаюсь вас вытеснить из вашего дома. Правда. Я понимаю, что это ваша квартира, ваша жизнь, ваш порядок. Но я тоже живу здесь. И мне нужно хоть немного чувствовать себя здесь человеком, а не гостьей, которая всё время делает что-то не так.
Валентина молчала секунды три. Потом сказала:
— А ты думаешь, мне легко?
— Я не думаю, что вам легко.
— Я всю жизнь была хозяйкой в этом доме. Я знаю, где что лежит, я знаю, как надо готовить, как мыть, как складывать. А теперь мне говорят, что я всё делаю не так. В моём собственном доме.
— Я не говорю, что вы делаете не так, — сказала Лена. Тихо, но отчётливо. — Я говорю, что я делаю по-другому. Это не одно и то же.
Валентина поставила кружку. Встала, подошла к окну. За окном было серо и мокро, и какой-то голубь сидел на подоконнике соседнего дома и смотрел в никуда.
— Лена, — сказала она наконец. — Скажи мне честно. Ты хотела бы, чтобы я жила отдельно?
Пауза была долгой.
— Я хочу, чтобы нам было хорошо вместе, — сказала Лена. — Но если честно… я не знаю, как этого добиться. Я правда не знаю.
Валентина повернулась к ней. Лена стояла у стола, держала стакан воды, и выглядела совсем не как та уверенная молодая женщина, которой казалась обычно. Она выглядела устало.
— Мне тридцать лет, — сказала Лена. — Я уехала из Саратова в двадцать два. Родители далеко. Здесь у меня нет никого, кроме Кости. И вас. И я… я бы хотела, чтобы вы были для меня кем-то. Не просто свекровью. Кем-то настоящим. Но я не умею. Я не знаю, как это делается.
Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что Валентина не сразу нашлась что ответить. Она думала, что Лена сейчас скажет что-то обидное, что-то про полки или полотенца, а она сказала вот это.
— Я тоже не умею, — сказала Валентина. И сама удивилась этим словам.
Они немного постояли так, каждая на своей стороне кухни. Потом Лена поставила стакан и сказала:
— Хотите, я сварю кофе? Нормальный, не растворимый.
— Хочу, — сказала Валентина.
Это был не мир. Но это было начало чего-то, у чего пока не было названия.
Февраль. Валентина и Лена пили кофе по утрам вместе уже почти три недели. Не каждое утро, но часто. Разговаривали о разном, осторожно, как ходят по льду, который не знаешь насколько крепкий. Лена рассказывала про свою работу, и Валентина начинала понимать, что маркетинг это не просто говорить в телефон. Что там есть своя сложность, своя усталость.
Однажды Лена показала ей что-то на экране ноутбука.
— Вот, смотрите. Это проект, который я веду уже полгода. Мы делаем сайт для одной компании, которая занимается… ну, это долго объяснять. Но суть в том, что мне нужно было придумать, как привлечь аудиторию 55+. Женщин.
— И как?
— Вот в этом и вопрос, — сказала Лена. — Я прочитала много всего. Статьи, исследования. Но я не понимаю, что на самом деле важно для женщин этого возраста. Что их волнует, что они ищут, о чём думают.
— Ты хочешь, чтобы я рассказала?
— Если хотите.
Валентина подумала. Потом сказала:
— Нас волнует то, что дети выросли и стали чужими. Что мы всю жизнь что-то делали для семьи, а теперь не знаем, зачем вставать утром. Что здоровье уже не то, и надо всё время за чем-то следить. Что одиноко, хотя рядом люди. И что хочется быть нужной. Не обузой, а именно нужной.
Лена слушала внимательно. Не кивала вежливо, как делают, когда не слушают. Именно слушала.
— Это очень точно, — сказала она тихо.
— Это не точно. Это просто правда.
После этого разговора Лена попросила Валентину ещё раз, потом ещё. Не как у свекрови, а как у человека, который знает что-то важное. Валентина отвечала. Иногда ей казалось, что она рассказывает не для какого-то проекта, а просто говорит вслух то, о чём обычно думала в тишине.
В марте позвонила Тамара.
— Ну что, помирились?
— Мы не ссорились.
— Валя, не придуривайся.
— Тамара, мы просто… учимся. Обе.
— Учитесь чему?
— Жить рядом, — сказала Валентина. — Это оказывается не так просто.
— А ты думала, просто?
— Я думала, что она молодая и должна понять. А она думала, что я старая и должна уступить. И обе мы были дурами.
Тамара помолчала. Потом сказала:
— Валя, я рада. Правда.
В конце марта Костя пришёл домой раньше обычного и застал их на кухне за разговором. Лена что-то объясняла Валентине, тыкая пальцем в телефон. Валентина смотрела и хмурилась, но не от недовольства, а от концентрации.
— Что вы делаете? — спросил Костя с порога.
— Лена показывает мне, как пользоваться этим приложением, — сказала Валентина. — Тем, где рецепты. Там можно искать по ингредиентам.
— Ты сама захотела, — сказала Лена.
— Ну и что. Полезная вещь.
Костя поставил сумку и долго смотрел на них. Потом сказал:
— Вы точно обе нормально себя чувствуете?
— Костенька, иди переоденься, — сказала Валентина. — Ужин через полчаса.
Он ушёл. И Лена тихо засмеялась.
— Он думает, что мы сошли с ума.
— Пусть думает, — сказала Валентина. И тоже улыбнулась. Не широко, осторожно, но всё-таки.
Апрель принёс тепло и длинные вечера. Валентина стала выходить гулять позже, когда уже не так слепило солнце. Иногда, возвращаясь, встречала Лену у подъезда, та тоже возвращалась с прогулки или из магазина.
Однажды они пошли вместе. Просто так, случайно получилось. Дошли до сквера, сели на скамейку. Было тихо, цвела какая-то ранняя яблоня, и мимо ходили люди с собаками.
— Валентина Михайловна, — сказала Лена, — можно я спрошу вас кое-что личное?
— Смотря что.
— Вы скучаете по мужу?
Валентина не ожидала такого вопроса. Помолчала.
— Каждый день, — сказала она. — Он умер… ушёл восемь лет назад. И я всё ещё иногда думаю: вот, надо Вите рассказать. А потом вспоминаю.
— Как это… как с этим живут?
— Привыкают. Не к потере, нет. К тому, что он есть, просто в другом месте. В памяти. В каких-то вещах. Вот кран в ванной капает, он всегда говорил, что починит. Так и не починил. И кран капает, и я каждый раз думаю о нём.
Лена слушала. Смотрела на яблоню.
— Мои родители развелись, когда мне было двенадцать, — сказала она. — Я с тех пор не очень понимаю, как вообще люди живут вместе долго. Я видела только, как они расходятся.
— Долго жить вместе это не значит хорошо, — сказала Валентина. — У нас с Витей тоже всякое было. И ругались, и обижались, и молчали неделями. Но было что-то, что держало. Не знаю даже, как это назвать.
— Что?
— Наверное, привычка быть нужными друг другу. Это звучит не романтично. Но по-моему, это самое настоящее.
Лена помолчала. Потом сказала:
— Я боюсь, что мы с Костей не сможем так.
— Почему?
— Потому что мы оба очень… отдельные. Мы умеем быть рядом, но я не знаю, умеем ли мы быть нужными друг другу. По-настоящему.
Валентина смотрела на неё. Это было первый раз, когда Лена говорила о своём браке, о страхе, о чём-то настоящем. И Валентина не знала, что ответить, потому что правильного ответа у неё не было.
— Это надо учиться, — сказала она наконец. — Как всему остальному.
— А если не получится?
— Тогда будете знать, что пробовали.
Лена кивнула. Они ещё немного посидели, потом пошли домой. Шли молча, но это было другое молчание, не то холодное, к которому Валентина привыкла за два года.
В мае у Кости был день рождения. Тридцать четыре года. Лена занялась организацией, позвала друзей, придумала что-то с украшениями. Валентина испекла пирог с яблоками, как пекла каждый год с тех пор, как Костя был маленьким. Яблочный, с корицей, немного кисловатый.
Гости пришли, было шумно и тесно, играла музыка. Валентина сидела в стороне и смотрела, как Лена хлопочет, как она знает, кому что поставить, кого с кем познакомить, как она умеет быть хозяйкой. Это было новое знание о ней, и оно было неожиданно приятным.
В конце вечера, когда гости разошлись и Костя уснул прямо в кресле, Лена и Валентина мыли посуду вместе.
— Пирог съели весь, — сказала Лена. — До крошки.
— Я видела.
— Костя сказал, что это лучший пирог в мире.
— Он всегда так говорит.
— Нет. Я имею в виду, он правда так сказал. Не для вас, а своему другу. Я слышала случайно.
Валентина помыла тарелку, поставила на сушилку.
— Лена, — сказала она. — Спасибо, что сказала.
— Это правда.
— Я знаю. Всё равно спасибо.
Лена протёрла стол. Посмотрела на часы.
— Уже почти час. Надо ложиться.
— Иди. Я домою.
— Вместе быстрее.
И они домыли вместе. Это было совсем просто и совсем обыкновенно. Но Валентина запомнила этот вечер.
Июнь. Жара пришла резко, как всегда. Валентина плохо спала в жару, и вставала рано, и шла на кухню пить воду. Однажды в половине шестого утра застала там Лену. Та сидела за столом, перед ней был ноутбук, но она смотрела не в экран, а в окно.
— Не спится? — спросила Валентина.
— Думаю.
— О чём?
Лена помолчала. Потом сказала:
— Мы с Костей поговорили вчера ночью. Долго. О том, что будем делать дальше. С ипотекой, с квартирой, со всем.
— И что решили?
— Ничего ещё. Просто говорили. Это само по себе было важно. Мы давно так не разговаривали.
Валентина поставила чайник. Тихо, чтобы не разбудить тишину.
— Он хороший человек, — сказала она. — Костя. Он просто не умеет говорить о сложном. Виктор тоже не умел. Это у них в крови, что ли.
— Я его люблю, — сказала Лена просто. — Я иногда думаю, что недостаточно это показываю. Слишком много занята собой, работой, своими мыслями.
— Это не недостаток. Это жизнь.
— Вы так говорите, как будто всё можно оправдать жизнью.
— Нельзя, — сказала Валентина. — Но можно понять. Это разные вещи.
Лена закрыла ноутбук.
— Валентина Михайловна, я хочу вам сказать кое-что. Я долго не решалась.
— Говори.
— Я была несправедлива к вам. В начале, когда мы только переехали. Я видела в вас только препятствие. Человека, который будет мешать нам жить. Я заранее решила, что вы будете лезть не в своё дело, командовать, учить. И я выстраивала стену ещё до того, как вы что-то сделали.
Валентина молчала. Чайник закипал.
— Я тоже не была справедлива, — сказала она. — Я видела в тебе чужую. Женщину, которая пришла в мой дом и хочет его изменить. Я не думала о том, каково тебе. Что ты приехала из другого города, что здесь тебе одиноко, что тебе нужна семья.
— Нам обеим нужно было больше думать друг о друге.
— Да.
Чайник выключился. Валентина налила две кружки.
— Я рада, что мы поговорили тогда. В январе. На кухне.
— Я тоже рада, — сказала Лена. — Хотя мне было очень страшно начинать.
— Мне тоже было страшно отвечать.
Они сидели и пили чай в половине шестого утра, пока город ещё не проснулся, пока Костя спал, пока жара ещё не набрала силу. И Валентина думала, что вот это, наверное, и есть то, ради чего стоит вставать утром.
Июль. Лена уехала в Саратов на неделю, к родителям. Первый раз за два года. Позвонила Валентине оттуда, что совсем неожиданно.
— Как вы там?
— Нормально. Жарко. Кран починили наконец.
— Кран? Тот, который капал?
— Да. Костя взял и починил. Сам, без напоминания.
— Вот видите, — сказала Лена. — Умеет, когда хочет.
— Умеет.
— Я тут разговаривала с мамой. Про нас. Про то, как живём.
— И что мама?
— Говорит, что ей было бы тяжело на моём месте. Но говорит, что вы, наверное, хорошая женщина. Раз я так про вас рассказываю.
Валентина помолчала.
— Передай маме, что у тебя всё хорошо.
— Она спросила, можно ли вам позвонить. Познакомиться.
— Пусть звонит.
Мама Лены позвонила на следующий день. Звали её Надежда Ивановна. Голос у неё был низкий, спокойный, немного уставший. Они проговорили минут двадцать. О Лене, о Косте, о Москве, о Саратове. О том, как трудно, когда дети далеко.
— Вы хорошо её приняли, — сказала Надежда Ивановна. — Лена не сразу мне рассказала, но я поняла из того, как она говорит о вас.
— Мы обе старались, — сказала Валентина.
— Это главное.
Они договорились, что если Надежда Ивановна приедет в Москву, зайдёт в гости. Это было сказано в конце разговора, и оба они понимали, что это вежливость, что, может, и не приедет. Но важно было, что сказали.
Август. Конец лета, когда всё ещё тепло, но уже чувствуется что-то осеннее в воздухе. Валентина сидела на балконе вечером и читала книгу. Книгу принесла Лена, сказала: вам понравится, про одну женщину, очень живо написано. Лена угадала. Книга была хорошая.
Вышла Лена, встала в дверях балкона.
— Читаете?
— Читаю. Ты была права, хорошая книга.
— Я знала. — Лена немного помолчала. — Валентина Михайловна, можно я с вами посижу?
— Садись.
Она принесла стул, села рядом. Они смотрели на двор. Машины, деревья, дети на качелях. Совсем обычный двор.
— Я узнала кое-что, — сказала Лена. — Нам сегодня одобрили ипотеку.
Валентина отложила книгу.
— Правда?
— Да. Мы подавали заявку два месяца назад, и вот пришло подтверждение. Мы можем купить квартиру.
— Это хорошая новость, — сказала Валентина.
— Да. — Лена помолчала. — Нам нужно будет уехать. Наверное, осенью. Когда оформим всё.
— Я понимаю.
— Я хотела сказать вам сама. До того, как Костя.
— Почему?
Лена смотрела во двор.
— Потому что мне важно, чтобы вы знали: я не ухожу от вас. Я ухожу в свою жизнь. Это разные вещи.
Валентина кивнула. Внутри у неё было сложно. Облегчение и что-то похожее на грусть, и они не спорили, а просто существовали рядом, как часто бывает с чувствами, когда жизнь не делится на плохое и хорошее.
— Лена, — сказала она. — Я рада за вас. По-настоящему.
— Мы будем приезжать. Часто.
— Не надо часто. Надо, когда хочется.
— Мне хочется будет, — сказала Лена. — Я знаю, что вы в это не верите. Но это правда.
Валентина посмотрела на неё. На эту молодую женщину с усталым лицом и тихим голосом, которую она два года не могла принять, а потом оказалось, что принять было не так трудно. Надо было только начать смотреть.
— Верю, — сказала Валентина. — Немного.
Лена улыбнулась.
— Этого пока достаточно.
Сентябрь. Они уезжали в первую субботу. Костя таскал коробки, Лена руководила. Валентина стояла в прихожей и смотрела, как уменьшается количество чужих вещей, как появляются снова пустые полки.
Последний ящик вынесли в половине двенадцатого. Костя обнял её, сказал: мам, мы близко, десять минут на метро. Она кивнула, похлопала его по спине, отпустила.
Лена задержалась в прихожей. Надела куртку, взяла сумку. Потом обернулась.
— Валентина Михайловна.
— Да.
— Спасибо. За всё это время. Я знаю, что вам было нелегко. И я знаю, что я была… непростой.
— И я была непростой.
— Вы, — сказала Лена и чуть запнулась, — вы научили меня кое-чему. Тому, что нужно не просто терпеть рядом с человеком. Нужно пробовать его понять. Это трудно, но это другое совсем.
Валентина смотрела на неё. Потом сказала:
— Ты тоже меня кое-чему научила.
— Чему?
— Тому, что я не всегда права. Даже в своём собственном доме.
Лена кивнула. Они немного постояли так. Потом Лена шагнула и обняла её. Коротко, неловко, как обнимаются люди, которые ещё не очень привыкли к этому. Валентина обняла в ответ.
— Звони, если что, — сказала Валентина.
— И вы звоните, — сказала Лена. — Правда. Не только если что. Просто так.
Дверь закрылась. Валентина постояла в прихожей. Потом пошла на кухню, включила чайник. Посмотрела на полки, которые были снова только её. На окно, за которым был двор. На кран, который больше не капал.
Тихо было. Но не так, как два года назад, когда тишина была просто пустотой. Сейчас в ней было что-то другое. Что-то, у чего пока не было названия, но что не давило.
Чайник закипел. Она заварила чай. Села за стол. Достала книгу, которую дала Лена, и открыла на том месте, где остановилась вчера.
Через час зазвонил телефон. Незнакомый номер, но она взяла.
— Валентина Михайловна? Это Надежда Ивановна. Мама Лены. Она сказала, что сегодня переезжают. Я хотела спросить, как вы.
— Хорошо, — сказала Валентина. — Спасибо, что позвонили.
— Я думала о вас сегодня. Как вам будет одной после них.
— Я привычная.
— Всё равно. Пусто сначала бывает.
— Бывает. — Валентина помолчала. — Надежда Ивановна, а вы правда в Москву собирались? Лена говорила.
— Думаю. Хочется увидеть, как она живёт теперь.
— Приедете, заходите. Я пирог испеку. Яблочный.
— Лена говорила про этот пирог, — сказала Надежда Ивановна. Голос у неё стал теплее. — Говорит, что такого нигде нет.
— Это она преувеличивает.
— Она не преувеличивает, когда говорит о том, что ей нравится. Я её знаю.
Валентина поставила локоть на стол, подперла голову рукой.
— Хорошая у вас дочь, — сказала она. — Правда хорошая. Просто нам обеим нужно было время, чтобы это увидеть.
В трубке было тихо секунду. Потом Надежда Ивановна сказала:
— Спасибо. Это мне важно было услышать.
Они ещё немного поговорили ни о чём, попрощались. Валентина положила телефон на стол и посмотрела в окно.
Во дворе уже не было детей на качелях. Смеркалось, и фонари только зажигались. Где-то в новой квартире в десяти минутах на метро Костя разбирал коробки, а Лена расставляла вещи по полкам. По своим полкам, так, как ей нравится.
И это было правильно. Не потому что так должно быть, а просто потому что так оно и есть.
Валентина допила чай. Встала, вымыла кружку. Поставила сушиться. Пошла в комнату, включила телевизор, но смотреть не стала. Просто сидела и думала о том, что завтра надо позвонить Тамаре и рассказать, как прошёл день.
Телефон снова зазвонил. На этот раз это была Лена.
— Валентина Михайловна, мы доехали. Начали разбирать. Тут, знаете, оказывается, кухня маленькая. Меньше, чем я думала.
— Привыкнешь.
— Наверное. — Пауза. — Как вы там?
— Читаю твою книгу.
— Хорошо. — Ещё пауза. — Я хотела сказать… ничего. Просто позвонила узнать.
— Лена.
— Да?
— Я рада, что ты позвонила.
— Тогда ладно, — сказала Лена. И в голосе у неё было что-то, что не требовало больше слов.
— Ладно, — согласилась Валентина.
Они попрощались. Она положила телефон. За окном окончательно стемнело, и двор светился фонарями, и было слышно, как где-то далеко едет машина.
Валентина взяла книгу и читала до тех пор, пока не захотелось спать. Потом выключила свет и легла. Тишина была обычная. Живая.
