«Ты плачешь?» — спросил Колька прямо перед тем, как уйти.
Маша посмотрела на него. Колька был соседским мальчиком, старше её на два года, и думал, что это делает его умнее.
— Нет, — сказала она.
— Надо плакать. Дедушка умер.
— Я знаю, что умер.
— Все плачут на похоронах.
— Я не все.
Колька потоптался у калитки, не зная, что ещё сказать, и ушёл. Маша смотрела ему в спину. За оградой стояли чужие машины, ходили чужие люди с постными лицами, кто-то нёс еду в дом, кто-то выносил. Дед лежал в гробу в горнице, и от этого дом казался меньше обычного. Или она сама стала больше. Двенадцать лет — это не маленько.
Она не плакала. Не потому что не умела. Просто дед говорил: береги слёзы, они нужны в подходящий момент. А этот момент пока не наступил.
Маша Соколова. Двенадцать лет. Из документов — метрика, потрёпанная так, что буквы читаются с трудом. Мать ушла, когда Маше было четыре. Не умерла, просто ушла. В город, с каким-то дядькой, и больше не вернулась. Дед сказал: бывает, не трогай эту тему. Маша не трогала.
Теперь дед тоже ушёл, только по-другому.
Она стояла у крыльца и слушала, как внутри дома взрослые говорят про опеку, про документы, про какой-то интернат в районном центре. Слово «интернат» они произносили тихо, но Маша всё равно слышала. У неё был хороший слух, дед говорил — охотничий.
Она зашла в дом, взяла рюкзак, который собрала ещё с утра. Туда лежали: нож деда в кожаных ножнах, спички в жестяной коробке, кусок сала, хлеб, соль в тряпичном мешочке, запасные носки, верёвка, маленький топорик. Документы она сложила в целлофановый пакет и убрала в самый низ. Куртку надела тёплую — дедову, большую, закатала рукава.
Тётка Зинаида, которая приехала из района и называла себя дальней роднёй, стояла в коридоре.
— Ты куда? — спросила она.
— На улицу.
— Далеко не ходи. Завтра поедем оформлять документы.
— Хорошо, — сказала Маша.
И вышла. И пошла. Не оглядываясь.
Посёлок Малый Кедр стоял на краю тайги. С одной стороны — три улицы и магазин, с другой — лес, который шёл до самого горизонта и дальше. Дед водил её туда с шести лет. Учил читать следы, определять стороны света без компаса, находить воду, разжигать огонь одной спичкой. Говорил: человек, который умеет жить в лесу, нигде не пропадёт.
Маша шла по тропе, которую знала наизусть. Три часа дня, середина сентября. Воздух пах хвоей и сыростью. Листья на берёзах уже пожелтели, но ещё держались. Под ногами чавкало.
До посёлка Кедровый, где жила Нина Степановна Ермолаева, знакомая деда, было сорок два километра. Маша считала примерно. По прямой — меньше, но по прямой не выйдет, там болото. В обход, через Каменный перевал — два дня пешком при хорошей погоде.
Она шла и думала о Нине Степановне. Дед говорил о ней редко, но всегда одинаково. «Нина — правильный человек. Если что, иди к ней». Что значит «если что», Маша не спрашивала. Теперь знала.
Первые часы шла легко. Тропа была знакома, ноги шли сами. Потом начался подъём, и пришлось беречь дыхание. Маша не торопилась. Спешка в лесу — первый враг, дед говорил. Она шла ровно, считала шаги, смотрела под ноги и по сторонам.
Ночевать она собиралась на старой охотничьей стоянке деда. Там была яма для костра, прикрытая от ветра камнями, и настил из лапника, который надо было только обновить.
К вечеру небо затянуло. Не страшно — дождя пока не было. Маша добралась до стоянки, набрала лапник, развела огонь. Сварила в котелке воду, заварила сухой шиповник, который лежал в кармане рюкзака. Поела хлеба с салом. Всё делала молча, привычно.
Только когда огонь разгорелся и стало тепло, она позволила себе посидеть просто так. Смотреть на огонь. Дед учил её и этому — уметь сидеть тихо и не делать ничего. Говорил: лес не любит суетливых.
Она заснула раньше, чем успела додумать что-то важное.
Утро было серым и мокрым. Роса легла на всё вокруг, трава блестела. Маша умылась холодной водой из ручья, съела последний кусок хлеба и тронулась дальше. День шёл нормально. Она не торопилась, но и не медлила. Ноги не устали — дед водил её по таким расстояниям с восьми лет.
На вторые сутки, уже после полудня, она свернула с тропы к роднику, который бил из-под серого камня у подножия склона. Вода там была особенная — холодная и чуть сладкая, дед всегда останавливался здесь.
Она услышала сначала. Не звук даже — что-то изменилось в воздухе. Так бывает, когда рядом кто-то есть.
Маша остановилась. Прислушалась.
И тогда уже услышала — тихий, натужный звук. Не животное. Человек.
Она осторожно обошла каменный выступ. За ним стояла старая сосна с широким стволом. К стволу был прикручен человек. Проволока шла вокруг ствола и вокруг его рук, стянутых за спиной. Он стоял на ногах, но не прямо — чуть согнувшись, навалившись на дерево. Лицо разбито. Один глаз почти не открывался. Руки распухли так, что проволока врезалась в кожу. Рубашка порвана.
Маша стояла и смотрела секунды три.
— Живой? — спросила она.
Человек поднял голову. Второй глаз смотрел нормально. Карий.
— Живой, — сказал он. Голос был хриплый, но ровный.
— Давно стоишь?
— С ночи, наверное.
— Воды хочешь?
— Очень.
Маша достала флягу, поднесла к его губам. Он пил долго, жадно, но не захлёбывался. Руки его были связаны за деревом, она видела, что самому не выбраться.
— Разрежу проволоку, — сказала она.
— Там скрутка тугая. Нужны кусачки.
— У меня нож.
Она достала дедов нож. Хороший нож — широкое лезвие, рукоять из рога. Дед купил его ещё до её рождения. Проволока была стальная, тонкая, но скрученная в несколько рядов. Маша нашла место соединения, поддела, нажала. Раз, другой.
— Аккуратно, — сказал мужчина. — Там с натяжением.
— Знаю. Не мешай.
Проволока поддалась на третий раз. Мужчина сделал шаг вперёд и осел. Маша успела подставить плечо.
— Не падай. Руки надо расшевелить.
— Знаю сам.
— Тогда делай.
Он стоял, опираясь на неё, и медленно сгибал и разгибал пальцы. Это было больно — она видела по тому, как напрягалось его лицо. Но он не жаловался.
— Идти сможешь? — спросила Маша.
— Куда?
— Тут есть заимка. Заброшенная, но стены целые. Далеко тебя вести нельзя.
— Как далеко заимка?
— Полтора часа.
— Дойду.
Они шли медленно. Мужчина хромал, но не сильно. Маша шла рядом, не поддерживала, но была близко. Когда он спотыкался, она просто оказывалась в нужном месте.
— Тебя как зовут? — спросил он на первом привале.
— Маша. А тебя?
— Андрей.
— Кто тебя так?
Пауза. Долгая.
— Знакомые, — сказал он наконец.
— Знакомые так не делают.
— Бывшие знакомые.
Маша смотрела на него. Он смотрел в сторону. Лет сорок, может чуть меньше. Лицо обычное, но за разбитыми скулами и опухшим глазом трудно понять.
— Они вернутся? — спросила она прямо.
— Не знаю. Может.
— Тогда идём быстрее.
Заимка стояла в лощине между двумя склонами, почти невидимая с тропы. Дед знал её давно, говорил, что раньше здесь жил какой-то отшельник. Стены были из толстых брёвен, крыша держалась, хотя и прогнила в двух местах. Внутри оказалось терпимо. Стол, нары, железная печка с трубой.
Маша нашла дрова под навесом, разожгла печку. Вскипятила воды, достала из рюкзака чистую тряпку, намочила.
— Дай посмотрю на руки.
— Нормально всё.
— Я не спрашиваю.
Андрей протянул руки. Проволока оставила глубокие борозды, местами кожа была содрана. Маша промыла аккуратно, обмотала тряпкой.
— Лицо тоже.
— Само заживёт.
— Лицо тоже, — повторила она тем же тоном.
Он дал. Она промыла, как умела. Дед учил её и этому.
— Сколько тебе лет? — спросил Андрей.
— Двенадцать.
— Одна в лесу?
— Как видишь.
— Почему одна?
Пауза. Теперь уже её.
— Иду к знакомым деда. В Кедровый.
— Далеко?
— Ещё день с лишним.
— А дед где?
— Дома остался, — сказала Маша.
Андрей посмотрел на неё. Не стал спрашивать дальше. За это она была ему благодарна — хотя и не сказала.
Они поели. Маша отдала ему хлеб и половину сала, себе оставила меньше. Потом сели у печки.
— Расскажи про этих, — сказала она.
— Зачем тебе?
— Чтобы понять, насколько опасно.
Андрей долго молчал. Маша не торопила.
— Был у меня друг. Лет десять дружили. Я ему одолжил деньги — большие. Договорились на год. Год прошёл, он сказал: нет денег, подожди. Я ждал. Потом ещё. Потом его люди дали понять, что я жадничаю и веду себя неправильно. — Он помолчал. — Вот так.
— Он богатый?
— Был. Сейчас не знаю.
— А ты?
— Был небогатый. Сейчас совсем нет.
— Они знают, куда ты идёшь?
— Знают, что иду на север. Куда именно — нет.
— Их двое?
Андрей посмотрел на неё.
— Откуда знаешь?
— Следы видела. Берцы, широкая подошва. Двое.
— Двое. Ты внимательная.
— Дед учил.
Ночью Маша просыпалась дважды. Первый раз просто так — проверить. Андрей спал на нарах, дышал ровно. Второй раз она проснулась от звука. Что-то сломалось под ногой — снаружи, за стеной.
Она встала без звука. Подошла к щели в бревне, посмотрела.
Двое. Они стояли у края поляны, смотрели на заимку. Берцы. Оба крупные. Один что-то сказал второму тихо. Потом они разошлись в разные стороны, обходя поляну.
Маша вернулась к нарам, тронула Андрея за плечо.
— Вставай. Тихо.
Он проснулся сразу, без вопросов. Только взял взглядом — что?
— Пришли, — прошептала она. — Двое. Обходят.
Андрей сел. Посмотрел на дверь.
— Выход один?
— Нет. — Маша уже собирала рюкзак. — Идём.
— Куда?
— Знаю место. Не разговаривай.
В задней стене заимки было бревно, чуть короче остальных. Дед показывал. Если его сдвинуть вбок, открывался лаз — узкий, в одно плечо. Маша сдвинула. Андрей смотрел.
— Там пролезу? — тихо спросил он.
— Боком. Давай первым.
Он пролез. Она следом, сдвинула бревно обратно изнутри — специальная деревянная защёлка, дед сделал давно.
За стеной начинался склон, заросший кустарником. Маша вела по памяти, без фонаря. Луна была, но слабая. Она знала этот путь.
Через двести метров — скала. В скале, в нижней части, была трещина. Не в каждую залезешь, но они залезли. Внутри было сухо и темно. Маша зажгла спичку.
Небольшое пространство. Можно сидеть, даже лежать при желании.
— Как ты знаешь про это место? — спросил Андрей шёпотом.
— Дед показывал.
— Он охотник?
— Был.
Пауза.
— Понял, — сказал Андрей.
Снаружи было тихо. Потом послышались шаги — далеко, у заимки. Голоса. Один громко выругался. Потом тишина. Потом снова голоса, уже дальше.
Маша сидела и считала. Через час голоса стихли совсем.
— Ушли? — спросил Андрей.
— Не знаю. Подождём.
Они сидели ещё два часа. Андрей не ворчал, не торопил. Это она заметила. Хорошее качество.
На рассвете она выбралась наружу, осмотрелась. Следы уходили на запад. Они отошли.
— Выходим, — сказала Маша. — И меняем маршрут. Идём дальним обходом.
— Это долго?
— Дольше. Зато безопаснее.
— Ты знаешь дальний обход?
— Знаю все обходы.
Андрей смотрел на неё так, как смотрят на что-то, чего не ожидали.
— Хорошо, — сказал он. — Идём.
Первый день после заимки выдался тяжёлым. Дальний обход шёл через густой ельник, потом по краю болота, потом снова в гору. Андрей шёл медленно — руки ещё болели, и каждый подъём давался ему с усилием. Маша шла впереди, указывала дорогу, молчала.
На привале она дала ему пить и сама пила.
— Что на болоте? — спросил он.
— Не болото, а кромка. Можно идти, если знать.
— А если не знать?
— Не ходи.
— Полезный совет.
— Старайся.
Она учила его, пока шли. Не лекциями, а коротко, по делу. Вот этот мох — всегда с северной стороны. Вот этот звук воды — родник, не ручей. Вот такой след — лось, прошёл ночью. Андрей слушал внимательно. Не переспрашивал лишнего, не делал умное лицо. Просто запоминал.
— Ты хорошо слушаешь, — сказала Маша на второй день.
— Есть что слушать.
— Дед говорил, что люди не умеют слушать. Разучились.
— Дед твой был умным человеком.
— Да.
Молчание. Не тягостное — просто молчание.
К вечеру второго дня они устроили привал у ручья. Маша поймала двух рыбин руками в перекате — дед учил. Андрей смотрел с выражением, которое она не сразу определила. Потом поняла: он был удивлён. По-настоящему, не для виду.
— Как ты это делаешь? — спросил он.
— Медленно. Вода холодная, рыба не торопится. Ждёшь момент.
— Попробовать можно?
— Давай.
Он попробовал. Рыба ушла четыре раза. На пятый он поймал.
— Поймал, — сказал он. Почти удивлённо.
— Вижу.
— Первый раз в жизни.
— Сколько тебе лет?
— Тридцать девять.
— Поздновато учиться.
— Зато верно запоминаю.
Они зажарили рыбу на ветках над углями. Маша была голодная по-настоящему, хлеба уже не было, соль кончалась. Рыба была хорошей.
— Маша, — сказал Андрей в какой-то момент.
— Что?
— Ты зачем меня освободила?
Она посмотрела на него. Он спрашивал без хитрости — просто хотел знать.
— Нельзя было не освободить.
— Это не ответ.
— Это ответ. Просто не тот, который ты ждёшь.
— Какой же?
— Ты бы там не выжил. До следующей ночи, может, и да. Дальше нет.
— И всё?
Маша подумала.
— Дед говорил: если можешь помочь — помоги. Потом решишь, правильно сделал или нет.
— Умный дед.
— Я уже говорила.
Ночь третья. Дождь начался под утро, сначала тихий, потом настоящий. Маша натянула тент из куска прорезиненной ткани, который лежал в рюкзаке. Места хватило двоим.
Андрей не спал. Она это слышала по дыханию.
— Не спишь? — спросила она.
— Думаю.
— О чём?
— О дочке.
Маша повернулась.
— У тебя есть дочь?
— Есть. Восемь лет. Живёт с матерью.
— Ты с ними не живёшь?
— Нет. Ушёл три года назад. Точнее, не ушёл — меня выставили. Справедливо, наверное.
— Почему?
Долгое молчание. Дождь шёл по тенту.
— Я занимался делами. Зарабатывал, как думал. Не был дома. Потом деньги кончились, долги начались. Жена устала ждать, пока я разберусь. — Пауза. — Дочка не понимает, почему папа уехал.
— Ты ей объяснял?
— Пытался. По телефону. Она молчит.
— Восемь лет — уже понимает. Просто злится, скорее всего.
— Я знаю. — Он помолчал. — Ты злилась, когда мама ушла?
— Не помню. Маленькая была.
— А потом?
— Потом не злилась. Просто не думала об этом.
— Совсем?
— Дед был. Зачем думать о том, чего нет, если есть то, что есть.
Андрей долго молчал.
— Мудро, — сказал он наконец.
— Не мудро. Просто удобно.
Дождь стихал. Где-то в темноте крикнула птица, Маша не определила сразу, прислушалась. Не сова. Козодой, наверное.
— Андрей.
— Что?
— Когда выберешься отсюда — к дочке поедешь?
Тишина.
— Не знаю, примет ли.
— Это не вопрос принятия. Это вопрос того, поедешь ли ты.
— Ты умная.
— Я просто думаю логично.
— Наверное, поеду.
— «Наверное» не считается.
— Ладно. Поеду.
— Вот так лучше.
Маша закрыла глаза. Сон пришёл не сразу — думалось всякое. Про деда. Про Нину Степановну, которую она видела раза три в жизни. Про то, примет ли. Дед говорил — примет. Дед редко ошибался.
День четвёртый начался хорошо. Небо очистилось, воздух стал холоднее и прозрачнее. Маша определила направление, скорректировала путь. Андрей шёл увереннее — руки уже почти не беспокоили, хромота почти прошла.
— Ты когда-нибудь была в городе? — спросил он.
— В районном центре. Один раз с дедом.
— Понравилось?
— Шумно очень.
— Привыкнуть можно.
— Наверное. — Пауза. — Ты сам из города?
— Из Томска. Родился там, там же живу. Жил.
— Сейчас как?
— Сейчас непонятно.
— Есть куда вернуться?
— Квартира есть. Пока.
— «Пока» — это ещё ничего. Хуже, если совсем нет.
Андрей глянул на неё.
— Ты за меня не переживай.
— Я не переживаю. Просто говорю.
Они шли через редколесье, где деревья стояли далеко друг от друга и было светло. Маша показала ему, как определять, давно ли прошёл здесь зверь. Андрей слушал, пробовал сам, ошибался, она поправляла. Без насмешки, по делу.
— У тебя учительская жилка, — сказал он.
— Просто повторяю, как дед учил.
— Он учил хорошо.
— Я была хорошим учеником.
Привал у камней. Маша достала последнее, что было в рюкзаке, — сухие ягоды брусники, горсть. Разделила пополам.
— Слушай, — сказал Андрей. — Ты же должна была идти одна. Ко мне не заворачивала.
— Не заворачивала.
— Я тебя задержал. Это опасно для тебя.
— Я знаю.
— Ты не сердишься?
Маша подумала честно.
— Нет. Ты не виноват, что оказался привязан к дереву.
— Я виноват, что влез в эту историю.
— Может. Но это уже другой вопрос.
— Какой?
— Тот, который тебе с самим собой разбираться.
Он помолчал.
— Справедливо.
— Ещё два дня примерно, — сказала Маша, меняя тему. — Может, чуть меньше, если завтра будем идти быстрее.
— Твои ноги или мои?
— Мои. Но ты уже лучше идёшь.
— Ты заметила.
— Я всё замечаю. Дед говорил — это главное умение.
— Что именно?
— Замечать. Остальное потом.
Ночью четвёртых суток Маше приснился дед. Не разговаривал, не делал ничего особенного — просто шёл впереди по тропе, как всегда. Она шла за ним. Потом он исчез за поворотом, и она пошла дальше одна. Было нормально. Не страшно.
Она проснулась до рассвета, полежала немного, слушая лес. Потом встала, размяла ноги, проверила рюкзак.
— Рано ещё, — сказал Андрей. Он тоже не спал.
— Выйдем пораньше. Хочу до темноты добраться.
— До Кедрового?
— Если повезёт. Или до перевала — это последний длинный участок.
Они собрались быстро. Шли сначала молча, потом Андрей заговорил.
— Маша, а Нина Степановна — она знает, что ты идёшь?
— Нет.
— Вдруг не примет?
— Примет.
— Откуда уверена?
— Дед говорил.
— Мало ли что дед говорил. Люди меняются.
— Дед не ошибался в людях.
— Все ошибаются.
Маша шла и думала. Потом сказала:
— Если не примет, придумаю что-то другое.
— Что?
— Не знаю. Но что-то придумаю. Не замёрзну же.
Андрей шёл рядом и молчал. Потом:
— Я помогу, если что.
— Как?
— Не знаю пока. Но помогу.
— Не надо обещать.
Сказала и почти удивилась — сама не ждала таких слов. Но это было правильно. Обещания — ненадёжная вещь. Дед не обещал много, но то, что обещал, выполнял. А вот мать обещала вернуться. И не вернулась. С тех пор Маша к обещаниям относилась как к воде — слышишь, а удержать нельзя.
— Понял, — сказал Андрей.
И больше не стал настаивать.
Перевал они взяли в тот же день, уже под вечер. Последние полкилометра подъёма Андрей шёл с трудом — не из-за ног, просто давал знать о себе усталость накопленная. Маша шла рядом, не помогала руками, но и не уходила вперёд.
— Стой, — сказала она на середине подъёма.
— Зачем?
— Дыши нормально. Десять вдохов. Глубоко.
— Я не больной.
— Я знаю. Дыши.
Он подышал. Пошёл дальше.
На перевале открылся вид. Маша любила это место. Сотни раз с дедом стояла здесь и смотрела вниз. Внизу лежал лес, широко и спокойно, и где-то там, за изгибом реки, был Кедровый.
— Красиво, — сказал Андрей.
— Да.
— Ты здесь бывала?
— Много раз.
— С дедом?
— С дедом.
Он не стал больше ничего говорить. Просто постоял рядом.
Они спустились к реке затемно, устроили ночлег в ельнике. Маша не разжигала костёр — не нужно было, да и дров сухих не нашлось сразу. Лежали под ёлкой, завернувшись в то, что было. Холодновато, но терпимо.
— Андрей.
— Спи.
— Скажи мне кое-что.
— Что?
— Ты не сбежишь, когда придём в посёлок?
Долгая пауза.
— Куда сбегу?
— Просто уйдёшь. Бывает так. Помогли — ушли.
— А тебе важно?
Она подумала честно.
— Не важно. Просто хочу знать.
— Не уйду, — сказал он. — Пока не разберусь, что с тобой дальше будет.
— Это не твоя проблема.
— Ты меня от дерева отвязала. Это моя проблема теперь.
— Логика странная.
— Зато честная.
Маша молчала минуту.
— Ладно, — сказала она. — Тогда ладно.
Пятый день был самым лёгким. Спуск с перевала, потом по берегу реки — хорошая, натоптанная тропа, явно людская. Маша шла и чувствовала, как что-то меняется в воздухе — становится другим запах, другим звук. Ближе к человеческому жилью.
Кедровый показался к полудню. Небольшой посёлок — два десятка домов, магазин, котельная. Людей на улице почти нет. Сентябрь, будний день.
— Нина Степановна живёт вон там, — сказала Маша, показав на дом у реки.
— Откуда знаешь?
— Дед описывал. Дом с синими ставнями и крыльцом с резьбой.
— Один такой.
— Да.
Они подошли к калитке. Маша остановилась.
— Зайдёшь сначала ты? — спросил Андрей.
— Нет. Сама.
Она толкнула калитку. Прошла по двору, поднялась на крыльцо. Постучала.
Долгое молчание. Потом шаги.
Дверь открыла женщина лет шестидесяти. Высокая, крепкая. Волосы белые, коротко стрижены. Глаза серые, острые. Смотрела на Машу молча.
— Вы Нина Степановна Ермолаева? — спросила Маша.
— Я.
— Я Маша Соколова. Внучка Фёдора Соколова.
Женщина не моргнула. Смотрела секунды четыре.
— Фёдора, значит, — сказала она.
— Да.
— Сам он где?
— Умер, — сказала Маша. — Позавчера похоронили. — Она слегка запнулась на этом слове, но больше ничего. — Я ушла. Чтобы не в интернат.
Нина Степановна смотрела на неё ещё несколько секунд. Потом посмотрела на Андрея у калитки.
— Это кто?
— Нашла в лесу. Помогла добраться.
— Понятно. — Короткая пауза. — Заходите оба.
Внутри было чисто и тепло. Пахло хлебом и чем-то смолистым. Нина Степановна провела их на кухню, поставила на плиту чайник, поставила хлеб и масло.
— Садитесь.
Они сели. Маша держала рюкзак на коленях, потом поставила на пол.
— Документы есть? — спросила Нина Степановна.
— Есть, — Маша достала пакет с метрикой.
Нина Степановна посмотрела. Вернула.
— Жить у меня будешь. Места хватит.
— Вы не против?
— Была бы против — не сказала бы.
Маша смотрела на неё. Нина Степановна разливала чай, не смотрела в ответ.
— Спасибо, — сказала Маша.
— Не благодари. Ещё неизвестно, поладим или нет.
— Неизвестно, — согласилась Маша.
Нина Степановна глянула на неё коротко. Почти улыбнулась. Почти.
Андрей сидел за столом молча, пил чай, не вмешивался. Маша это тоже заметила и оценила.
Потом Нина Степановна и Андрей вышли на крыльцо и о чём-то говорили. Маша убирала со стола — так казалось правильным. Разговор был негромким, она не прислушивалась.
Андрей вернулся через несколько минут.
— Я остановлюсь в посёлке на пару дней, — сказал он. — Здесь есть кто-то с машиной, Нина Степановна договорится подвезти до трассы.
— Хорошо, — сказала Маша.
— Как ты?
— Нормально.
— Ты поешь нормально сегодня?
— Поем.
— Маша. — Он остановился. — Ты нормально держишься.
— Я всегда нормально держусь.
— Это не всегда хорошо.
— Знаю. Дед тоже говорил.
— Умный дед.
— Ты это уже говорил.
— Повторяю, потому что правда.
Маша вытерла стол тряпкой. Сложила её аккуратно на край раковины.
— Андрей.
— Что?
— Езжай к дочке. Не откладывай.
Долгое молчание.
— Постараюсь.
— Постараешься или поедешь?
— Поеду.
— Вот так правильно.
Он уехал через два дня. Утром, на чужой машине — пожилой дядька Семёныч из Кедрового согласился довезти до трассы. Маша стояла у ворот и смотрела, как машина разворачивается.
Андрей вышел перед отъездом, подошёл к ней.
— Держись, — сказал он.
— Держусь.
— Если что, я дам знать Нине Степановне. Телефон у неё есть.
— Хорошо.
— Маша.
— Что?
— Я вернусь. Посмотрю, как ты тут.
— Не надо обещать, — сказала она. Привычно, автоматически.
— Говорю, что думаю. Не как обещание — просто как факт.
Маша смотрела на него.
— Ладно, — сказала она.
Машина уехала. Маша постояла у ворот, потом пошла в дом. Нина Степановна гремела посудой на кухне.
— Уехал? — спросила, не оборачиваясь.
— Уехал.
— Хороший мужик, — сказала Нина Степановна. — Хоть и запутавшийся.
— Все иногда запутываются.
— Смотря в чём.
— Тоже правда.
Нина Степановна обернулась.
— Ты в школу пойдёшь здешнюю. Класс шестой?
— Шестой.
— Оформим. Документы пошлём куда надо. — Пауза. — Про интернат не волнуйся. Я твой опекун — если хочешь.
— Хочу, — сказала Маша без паузы.
— Тогда так и сделаем.
— Нина Степановна.
— Что?
— Вы же не знали меня. Совсем.
— Знала деда. Этого хватает.
Маша стояла у порога кухни и смотрела, как Нина Степановна убирает посуду. Уверенно, без лишних движений. Так же, как дед ходил по лесу.
Следующие четыре месяца шли своим чередом. Маша пошла в школу — шестой класс в Кедровом был маленьким, восемь человек. Учителя смотрели внимательно, дети не трогали. Или почти не трогали — одна девочка, Таня Павлова, спросила в первый же день: «Ты сирота?» Маша ответила: «Нет. У меня есть Нина Степановна». Таня подумала и сказала: «Понятно». И больше этот вопрос не поднимался.
С Ниной Степановной они притирались долго. Первые две недели — осторожно, как чужие. Потом стали привыкать. Нина Степановна была человеком немногословным, но справедливым. Если что-то не нравилось — говорила прямо. Маша отвечала так же. Это оказалось удобным.
Маша помогала по дому. Нина Степановна учила её готовить нормальную еду — не охотничью кашу на костре, а суп, котлеты, пироги. Маша учила Нину Степановну читать следы на снегу — та отмахивалась, но слушала.
Про деда говорили редко. Но говорили.
— Фёдор был упрямый, — сказала однажды Нина Степановна.
— Знаю.
— И добрый. По-настоящему.
— Тоже знаю.
— Жалел тебя.
— Не жалел. Воспитывал.
Нина Степановна помолчала.
— Одно другому не мешает, — сказала она.
Ноябрь принёс снег. Маша обрадовалась снегу — в снегу следы чётче. Она ходила на лыжах по краю леса, иногда одна, иногда с Ниной Степановной. Осваивалась.
Про Андрея она почти не думала. Ну, думала, конечно, — просто не разрешала себе ждать. Ждать, по её мнению, было занятием для тех, кто больше ничем не занят.
Но в декабре, уже в конце, Нина Степановна сказала вечером:
— Звонил сегодня твой лесной знакомый.
— Андрей?
— Он. Сказал, приедет. Обещал в ближайшие дни.
— Понятно, — сказала Маша.
— Ты рада?
— Не знаю ещё.
Нина Степановна посмотрела на неё.
— Странный ответ.
— Зато честный.
Он приехал в последнее воскресенье декабря, под самый Новый год. На машине — большой, тёмной, незнакомой марки. Маша была во дворе, кидала снег лопатой.
— Маша! — крикнул он из машины.
Она воткнула лопату в снег и пошла к калитке.
— Приехал, — сказала она.
— Приехал.
— Один?
— Один.
Он выглядел иначе. Не по-другому, а именно иначе — что-то в осанке поменялось. Стоял прямее. Синяки под глазом давно прошли, лицо нормальное.
— Заходи, — сказала Маша. — Нина Степановна дома.
— Подожди. Сначала поговорим.
— Прямо здесь?
— Прямо здесь. Недолго.
Маша облокотилась на калитку.
— Ну.
— Те двое, — начал он, — они сейчас не на воле.
— В суд подал?
— Получилось так. — Он помолчал. — Нашлись другие люди, которых они тоже обидели. Вместе дошло до нужного результата.
— Долго?
— Три месяца. Нервно. Но дошло.
— Хорошо.
— С деньгами не разобрался до конца. Но это уже не главное.
— А что главное?
— К Варе ездил.
— К дочке?
— Да. В октябре. Она живёт в Новосибирске теперь, с мамой и бабушкой.
— И?
— Не разговаривала со мной. Два дня прожил рядом, она почти не смотрела.
— Это ожидаемо.
— На третий день попросила помочь с задачей по математике.
— Вот как.
— Просидели часа два. Решили. Она сказала «спасибо» и ушла. — Андрей смотрел куда-то поверх забора. — Я понял, что это начало. Крошечное, но начало.
— Ты ещё ездил?
— В ноябре. В декабре. Жена не рада, но не запрещает.
— Дочка?
— Разговаривает уже. Не много. Но смотрит по-другому.
Маша молчала. Снег продолжал лежать тихо вокруг них.
— Молодец, — сказала она наконец.
— Стараюсь.
— Не старайся. Просто делай.
— Запомню.
Нина Степановна встретила его нормально — без лишних слов, но с горячим обедом. Они сидели за столом втроём, разговаривали. Андрей рассказывал про город, про то, как идут дела. Нина Степановна слушала, иногда вставляла слово. Маша ела суп и слушала тоже.
Вечером Нина Степановна ушла к соседке — та болела, надо было занести что-то. Они с Андреем остались вдвоём.
— Как школа? — спросил он.
— Нормально. Математика хорошо идёт. С биологией труднее.
— Почему?
— Учительница объясняет непонятно.
— Бывает. Попробуй другие источники. Книги или… есть тут интернет?
— Слабый. Но есть.
— Ну вот. Поищи объяснения там.
— Уже ищу.
Он посмотрел на неё.
— Маша, как ты здесь? Честно.
— Честно — нормально. Нина Степановна хороший человек. Строгая, но справедливая.
— Она опекун?
— Оформили в октябре.
— Это хорошо.
— Я знаю.
— Подруги есть?
— Таня Павлова. Более-менее.
— Это хорошо.
— Ты уже это сказал.
— Потому что рад.
Маша встала, подошла к окну. Снег за окном светился в темноте — странное это свойство снега, светиться без света.
— Андрей.
— Что?
— Ты зачем приехал? — Она повернулась к нему. — По-настоящему зачем.
Он не ответил сразу. Думал.
— Чтобы посмотреть, что с тобой, — сказал он. — И чтобы… я не знаю, как сказать. Есть люди, с которыми связываешься. Понимаешь — это важный человек. Не родной, но важный.
— Мы знакомы пять дней.
— Знаю.
— Из них ты был полуживой большую часть.
— Тоже знаю.
— Ладно, — сказала Маша.
— Ладно — что?
— Ладно, приехал. Хорошо.
Нина Степановна вернулась поздно. Андрей остался ночевать — комната для гостей у Нины Степановны нашлась.
Утром Маша встала рано, как всегда. Вышла на крыльцо — покормить кошку, которую Нина Степановна подобрала в октябре. Кошка была рыжая и сварливая, но к Маше уже привыкла.
Андрей вышел следом. Без куртки, поёжился.
— Холодно, — сказал он.
— Минус пятнадцать примерно.
— Ты и это на глаз определяешь?
— Дед учил. Смотришь на снег, на пар изо рта, чувствуешь кожей.
— Удобное умение.
Они стояли на крыльце. Небо было ещё тёмным, только на востоке начиналась тонкая полоска рассвета.
— Андрей, — сказала Маша.
— Что?
— Я хочу в институт потом.
— В какой?
— Не знаю ещё. Может, биологический. Или лесной. Что-то с природой.
— Хороший выбор.
— Ты мог бы помочь разобраться? Что там нужно, какие экзамены. Я не знаю, как это работает.
— Могу.
— И ещё. — Маша посмотрела на него. — Когда ты приедешь в следующий раз — научи меня водить машину.
Андрей посмотрел на неё.
— Тебе двенадцать лет.
— Я знаю. Не для дороги. Просто чтобы уметь. Дед говорил — чем больше умеешь, тем меньше зависишь от других.
— Умный дед.
— Это ты уже говорил. Несколько раз.
— Потому что правда.
Кошка потёрлась о Машины ноги, получила кусок хлеба, ушла под крыльцо.
— Андрей.
— Слушаю.
— Ещё одно скажи мне.
— Говори.
Маша смотрела на полоску рассвета. Слова шли медленно, она их не торопила.
— Ты не умирай. Ладно? — Она не обернулась. — Разберись там с делами, с дочкой, с чем угодно. Но не умирай. Потому что я ещё одних похорон не выдержу. Устала я от этого.
Андрей молчал. Долго. Потом сказал негромко:
— Постараюсь не.
— Не «постараюсь». Просто не умирай.
— Хорошо.
— Вот.
Она стояла и смотрела, как рассвет медленно двигается по небу. Где-то в лесу за посёлком крикнула птица — одна, коротко. Снег скрипел под ногами Андрея, когда он переступил с ноги на ногу.
— Маша.
— Что?
— Ты теперь моя семья. Если не против.
Она не ответила сразу. Долго стояла, смотрела на небо.
— Маша, — повторил он.
— Слышу.
Молчание.
— Я не буду говорить «не надо обещать», — сказала она наконец, очень тихо. — На этот раз не скажу.
Андрей не ответил ничего. Рассвет продолжал медленно подниматься. Кошка вышла из-под крыльца и снова потёрлась о Машины ноги — просто так, без причины.
Маша стояла на крыльце и смотрела вперёд. На лес, на небо, на снег, который всё так же тихо светился в сером предутреннем воздухе.
Было холодно. Но она не шла в дом.
