Максим Корнеев вот уже девятый год возил людей по Сосновскому району и знал дорогу лучше, чем линии на собственной ладони. Знал, где после дождя в колее вода стоит, как в корыте. Знал, где на повороте у кладбища вечно сидит туман, хоть ты тресни. Знал, в какой деревне бабки на лавочках провожают машину взглядом, как телевизор.
Работа его была нехитрая: отвезти кого на вокзал, кого в больницу, кого с крестин домой. Максим ехал молча, песен не включал и в чужие жизни носа не совал. Так и прожил бы, наверное, ещё девять лет, если бы не тот октябрьский вторник.
Позвонили в шестом часу утра. Он как раз натягивал свитер и жарил яичницу на одной сковородке, которая была у него и за чайник, и за кастрюлю. Холостяцкий быт, что говорить.
– Такси? – спросил в трубке голос, в котором сразу слышалось: человек привык, чтобы ему отвечали «да» раньше, чем он договорит. – До аэропорта в областном. К семи надо выехать. Рейс в час сорок.
– Это сто сорок километров, – сказал Максим. – Туман с утра, быстро не поедем.
– Мне не надо быстро. Мне надо вовремя. Заплачу вдвое.
Максим вздохнул, выключил плиту и недоеденную яичницу прикрыл тарелкой, как покойника платком. Потом вышел на крыльцо. Холод стоял такой, что воздух звенел.
Четвёртый год пошёл, как он один в этом доме. Ушла жена Светлана, ушла тихо, без скандала. Только фикус забрать забыла. Фикус зимой начал скидывать листья, и Максим поливал его почему-то по средам, хотя ни одному растению на свете эта его среда была не нужна.
Раньше был у него и пёс, Дымок, серый лохматый кобель неопределённой породы. Прожил он у Максима двенадцать лет и в позапрошлую зиму лёг на коврик возле печки и больше не встал. Максим похоронил его за огородом, под старой яблоней, и два дня не мог ни есть, ни пить. А потом решил, что собак больше не будет. Сердце, мол, не железное, на каждые двенадцать лет его не напасёшься.
Он завёл свой «Рено», старенький, битый, но ухоженный, и поехал за клиентом.
Клиент ждал у гостиницы «Дубрава». Это была единственная гостиница в Сосновке, и дубов вокруг отродясь не росло, одни тополя да мусорные баки.
Мужчина лет сорока пяти стоял, как стоят хозяева жизни: чуть откинув голову, будто боялся, что мир его заденет. Пальто дорогое, чёрное, ботинки блестят так, что в них хоть брейся, чемодан на колёсиках, ноутбук в сумке через плечо. Сел он на заднее сиденье, огляделся и поморщился.
– Это что, такая машина? – спросил он вместо «здравствуйте».
– Какая есть, – ответил Максим. – Другой нет. Пристегнитесь, дорога ещё та.
Тот пристегнулся с видом человека, оказавшего великую услугу, и сразу уткнулся в телефон. Звали его Аркадий Львович, так он и представился: «Аркадий Львович». Максим кивнул, не обернувшись, и поехал.
Выбрались за околицу. Туман лежал в низинах густой, как молоко в крынке. Фары вытаскивали из него то обочину, то столб, то мокрую ворону на проводах. Аркадий Львович говорил по телефону, и по разговору Максим понял, что человек он денежный, из тех, что покупают и продают целые заводы так же легко, как другие берут в магазине хлеб.
– Нет, я сказал, подписываем сегодня. Если до вечера не будет бумаг, сделки не будет. Да мне всё равно, что у него юбилей. Я не на юбилей лечу, я лечу на сделку.
Он бросил трубку, и почти сразу телефон зазвонил снова. Максим глянул в зеркальце. На экране у пассажира крупно светилось слово «Мама».
Аркадий Львович долго смотрел на экран. Лицо у него сделалось странное, будто его кольнули под ребро. Потом он нажал красную кнопку и перевернул телефон экраном вниз.
– Вы бы ответили, – сказал Максим сам не зная зачем. – Мать звонит.
– Вы, любезный, везёте – вот и везите, – ровно сказал Аркадий Львович. – Я не просил советов.
Максим замолчал. Не обиделся, он вообще был не из обидчивых. Только подумал: «Вот ведь люди. Мать им звонит, а они трубку вниз экраном, как карту крапленую».
Через минуту телефон зазвонил опять. Аркадий Львович сбросил и этот вызов, и телефон зазвонил снова, и снова был сброшен. Потом он выключил звук совсем, откинулся на спинку и стал смотреть в окно, где туман рвался клочьями на ветру.
На сорок пятом километре, там, где трасса уходит в лес и стоят по обочинам старые ели, чёрные от сырости, Максим увидел в тумане что-то рыжее. Оно двигалось. Он сбросил скорость и подумал, что лиса.
Но это была не лиса. На самой середине дороги, прямо на разделительной полосе, сидела собака. Рыжая, худая, с белой манишкой на груди, дворняга из дворняг, каких в любой деревне на каждом дворе по паре. Сидела не сбоку и не у обочины, а посередине. Мокрая вся, шерсть слиплась, бока ходили ходуном.
Максим нажал на тормоз. Машину слегка повело по мокрому асфальту, и она встала метрах в пяти от собаки.
– Ты что, спишь? – рявкнул сзади Аркадий Львович, и ноутбук съехал у него с колен. – Не тормози, это просто дворняга! Объедь её и поезжай! У меня самолёт!
– Не могу, – сказал Максим. – Она не уходит.
– Посигналь!
Максим посигналил. Один раз, потом другой, потом длинно. Собака вздрогнула, но не сошла с места. Она поднялась на ноги, подбежала к самому капоту, потом отбежала шагов на десять к обочине, обернулась и тонко, по-щенячьи заскулила. Потом вернулась и снова отбежала. Она будто говорила: «Иди за мной. Ну иди же ты, дурак».
– Господи, – сказал Аркадий Львович. – Только этого мне не хватало.
– Вы сидите, – сказал Максим и открыл дверь.
Холод ударил в лицо, влажный и колючий. Он вышел на дорогу. Собака, увидев человека, кинулась к нему, но не стала ластиться, не завиляла хвостом. Она схватила его зубами за штанину, несильно, осторожно, как мать берёт за шиворот котёнка, и потянула в сторону обочины.
– Ну, ну, девочка, – сказал Максим. – Тише. Ведёшь, что ли? Веди.
Рыжая отпустила штанину и побежала. Обернулась, проверила, идёт ли он, и снова побежала. Максим пошёл за ней по обочине, потом по заросшей жухлой травой канаве. Метров через тридцать склон резко ушёл вниз, к оврагу. Там, в овраге, на боку, колёсами к небу лежал старый голубой «Москвич», такой старый, что Максим таких уже лет двадцать не видел. Одно колесо ещё крутилось, вхолостую, медленно, с тихим скрипом.
Он скатился по склону на пятках и ладонях, обдирая руки о мёрзлый щебень. Дверь «Москвича» была распахнута, как крыло подбитой птицы. Внутри, зажатый между рулём и сиденьем, лежал старик. Седая борода, серая телогрейка, кепка слетела и валялась рядом на мокрой траве. Лицо белое, как бумага, на виске кровь, уже запёкшаяся. Рядом на траве лежал пакет из аптеки, весь в грязи, из него высыпались коробочки с лекарством.
– Дед! – крикнул Максим. – Дед, слышишь меня?
Тот не ответил. Максим приложил два пальца к шее, как учили когда-то в армии, и нащупал слабое, неровное биение. Живой. Господи, живой.
Рыжая сидела рядом, прижавшись боком к хозяйской ноге. Она не скулила, только дрожала всей шкурой и смотрела на Максима. И он понял: сидела она там, на дороге, не час и не два. Она, может быть, полночи просидела, выходила к дороге и звала, а машины шли мимо. Каждая шла мимо, потому что «просто дворняга».
Он вскарабкался обратно на дорогу, задыхаясь, и побежал к машине. Аркадий Львович уже вышел и стоял, постукивая каблуком по асфальту.
– Ну что? Что там? Мы можем ехать?
– Там человек в овраге, – сказал Максим. – Старик. Он, кажется, всю ночь так лежит. Звоните в скорую.
– Какая скорая? – Аркадий Львович нахмурился. – У меня самолёт через шесть часов, мне ещё сто километров ехать! Вызовите сами и поезжайте, на трассе кто-нибудь остановится.
– Телефон у меня в машине, – сказал Максим, – сети нет, сам видишь. Дай свой. Быстро.
Они посмотрели друг на друга. И Аркадий Львович, который всю жизнь привык смотреть на людей сверху вниз, вдруг увидел перед собой не водителя и не обслугу. Он увидел мужика с разодранными в кровь ладонями и с глазами такими, что спорить с ними нельзя.
Он достал телефон. Сеть была одна палочка, но была. Аркадий Львович набрал «112», долго, с третьей попытки, объяснял, где они, называл километр, ругался, что связь рвётся, потом сунул трубку Максиму: «На, объясняй сам, меня не понимают».
Диспетчер сказала, что машина выехала, но из райцентра сюда, с учётом тумана, минут сорок пять, не меньше.
Сорок пять минут. На холоде, в овраге, с пробитой головой.
– Мы вытащим его, – сказал Максим. – Согреем в машине. Ты мне поможешь.
– Я? – Аркадий Львович попятился. – Вы с ума сошли. У меня пальто стоит как ваша машина.
– Пальто, – повторил Максим. – Вот именно. Снимай.
– Что?
– Пальто снимай. Старика накрыть надо, у него телогрейка вся мокрая. Снимай, говорю, – и пошёл вниз, не оборачиваясь.
Минуту стояла тишина. Только ветер шумел в верхушках елей, да где-то далеко каркнула ворона. А потом Максим услышал сзади шаги, тяжёлые, неуверенные, городские. По склону, оскальзываясь, спускался человек в чёрных ботинках. Пальто он нёс на руке, как несут флаг, спущенный в трауре.
Они вытаскивали старика вдвоём. Максим подлез под него, подставил плечи. Аркадий Львович осторожно, боясь испачкаться, подхватил за ноги. Потом уже перестал бояться. Грязь была везде, на пальто, на брюках, на красивых дорогих перчатках. Старик оказался тяжёлым, как мешок с картошкой, и пахло от него дымом, махоркой и чем-то давно забытым, домашним.
Положили на расстеленное на траве пальто, накрыли сверху Максимовой курткой. Аркадий Львович присел рядом на корточки, тяжело дыша, и вдруг сказал странным, чужим голосом:
– Подождите. Дайте-ка я посмотрю.
Он наклонился над аптечным пакетом, из которого вывалились лекарства. Подобрал коробочку, потом ещё одну. Прочёл надпись на пакете, где шариковой ручкой, старательными буквами, как пишут деревенские люди, было выведено: «Воронцовой А. С. от сердца и от давления».
Аркадий Львович медленно поднял голову. Лицо у него стало такое, что Максим испугался: серое, будто его облили золой.
– Это моя мать, – сказал он. – Воронцова Анна Степановна. Деревня Подгорное. Это в пяти километрах отсюда.
Максим молчал.
– Это Фёдор Игнатьич, – сказал Аркадий Львович. – Сосед наш. Он с моим отцом на лесопилке работал, давно ещё. Мне он звонил сегодня. Три раза звонил. А я…
Он замолчал и закрыл лицо ладонью. Плечи у него вздрогнули раз, другой.
– Она, наверное, плохая лежит, – сказал он, не отнимая ладони. – Он бы просто так не поехал за лекарствами в такую рань. Он звонил мне. Он, наверное, хотел сказать, что ей совсем худо, а я не взял трубку. Я две недели не брал. Мне некогда. У меня сделка.
Рыжая подошла к нему. Села рядом. Потом осторожно, как будто спрашивая разрешения, ткнулась мокрым холодным носом в его грязную ладонь. И Аркадий Львович, у которого на дорогих часах в этот час сошло на нет всё время мира, обнял мокрую собачью шею и заплакал по-настоящему, по-мужицки, в голос.
– Это же Рыжуха, – говорил он. – Это же Рыжуха, она у них щенком была. А ты меня помнишь, дура. Ты меня помнишь.
Максим отвернулся. Он смотрел в туман и думал, что вот на этой самой дороге три часа назад, а может, и пять, прошли мимо десятки машин. В каждой сидел человек, который мог сказать: «Не тормози, это просто дворняга». Только Аркадий Львович оказался в такой машине, где за рулём сидел тот, кто всё-таки затормозил.
Скорая приехала через пятьдесят минут. Фельдшер, молодая женщина в зелёной куртке, пощупала пульс, посветила в зрачки и сказала только:
– Ещё бы полчаса, и всё. Живучий дед. Кто его нашёл?
– Собака, – сказал Максим.
Фельдшер посмотрела на рыжую, потом на Максима, потом на человека в грязной рубашке и забрызганных ботинках, который сидел на корточках и держал голову старика, и ничего больше не спросила. Старика уложили на носилки, и он на мгновение открыл глаза, мутные, жёлтые, как осенняя вода.
– Рыжуха… – прошептал он. – Где Рыжуха?
– Здесь она, дед, здесь, – сказал Аркадий Львович. – Всё хорошо. Не говори.
– Анне Степановне… лекарство… – шептал старик. – Не забыл… купил…
– Купил, дядя Федя, купил. Довезу. Сам довезу.
Старик посмотрел на него и вдруг, словно узнав, слабо улыбнулся краем губ:
– Аркашка? Ты, что ли?.. Вернулся… Ну слава Богу…
Дверцы скорой закрылись. Рыжая метнулась было следом, но Максим поймал её за ошейник.
– Нельзя, девочка. Туда нельзя.
Когда скорая уехала, они остались вдвоём на пустой дороге. Туман потихоньку отступал, и сквозь него проглядывало бледное, умытое небо. Аркадий Львович стоял, сжимая в руке пакет с лекарствами. Пальто на нём не было, оно осталось в скорой, под стариком. Рубашка вымокла, руки тряслись, но он этого не замечал.
– Мне надо в Подгорное, – сказал он. – Отвезёте?
– А самолёт? – спросил Максим.
Аркадий Львович вытащил телефон и посмотрел на него, будто на чужую вещь.
– Самолёт, – повторил он тихо. – Сделка. Двести миллионов. – Он усмехнулся, криво и горько. – А мать у меня одна, и я к ней, оказывается, не ездил четыре года. Четыре года, Максим. Звонил на день рождения и на Новый год, переводы слал. А приехать некогда было.
Он ещё раз посмотрел на телефон, потом нажал какие-то кнопки и сказал в трубку, жёстко и спокойно:
– Это я. Сделку проводите без меня. Доверенность у вас есть. Нет, не обсуждаю. Если не устраивает, пусть сворачивают. У меня семейные обстоятельства.
И отключил. Совсем отключил, до чёрного экрана.
– Поехали, – сказал он Максиму. – Пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало так, будто он сто лет его не говорил и теперь разучился произносить. Но выговорил.
Подгорное стояло в ложбине, на самом краю леса, десятка полтора домов, прижавшихся друг к дружке, как овцы в стужу. Над крышами тянулись дымки, и трубы тихо покуривали в холодное небо. Дом Воронцовых был четвёртый от края, с резными наличниками, выкрашенными в голубое, и с яблоней под окном.
Рыжая сидела на заднем сиденье, рядом с Аркадием Львовичем, положив морду ему на колени, и дрожала. Когда машина остановилась, она вскинулась и рванулась к двери, поскуливая.
Анна Степановна лежала в горнице, на высокой кровати с никелированными шишечками, под лоскутным одеялом. Маленькая, сухонькая, с белым платочком на голове. Лицо у неё было тёмное от болезни, а глаза на этом лице были голубые, светлые, совсем девичьи. Когда скрипнула дверь, она повернула голову, увидела на пороге высокого человека в грязной рубашке и сперва не поверила. Потом губы её шевельнулись.
– Аркаша? – прошептала она. – Сынок?.. Или мне это мерещится?
– Мама, – сказал он и шагнул к кровати. – Мама, я приехал.
Он упал на колени возле неё, взял её руку, маленькую и лёгкую, как птичья лапка, прижал к щеке, и в горнице стало слышно, как тикают на стене ходики.
– А я думала, ты занят, – тихо сказала она. – Фёдор мне говорил: «Позвоню Аркашке, пусть приедет». А я говорю: не надо, Федя, не отрывай, у него дела. Я потерплю.
– Мама, – только и мог выговорить он.
– Ну что ты, что ты, большой какой, а ревёшь, – она гладила его по голове слабой рукой. – Не надо. Я рада. Я так рада, что приехал.
Максим стоял в сенях и не знал, куда деть руки. Рыжая прошла мимо него в горницу и легла у кровати, на домотканый половичок. Положила голову на лапы, вздохнула, по-человечески, глубоко, и закрыла глаза. Она свою работу сделала.
Он тихо вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Достал сигарету, хотя бросил курить ещё три года назад, и лишь тогда заметил, что руки у него трясутся. Крутил сигарету в пальцах, смотрел на дым над крышами и думал о Дымке. О Светлане. О том, сколько всего в жизни проезжаешь мимо, потому что некогда и «это просто дворняга».
Скрипнула дверь. Рядом присел Аркадий Львович. Уже не Львович, просто Аркадий, с красными глазами и растрёпанными волосами.
– Сколько я вам должен? – спросил он.
– За что?
– За дорогу. За всё.
Максим помолчал, глядя на дым.
– Ничего ты мне не должен, – сказал он наконец. – Ты вон ей должен, – и кивнул на дверь, за которой лежала Рыжуха. – Это она нас остановила.
– Всё равно, – сказал Аркадий. – Я не из тех, кто привык быть должным. Скажите цену.
– Тогда так. Фёдора Игнатьича в областную больницу переведут, там лечение дорогое, лекарства, реабилитация. У деда пенсия, сам знаешь. Вот на это дай, если хочешь. А мне ничего не надо.
Аркадий молча кивнул. Потом протянул руку, и Максим пожал её. Рука у него была сухая, крепкая, мужская, но теперь в ней не было ни вчерашнего холода, ни привычной брезгливости.
Старик Фёдор Игнатьич выжил. Лежал в областной больнице два месяца, с переломом таза и сотрясением, но выкарабкался. Аркадий привёз ему лучших врачей, оплатил палату, а потом, когда старика выписали, хотел поставить ему новый дом, на месте старого, который давно врос в землю. Но тот, к удивлению всех, отказался. Сказал: «В своей хате родился, в своей и помру, не гоните меня, Аркашка, из родного угла». Тогда старый дом просто поправили: новую крышу, новую печь, новые окна. И всё как было, только теплее.
Анна Степановна поднялась к Новому году. Аркадий забрал её на месяц в город, к лучшим кардиологам, а потом сам, неожиданно для всех, остался в Подгорном. Продал долю в бизнесе, оставил себе небольшое дело, которое можно вести из дома, и купил по соседству участок. Люди в деревне качали головами: надо же, столичный человек, а в навоз полез. А он полез и не жалел.
Максим вернулся тогда в Сосновку, к своим маршрутам, к фикусу и недоеденной яичнице. Только дом его стал теперь другим. Тихим он быть перестал, и дело было не в мебели и не в стенах. Просто за ним всё время, куда бы он ни ехал, тянулась мысль о рыжей собаке, которая смотрела ему в глаза.
Фёдор Игнатьич, как вернулся из больницы, сам позвонил ему. Голос в трубке был хриплый, но бодрый:
– Максим, это Фёдор. Тот самый, которого ты из канавы вытащил. Приезжай-ка в Подгорное. Дело есть.
Максим приехал в воскресенье. День был снежный, мягкий, декабрьский, и деревня стояла белая, как на открытке. Фёдор Игнатьич сидел на лавке у калитки, опираясь на палку, и рядом с ним сидела Рыжуха. Увидев машину, она вскочила, и хвост у неё заходил так, что, казалось, вот-вот оторвётся.
– Тебя узнала, – сказал дед. – Смотри-ка. Ну иди, иди, не стесняйся.
Максим присел на корточки, и Рыжуха лизнула в щёку горячим мокрым языком. Он обнял её, зарылся лицом в тёплую шерсть, пахнувшую снегом и дымом, и ему стало вдруг так хорошо, что он испугался.
– Я тебя вот зачем позвал, – сказал Фёдор Игнатьич. – Я старый. Мне в этом году семьдесят восемь. Кто знает, сколько мне ещё. А она, – он кивнул на собаку, – молодая, ей ещё жить и жить. Не хочу я, чтобы она одна осталась.
– Дед… – начал Максим.
– Не перебивай, – строго сказал тот. – Я ещё не помер. Но вот что я думаю. Ты в тот день остановился, когда все проезжали. Значит, ты человек. А мне, старику, спокойнее будет знать, что о ней есть кому позаботиться, если что. Не отдаю, понимаешь, а прошу. Пусть у тебя по выходным бывает. А потом – как она сама решит. Собака, она ведь не вещь, она сама выбирает.
Максим молчал, гладил Рыжуху и не знал, что сказать. Горло перехватило.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Я возьму.
– Вот и договорились, – довольно сказал старик.
Минуло полгода. Пришла весна, ранняя, шумная, с грачами на пашне и ручьями вдоль дорог. Воздух пах талой землёй и мокрой берёзовой корой, и в Сосновке на каждом дереве орали скворцы.
Рыжуха жила теперь на два дома. По выходным – у Максима. А с понедельник до пятницы – в Подгорном, у Фёдора Игнатьича. Дорогу эту она узнавала, и сама прыгала в машину, садилась на заднее сиденье и всю дорогу смотрела в окно.
В апреле выяснилось, что Рыжуха ждёт щенят. Максим растерялся и позвонил Фёдору Игнатьичу. Тот расхохотался в трубку:
– Ну, парень, ты как маленький! Весна, дело естественное! Кобель, поди, соседский, Бобик с Нижней улицы, я его давно приметил. Ничего, пристроим.
Щенков родилось пятеро. Рыжих, как мамка, и одного серого, лохматого, с белым пятном на груди. Максим глянул на него и опустился на пол, прямо в сарае, на солому, где Рыжуха принимала роды.
Серый щенок был такой же, как Дымок. Так же одним ухом торчком, другим набок. Так же смотрел снизу вверх, будто всё уже про тебя понял и принял таким, какой ты есть.
– Ну, здравствуй, – сказал Максим, и голос у него дрогнул. – Здравствуй, дружище.
Он взял щенка на руки. Тот пискнул, ткнулся холодным носом в ладонь и затих, согревшись. Рыжуха лежала рядом и смотрела на Максима спокойными тёплыми глазами. Она будто знала, что так и надо, что всё идёт как надо.
Назвал он серого Дымком-вторым, но потом сократил просто до Дыма. Остальных четверых разобрали в деревне. Одного взял Аркадий для сына, которого привёз летом из города познакомиться с бабушкой. Другого взяла фельдшерица со скорой, ту самую, которая приезжала в овраг. Двух остальных расхватали соседи.
Осенью, в очередную пятницу Максим выехал из Подгорной. Рыжуха сидела рядом на пассажирском сиденье, Дым спал на заднем. На повороте у кладбища, где всегда стоял туман, он притормозил, хотя дорога была чистая. Просто так. По привычке.
Рыжуха тихо ткнулась носом ему в плечо. Он погладил её по тёплой голове и поехал дальше, домой, где его ждали фикус, который наконец-то зазеленел, и тёплая печка. И жизнь, которая в тот октябрьский вторник вдруг, неожиданно, начала понемногу налаживаться.
