– Охранник из тебя никудышный, Бим, – говорила Анна Петровна каждое утро, ставя перед псом миску с остатками вчерашней каши. Полгода уже говорила, а пёс смотрел молча и не спорил, потому что был молод и помнил тот первый суп, который ему вынесли в дождь.
Пёс сидел на крыльце спокойно. Уши торчком, хвост в сторону, миска у самых лап.
– Лает на петуха. На тень от форточки. На ветер в трубе, – бормотала Анна Петровна, кутаясь в кофту на трёх пуговицах. – А ночью хоть бы тявкнул. Кто-то вон огурцы ворует.
Утро было прохладное, как бывает в августе после росы. Куры за углом дома кудахтали лениво, словно ещё спали стоя. Из парника тянуло укропом и тёплой землёй.
Анна Петровна посмотрела на парник через забор и нахмурилась. Огурцов на плети было меньше. Штук на восемь. Она считала перед сном, потому что собиралась снять самые длинные на засолку.
– Стара стала, – сказала она вслух, и Бим поднял на неё глаза. – Считаю и забываю.
Пёс не возразил. Он редко возражал. Он смотрел так, будто знал больше, чем умел сказать.
Анна Петровна допила парное молоко из эмалированной кружки с васильками, поставила её рядом с миской и поправила очки на цепочке. Очки имели привычку соскальзывать на нос, и цепочка ловила их в последний момент. Это всегда смешило её. Сейчас не рассмешило.
– Ну что ж теперь, – сказала она и пошла к парнику.
Тропинка от крыльца до парника была короткая, семь шагов. Анна Петровна знала их наизусть, потому что каждое утро ходила к огурцам, как к иконе: проверить, поправить, поговорить. Дед Михаил, муж покойный, смеялся при жизни:
– Ты с огурцами своими как с детьми.
Дети у них были, двое, оба в городе, звонили по воскресеньям. А огурцы были каждый день.
Она подняла край плёнки и заглянула внутрь. В тёплом, тяжёлом воздухе пахло разогретым укропом и сыростью земли. На главной плети висели несколько штук, на боковой два маленьких, ещё с цветком. Анна Петровна сосчитала ещё раз.
– Восемь штук куда-то делись, – сказала она негромко.
С крыльца за ней молча смотрел Бим.
Калитка скрипнула в одиннадцатом часу. Так скрипела только Ларисина калитка, со своей стороны, и Анна Петровна узнала бы этот звук с закрытыми глазами. Тридцать лет одного и того же скрипа.
– Аннушка, родная, я к колонке за водичкой, – крикнула Лариса Гавриловна через забор.
Лариса частенько ходила к колонке через её огород – и ближе, и крапивы меньше.
В руке у Ларисы было синее эмалированное ведро. Внутри лежала тряпка в горошек, мятая и тёмная по краям.
– Иди, иди, – ответила Анна Петровна с крыльца. – Чего спрашиваешь.
Лариса прошла через калитку и двинулась по тропинке мимо парника. Халат с подсолнухами колыхался при каждом шаге, кеды без шнурков шлёпали по утоптанной земле. Бим у миски поднял голову и смотрел молча.
– Огурчики у тебя в этом году какие хорошие, Аннушка, – сказала Лариса, не сбавляя шага. – Я свои хоть и поливаю, а они всё горькие да горькие.
– Дождей мало, – сказала Анна Петровна.
– Дождей мало, – согласилась Лариса.
У колонки она наполнила ведро до половины и накрыла сверху тряпкой. Потом постояла, посмотрела на небо и пошла обратно. Снова мимо парника. Анна Петровна проводила её глазами, и в груди что-то на секунду натянулось, как нитка через игольное ушко. Но тут же отпустило.
– Бим, ну хоть бы голос подал, – сказала она вполголоса, когда калитка скрипнула в обратную сторону. – Свои проходят, чужие, у тебя никакой реакции.
Пёс посмотрел на хозяйку и моргнул. Будто согласился.
К вечеру набежал ветер, и плёнка на парнике захлопала, как простыня на верёвке. Анна Петровна сидела на кухне, у окна, и заваривала чай с мятой, потому что желудок к ночи требовал именно мяту, а не таблетки.
Она потёрла глаза под очками. За окном Бим бродил у забора, нюхал землю там, где днём проходила Лариса. Шёл вдоль самой межи, опустив нос, и иногда останавливался, и тогда хвост у него стоял ровно, как палка.
– Может, осыпаются, – сказала Анна Петровна сама себе.
Но огурцы не осыпаются. Огурцы лежат, желтеют, мякнут. Их видно. Под плетью она не нашла ни одного. Ни вчера, ни позавчера, ни сегодня в обед, когда нагибалась к самой земле.
Чай остывал. Анна Петровна сделала глоток и поморщилась: мята горчила больше обычного.
И вдруг она вспомнила Витьку. Внук приезжал на три дня в июле, бегал по двору, ел смородину прямо с куста и однажды сказал, прибежав с улицы:
– Бабуль, а тётя Лара под тряпкой что-то носит. Я в щёлку видел.
Она тогда отмахнулась и дала ему пряник. Дети же выдумывают. Тётя Лара носит воду, чего там под тряпкой носить. Витька пожал плечами и убежал к своему велосипеду, и больше про тётю Лару не заговаривал.
А она про это забыла. До сегодняшнего вечера забыла.
Утром следующего дня лай раздался резко и коротко, без обычных Бимовых пробных «вяк» и переходов. Один залп, как из ружья. Потом второй. Потом тишина.
Анна Петровна была в сенях, мыла руки в тазу. От неожиданности она расплескала воду на половик и схватилась за дверной косяк. Очки соскользнули и повисли на цепочке. Она их не подняла.
– Бим? – позвала она негромко.
Лай повторился, но уже за углом сарая, ближе к парнику. Не злой, не визгливый. Уверенный. Так лают, когда поймали и удерживают на месте.
Анна Петровна вышла на крыльцо, как была, в фартуке и с мокрыми руками. Поправила очки. Воздух пах так, как пахнет ранний август перед грозой: остро, металлически, с примесью укропа.
Она пошла к сараю. Не быстро, не медленно. Тем шагом, каким ходят, когда уже знают, что увидят.
За углом, у самого парника, стояла Лариса Гавриловна. В одной руке у неё было то самое синее ведро. Другой рукой она держала тряпку в горошек, и тряпка эта только что соскользнула с верха ведра, потому что внутри лежали огурцы. Длинные, тёмно-зелёные, штук восемь. Те самые, что должны были быть на плети.
Бим стоял в двух шагах от Ларисы, между ней и калиткой. Не рычал, не скалился. Просто стоял и смотрел. Лай прекратился ровно в тот момент, когда из-за угла показалась хозяйка.
Анна Петровна остановилась тоже. Очки сидели криво, она их не поправляла. Где-то за забором жужжал шмель, и больше не было ни одного звука, кроме этого шмеля и собственного её дыхания.
– Анют, – сказала Лариса. Голос у неё дрогнул, как у школьницы, которую застали с чужой тетрадкой. – Анют, ты не подумай.
Анна Петровна молчала.
– Я же два-три огурчика, – заговорила Лариса быстро, и тряпка у неё в руке дёрнулась, словно сама хотела вернуться на ведро. – Своих-то нет, ты знаешь, у меня участок в тени весь, у меня кроме лука ничего не растёт, я думала, у тебя много, ты ж не съешь, у тебя девать некуда…
Тряпка наконец вернулась на ведро. Поздно вернулась, но Лариса всё равно поправила её, разгладила пальцами, как будто это что-то меняло.
Бим сделал маленький шаг в сторону. Не к Ларисе, не к Анне Петровне. Сел между ними, прямо на тропинку, и стал смотреть на хозяйку. Ждал.
Анна Петровна почувствовала, как у неё устают ноги. Будто отстояла она не пять минут у парника, а целый день в очереди в собесе. Она оперлась рукой о край сарая. Доска была шершавая, тёплая от утреннего солнца.
– Лара, – сказала она. – Ты бы попросила. Я бы дала.
Это прозвучало не как упрёк. Это прозвучало как сожаление, и от этого Ларисе стало хуже, чем от любого крика. Она это сама поняла и поэтому заговорила ещё быстрее.
– Да я… да у меня пенсия восемь с копейками, Аннушка, ты ж знаешь, у меня Серёжа в долгах опять, я Серёже отправляю, а у меня на огороде ничего, ты помнишь, какой у меня участок, там же сосны кругом, всё в тени, я и попросить-то стеснялась, я думала, ты не заметишь, что тебе три-четыре огурчика, у тебя ж парник полный…
– Восемь сегодня, – сказала Анна Петровна. – Не три-четыре. Восемь.
Она кивнула на ведро. Лариса опустила глаза в ведро, словно впервые увидела, что там лежит, и от этого у неё сделалось такое лицо, какого Анна Петровна не видела за тридцать лет соседства. Лицо было не злое и не виноватое. Оно было детское. Растерянное. И это было хуже всего.
– Забирай, – сказала Анна Петровна.
Лариса посмотрела на неё, не понимая.
– Забирай, – повторила Анна Петровна. – Сегодня забирай. Эти восемь. И иди.
– Аннушка…
– Иди, Лара.
Лариса постояла ещё мгновение. Потом подняла ведро, прижала его к боку, как ребёнка, и пошла к калитке. Тряпка в горошек съехала с одного края, но она её больше не поправляла. Кеды шлёпали по утоптанной земле, и каждый шлепок был слышен.
У калитки она обернулась. Хотела что-то сказать. Не сказала.
Калитка скрипнула. В последний раз за это лето, как потом окажется. Анна Петровна осталась стоять у сарая, и Бим всё так же сидел посреди тропинки, спиной к калитке, мордой к хозяйке. Будто прикрывал её от того, что осталось за спиной.
Анна Петровна постояла ещё минуту. Доска под рукой стала горячей, солнце поднялось. Где-то на соседнем участке завели бензопилу.
– Пойдём, Бим, – сказала она наконец.
Пёс встал и пошёл рядом.
На крыльцо они вернулись вместе. Анна Петровна шла, придерживаясь за перила, хотя обычно поднималась без них. Бим поднимался следом.
Она села на верхнюю доску, прямо так, не подложив ничего под себя. Доска была нагрета солнцем, и через юбку прошло тепло. Бим сел рядом, плечом к её ноге, и впервые за полгода она положила ладонь ему на голову. Не погладила, а просто положила. Ухо у него было тёплое, рваное на конце, мягкое у основания.
– Охранник, – сказала Анна Петровна. Голос у неё был ровный, но низкий. – Охранник ты у меня.
Бим выдохнул через нос. Это у него получалось громко, по-стариковски, хотя был он ещё молод.
Анна Петровна сидела и думала о том, что собака знала всё. Не лаяла, потому что Лариса приходила и уходила, и пёс считал это в порядке вещей, как считает в порядке вещей почтальоншу или мальчишку на велосипеде. Он лаял на чужих. А Лариса была своя.
И только сегодня, в тот момент, когда тряпка с ведра сползла и стало видно огурцы, у пса в голове что-то переключилось. Он понял, что «своя» берёт «чужое». И залаял. Не громко, не зло. Ровно столько, чтобы хозяйка вышла из сеней.
Анна Петровна провела ладонью от затылка Бима до спины. Шерсть была пыльная, нагретая солнцем.
– Ну что ж теперь, – сказала она.
Поднялась, скрипнула дверью и пошла в дом. В холодильнике у неё лежала «докторская», завёрнутая в бумагу. Колбасу она держала для воскресных бутербродов с чаем. Сегодня был четверг.
Она отрезала кусок. Толстый. Завернула обратно бумагу, вышла на крыльцо.
Бим встал. Не суетясь, не виляя.
– На, – сказала Анна Петровна.
Он взял аккуратно. Проглотил. Сел и снова прислонился плечом к её ноге.
Где-то за забором, у Ларисиного дома, хлопнула дверь. Глухо. Без скрипа.
Анна Петровна не повернула головы. Она смотрела на парник, где на плети теперь было пять огурцов, и завтра, она знала, тоже будет пять. Шмель ещё жужжал в малине, куры за углом перестали кудахтать, и солнце поднялось над крышей сарая выше, чем обычно к этому часу.
– Никудышный, говоришь, – сказала она тихо. – Эх, Бим.
Пёс не ответил. Он редко возражал.
