— Вы вообще кто? — спросила Марина, не вставая со стула.
Она сидела за рабочим столом у окна, ноутбук был открыт, на экране светилась таблица с цифрами, наушник из правого уха она вытащила, но левый так и оставила. Женщина в прихожей не позвонила заранее. Она просто нажала на звонок, и когда Марина открыла дверь — поняла, что это не курьер и не соседка.
— Я Нина Павловна, — сказала та. — Мать Сергея. Думаю, объяснять больше ничего не надо.
Марина смотрела на неё секунду, потом кивнула и отошла от двери.
Нина Павловна была невысокой, плотной, в пальто цвета мокрого асфальта, с большой кожаной сумкой на плече. Волосы собраны в пучок, на ногах сапоги на низком каблуке. Она вошла в прихожую, но разуваться не стала. Встала у порога и начала оглядываться, как человек, который пришёл делать опись имущества.
— Снимите пальто, — сказала Марина. — Или нет, подождите. Сначала скажите, зачем пришли.
— Затем, что пора разобраться с жильём, — ответила Нина Павловна. Голос у неё был ровный, почти деловой. — Серёжа через три недели возвращается. Ему нужна квартира. Ваши отношения закончились, и я думаю, вы это понимаете.
Марина закрыла ноутбук. Не торопясь, аккуратно. Потянулась, вытащила второй наушник, смотала провод и положила его рядом с кружкой чая, который уже успел остыть. Потом повернулась на стуле и посмотрела на свекровь внимательно.
За два года, пока они с Сергеем были женаты, Нина Павловна приезжала к ним раза четыре. Всегда так же — без звонка, всегда с ощущением, что она не в гости, а с проверкой. Первый раз Марина растерялась и бегала ставить чай, убирать со стола. Потом перестала. Не из грубости, просто поняла: это не те отношения, в которых нужно стараться произвести впечатление. Нина Павловна всё равно будет думать то, что думает.
— Вы сказали — квартира, — произнесла Марина. — Поясните, пожалуйста.
— Что тут пояснять. Эта квартира куплена на деньги, которые я помогала Серёже платить. Каждый месяц я переводила ему деньги. С пенсии. Сами понимаете, что я имею в виду.
Марина помолчала немного.
— Нет, не понимаю, — сказала она. — Расскажите подробнее.
Нина Павловна поставила сумку на пол, расстегнула пальто. Всё-таки решила остаться.
— Серёжа брал ипотеку на эту квартиру, — сказала она, и в голосе появилась жёсткость, та особая жёсткость, которая бывает у людей, когда они говорят о деньгах. — Я ему помогала. Каждый месяц. Два с половиной года. Это немалые деньги, Марина. Я не молодая, у меня пенсия, но я отдавала. Потому что сын. Потому что жильё. Потому что думала, вы семья.
— Ясно, — сказала Марина. — Продолжайте.
— Что продолжайте. Вы разошлись. Квартира куплена в том числе на мои деньги. Я хочу, чтобы Серёжа здесь жил. А вы, простите, найдёте себе что-нибудь другое. Три дня вам хватит, я думаю. Если не хватит, я обращусь к юристу.
Нина Павловна произнесла слово «юрист» так, как произносят его люди, которые ни разу в жизни к юристу не обращались, но слышали, что это действует.
Марина встала. Прошла на кухню, налила себе воды из-под фильтра. Выпила стакан медленно, стоя у раковины и глядя в окно. За окном был двор, качели, кто-то выгуливал собаку. Всё как обычно.
Нина Павловна зашла следом и встала в дверях кухни.
— Я понимаю, что вам неприятно, — сказала она. — Но давайте по-человечески. Без скандалов.
Марина поставила стакан. Обернулась.
— Нина Павловна, я сейчас скажу вам несколько вещей. Пожалуйста, выслушайте до конца. Не перебивайте. Потом можете говорить всё, что считаете нужным.
Та чуть прищурилась. Кивнула.
— Квартира, в которой вы стоите, принадлежит мне, — сказала Марина. — Не Сергею. Не вам. Мне. Она была куплена четыре года назад. До нашего знакомства с Сергеем. Куплена на деньги моей тёти Веры, которая подарила её мне, когда уезжала к дочери в другой город. Тётя Вера не хотела продавать квартиру чужим людям и решила, что лучше пусть она будет у меня. Никакой ипотеки здесь никогда не было. Ни одного кредитного рубля. Есть договор дарения, есть выписка из реестра, где стоит моё имя. Только моё. Сергей сюда переехал как муж, и только.
Нина Павловна открыла рот. Марина подняла руку.
— Я просила не перебивать.
Та закрыла рот.
— Теперь о деньгах, которые вы переводили Сергею, — продолжила Марина. Голос у неё оставался ровным. Она сама удивлялась этому. Внутри что-то сжалось, но снаружи всё было тихо и чётко. — Я не знаю, что он вам говорил. Могу только рассказать то, что знаю. В первый год нашего брака Сергей попал в аварию. Не здесь, не рядом с нашим домом. За городом. Была ночь. Машина восстановлению не подлежала. Это я узнала не сразу. Он долго не говорил ни мне, ни вам, насколько я понимаю. Потом я узнала, что он взял автокредит на новую машину. Сам, без меня. И каждый месяц платил по этому кредиту. Почти два года. Я видела, что деньги куда-то уходят, спрашивала, он говорил, что откладывает, что вкладывает, придумывал разное. Потом мы разошлись, и я поняла, куда уходило.
Нина Павловна стояла неподвижно. Лицо у неё стало другим. Не злым, не растерянным. Каким-то плоским. Как будто что-то внутри перестало работать.
— То есть вы хотите сказать, — начала она медленно.
— Я не хочу ничего говорить лишнего, — перебила Марина. Мягко, но твёрдо. — Я говорю то, что знаю. Деньги, которые вы переводили сыну каждый месяц, шли на погашение его автокредита. Не на ипотеку. Никакой ипотеки не было. Здесь вообще нечего погашать. Квартира чистая, без обременений. Можете проверить в любом реестре. Это занимает минуты.
Нина Павловна медленно прошла к кухонному столу и опустилась на стул. Не спросив разрешения, но Марина ничего не сказала. Она и сама опустилась на стул напротив.
Несколько секунд они сидели молча.
За окном прошла машина, где-то хлопнула дверь лифта. Обычный день. Обычная среда, почти полдень.
— Он говорил мне, — произнесла Нина Павловна, и голос у неё стал тише, — что берёт ипотеку. Что вы вместе взяли. Что вы оба платите, но ему не хватает иногда. Просил добавить. Я добавляла.
— Я понимаю, — сказала Марина.
— Сколько… сколько всего я ему перевела, я сейчас не скажу. Не помню точно. Но немало. Каждый месяц по семь, иногда по десять тысяч.
Марина ничего не ответила. Математика была несложная, и Нина Павловна считала её сама, это было видно по тому, как она смотрела в одну точку на поверхности стола.
— А вы не знали, — сказала наконец Нина Павловна. Не спросила, констатировала.
— Не знала. Вы не знали. Он говорил каждому своё.
— Боже мой, — тихо сказала Нина Павловна. Не как восклицание. Как выдох.
Марина встала, поставила чайник. Не потому что хотела чая, а потому что надо было что-то делать. Надо было, чтобы руки были заняты. Она достала две кружки, положила пакетики, подождала, пока закипит вода. Налила. Поставила одну кружку перед Ниной Павловной. Та не пошевелилась, но через минуту взяла кружку двумя руками и стала держать её, как держат что-то тёплое просто чтобы не замёрзнуть.
Марина думала о том, что могла бы сейчас злиться. Злость была бы понятна, логична. Женщина пришла в её дом и потребовала, чтобы она убиралась. Без звонка, без разговора, с угрозами. С убеждённостью, которую никто не потрудился проверить. Злость была бы честной.
Но злости не было. Было другое. Что-то утомлённое. Что-то, что устало ещё давно, ещё в браке, ещё в те вечера, когда она задавала Сергею вопросы и получала ответы, которые звучали правдоподобно, но не совпадали одно с другим. Когда она складывала эти несоответствия в уме и говорила себе: наверное, ты что-то путаешь. Наверное, ты слишком подозрительна. Женщины, говорят, бывают слишком подозрительны.
Нет, не слишком.
— Вы давно разошлись? — спросила Нина Павловна.
— Восемь месяцев назад.
— А я не знала. Он сказал… он сказал, что вы временно живёте отдельно. Что у вас просто напряжённый период. Что всё наладится.
Марина обхватила свою кружку ладонями.
— Нина Павловна, у нас есть решение суда о разводе. Восемь месяцев назад. Никакого временного периода не было.
Нина Павловна поставила кружку. Стала смотреть в окно. Профиль у неё был усталый, носогубные складки глубокие. Марина вдруг подумала, что этой женщине, наверное, лет шестьдесят пять, может, немного больше. И что она, наверное, всю жизнь верила сыну. Не потому что была глупой. Потому что он был сыном.
Это не делало её правой. Это просто делало её понятной.
— Он мне звонит каждую неделю, — сказала Нина Павловна. — Я ему помогаю до сих пор.
— Это ваше дело, — сказала Марина. — Я не могу вам ничего советовать.
— Нет, вы не понимаете, — тихо произнесла та. — Я ему помогаю, потому что он говорит, что снимает жильё. Что вы забрали квартиру, что он вынужден снимать.
— Я ничего не забирала, — сказала Марина спокойно. — Квартира моя. Была моей до брака. Осталась моей после. Он жил здесь как муж, потом перестал быть мужем. Всё.
Нина Павловна встала резко. Так резко, что кружка качнулась и чай едва не выплеснулся. Она прошла в прихожую. Марина не пошла следом. Слышала, как там гремит замок её сумки. Потом пауза. Потом в кухонном проёме снова появилась Нина Павловна, и на столе перед Мариной звякнули ключи.
— Это его ключи, — сказала Нина Павловна. — Он оставлял у меня запасные. На всякий случай, говорил.
— Спасибо, — сказала Марина.
Нина Павловна постояла ещё секунду. Потом развернулась и пошла к двери. Марина слышала, как в прихожей она застёгивает пальто. Как берёт сумку. Как дверь открывается.
— Марина, — донеслось из прихожей.
— Да.
— Я не знала про квартиру. Правда не знала.
— Я верю вам, — сказала Марина.
Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка.
Марина осталась сидеть на кухне. Ключи лежали перед ней на столе. Обычная связка, металлическое кольцо, три ключа. Она смотрела на них, потом взяла и положила в ящик стола. Потом передумала, достала и положила в карман. Сменить замки. Это первое, что надо было сделать.
Она открыла ноутбук. Таблица никуда не делась, цифры ждали её. Рабочий день был не закончен.
Вставила оба наушника. Поставила фоном что-то тихое, инструментальное. Начала работать.
Но через двадцать минут всё-таки остановилась. Вышла в браузере в новую вкладку и написала запрос: «замена замков на входной двери, выезд сегодня». Нашла номер, позвонила. Мастер мог приехать после пяти. Договорилась.
Потом вернулась к таблице.
Вечером мастер приехал с большой сумкой инструментов. Молодой парень, молчаливый, работал быстро. Марина стояла рядом и наблюдала, как из двери извлекают старый замок, как ставят новый. Два замка вместо одного, так она и заказывала. Мастер выдал ей четыре ключа, сказал, что верхний надёжнее, рекомендует закрывать на оба. Она поблагодарила, заплатила, закрыла за ним дверь и закрыла её, как он сказал, на оба замка.
Потом стояла в прихожей и смотрела на дверь.
Странное было ощущение. Не радость, не облегчение в том смысле, в каком его описывают в книгах. Просто тихое, очень тихое чувство, что что-то стало на место. Какая-то мелкая и давно раздражавшая деталь перестала болтаться.
Она повесила один из новых ключей на крючок у двери. Остальные убрала в шкатулку на полке в прихожей. Там же лежали её документы, запасная карта, цепочка от бабушки, которую она не носила, но и выбросить не могла. Шкатулка была деревянная, с облупившимся лаком. Очень старая. Тётя Вера привезла её откуда-то с юга много лет назад.
Марина закрыла шкатулку и пошла ужинать.
Те несколько недель после этого разговора она часто ловила себя на том, что думает о Нине Павловне. Не о Сергее. О нём она давно не думала, почти не думала, во всяком случае. Думала о его матери.
Представляла, как та едет домой в тот день. Метро или автобус. Наверное, автобус, она всегда выглядела как человек, который ездит автобусом. Сидит у окна. Смотрит на улицу. Считает в уме. Или не считает, потому что считать невозможно, это не те цифры, которые хочется считать.
Марина не знала, что Нина Павловна делала потом. Позвонила ли она сыну в тот же вечер. Или несколько дней молчала, переваривала. Или сразу пошла смотреть выписки, проверять.
Это была не её история. Марина напоминала себе об этом каждый раз, когда начинала об этом думать. Чужая история, в которую она попала случайно, потому что когда-то полюбила не того человека или полюбила того, но не разглядела вовремя, что он умеет врать так мягко, так привычно, что сам, наверное, уже не замечал разницы.
Работа занимала её хорошо. Она работала на удалёнке в небольшой компании, занималась финансовой отчётностью. Это была не особенно творческая работа, но она ей подходила. Цифры честные. Они не говорят одно, а думают другое. Либо сходятся, либо нет.
Иногда вечером она звонила тёте Вере. Тётя жила в Самаре, у дочери. Дочь, двоюродная сестра Марины, работала там врачом. Тётя Вера была уже немолодая, но бодрая, любила рассказывать, что за окном, как у соседей, как внучата. Про квартиру они не говорили никогда. Тётя, кажется, вообще не думала о ней. Отдала и отдала. «Живи, Маринка, мне это жильё больше не нужно, я своё отжила».
Марина жила.
Окна в квартире выходили на обе стороны. Одна комната смотрела во двор, другая, поменьше, служившая ей рабочим кабинетом, смотрела на улицу. Она любила эту маленькую комнату больше, чем большую. Там был её стол, её книги, её полки. Когда Сергей жил здесь, он заходил туда редко, говорил, что там тесно. Она соглашалась и думала: хорошо, что тесно.
Как-то в конце февраля она чинила кран на кухне. Вернее, сначала вызвала сантехника, но тот не пришёл в назначенное время, потом перезвонил, сказал, что не сможет, перенесли бы на следующую неделю. Марина посмотрела на капающий кран, потом нашла на телефоне видео, купила в хозяйственном магазине нужную прокладку, поменяла сама. Не с первого раза, но поменяла. Кран перестал капать. Она стояла у раковины и думала, что надо было делать это раньше. Намного раньше. Что вообще многое надо было делать раньше.
Но это не была мысль с горечью. Скорее просто наблюдение. Как будто смотришь на карту и думаешь: вот здесь свернула не туда. Не с обвинением, не с тоской. Просто фиксируешь.
В марте она начала ходить на прогулки. Раньше не ходила особо. Работа дома, всё необходимое рядом. Но в марте начало что-то оттаивать, и в один из дней она просто вышла из дома без цели. Прошла пять кварталов, нашла скверик, которого раньше не замечала. Потом стала ходить туда почти каждый вечер. Там были лавочки, старые липы, и почему-то всегда мало народу.
Она думала там о разном. Иногда о работе. Иногда о тёте Вере. Иногда о том, какой была до брака. Не лучше и не хуже. Просто другой. Менее осторожной в одном, более наивной в другом.
Брак с Сергеем длился два с небольшим года. Они познакомились случайно, через общих знакомых. Он был обаятельный, весёлый, умел делать так, чтобы вокруг него было легко. Первый год был хорошим. Или она помнила его хорошим. Потом стали появляться вещи, которые она не понимала. Напряжение там, где его не должно было быть. Деньги, которые куда-то исчезали. Объяснения, которые не совпадали с собой через неделю.
Она несколько раз садилась и пыталась говорить прямо. Он был мягким в ответ, объяснял, убеждал, и она уходила из этих разговоров с ощущением, что опять придумала. Что опять слишком много ищет. Это был особый вид усталости. Сомнение в собственном восприятии. Она научилась его называть только после того, как всё закончилось.
Потом был один разговор, уже в конце. Она сказала, что устала. Что не понимает, что происходит, и хочет понять. Он долго молчал, а потом сказал, что тоже устал. Что они оба устали. Как будто усталость была одинаковой. Она кивнула тогда, и они оба сделали вид, что это объяснение.
Развод прошёл тихо. Он собрал вещи. Уехал. Они не ругались.
Марина думала иногда: это хорошо или плохо, что не ругались. Наверное, ни то ни другое. Просто так вышло.
Прошло восемь месяцев. Потом пришла Нина Павловна. Потом прошло ещё два.
В мае, в один из тёплых уже вечеров, Марина столкнулась с соседкой на лестничной клетке. Соседка жила этажом выше, звали её Людмила Ивановна. Женщина лет шестидесяти двух, работала раньше в библиотеке, теперь на пенсии, очень любила разговаривать. Марина её не избегала, но и не искала специально. Просто здоровалась, иногда перекидывалась парой слов.
В тот вечер Людмила Ивановна как раз спускалась с пакетом мусора. Они встретились у почтовых ящиков.
— Марина, добрый вечер, — сказала соседка. — Домой?
— Нет, погулять немного, — ответила Марина.
— А, хорошо, хорошо. Погода чудная стоит. — Людмила Ивановна помедлила, как будто хотела что-то добавить. Потом всё-таки добавила: — Слушайте, вы с Сергеем вашим совсем разошлись, да? Давно уже?
— Да, давно, — сказала Марина ровно.
— Я к чему. Тут на прошлой неделе видела его. Он мимо дома проходил. Я в окно смотрела. Постоял, посмотрел на окна и пошёл. Вот и подумала.
— Понятно, — сказала Марина.
— Не приходил к вам?
— Нет.
— Ну и хорошо. — Людмила Ивановна переложила пакет из одной руки в другую. — А вы знаете, тут Зинаида Кузьминична с третьего этажа говорила. Она у них в доме живёт, ну, где мать его. Знаете?
— Нет, не знаю, где она живёт.
— А, ну да, откуда знать. В общем, Зинаида с ней в одном доме. Они иногда у подъезда встречаются. Так вот Зинаида говорила, что свекровь ваша бывшая выставила его. Сына. Со скандалом будто бы. Это ещё в апреле было. Потребовала, чтобы деньги вернул. Какие-то деньги. Зинаида не знает точно. Он теперь у друга живёт где-то, не то на складе, не то при складе, там комнатка есть служебная.
Марина слушала молча.
— Вот такие дела, — сказала Людмила Ивановна. — Я не лезу, просто думала, может, вам интересно.
— Спасибо, Людмила Ивановна, — сказала Марина.
— Да не за что. Ну, идите гуляйте, погода правда хорошая. — Соседка направилась к мусоропроводу, потом обернулась: — Вы хорошо выглядите, кстати. Лучше, чем зимой.
— Спасибо, — повторила Марина.
Она вышла из подъезда и пошла в сторону своего скверика. На улице было ещё светло, хотя уже вечерело. Запах весны, тополиный, немного пыльный, немного живой. Где-то дети кричали во дворе.
Она шла и думала о том, что услышала.
Выгнала. Потребовала вернуть деньги.
Она представила Нину Павловну. Как та, наверное, несколько дней после визита сюда сидела с этим знанием. Переваривала. Потом позвонила сыну. Или он позвонил сам, не подозревая ничего. Поговорили. Или не говорили, а она взяла его документы, что-то проверила, нашла распечатки переводов. А может, просто спросила в лоб: расскажи мне про ипотеку. И он начал говорить, и что-то пошло не так, и правда выплыла сама, кусками, как это всегда бывает.
Нина Павловна, наверное, всю жизнь верила, что сын хороший. Матери так устроены. Это не упрёк, просто факт. Они видят своих детей через особое стекло, которое смягчает углы. Иногда это стекло бьётся. Иногда нет. Вот у Нины Павловны разбилось.
Марина не знала, хорошо это или плохо. Она правда не знала.
Сергей жил при складе у друга. Она не знала, что это за склад, не знала, как он там живёт. Не знала, как он вообще сейчас. Что-то в ней ждало, наверное, что она почувствует что-то. Торжество, или жалость, или что-то ещё чёткое. Но не почувствовала ничего особенного. Только то же самое усталое наблюдение: вот человек, который врал всем, теперь один при складе.
Она нашла свободную лавочку в скверике и села.
Достала телефон, посмотрела на время. Позвонить тёте Вере было уже поздновато, та рано ложилась. Она убрала телефон обратно.
Рядом на дорожке кто-то прошёл с собакой. Собака была лохматая, рыжая, шла с достоинством. Марина подумала, что, наверное, хорошо иметь собаку. Выходить два раза в день обязательно, без разговоров с собой о том, хочется или нет.
Потом подумала, что пока не надо собаку. Пока и так всё нормально.
Она сидела ещё минут двадцать. Думала о разном. О том, что в июне надо будет ехать к тёте Вере, давно собиралась, всё откладывала. О том, что надо записаться наконец к врачу, тянула уже три месяца. О работе, о проекте, который надо было сдать к концу месяца.
О Нине Павловне думала тоже. О том, каково ей сейчас. Наверное, тяжело. Обидно. Может быть, стыдно, хотя стыдиться ей особо не за что. Она не делала ничего плохого умышленно. Она просто верила.
Марина не чувствовала к ней злости. Давно уже. С того самого дня, как та ушла и оставила на столе ключи.
Это была необычная вещь: злость на Нину Павловну прошла быстро. А вот на Сергея. Нет. Злость на Сергея тоже давно прошла. И это было ещё страннее. Не потому что она простила, она не думала об этом в таких категориях. Просто злость ушла, и на её месте осталась пустота. Не больная пустота. Просто пустое место, как после зуба, который давно болел, и его наконец вырвали. Сначала больно, потом странно, потом привыкаешь.
Она встала с лавочки и пошла обратно.
На улице становилось прохладнее. Она шла по своей улице, мимо знакомых домов, мимо маленькой булочной, которая уже закрылась, мимо аптеки, где горел зелёный крест. Знакомый маршрут. Свой.
Думала о том, что вот прошло чуть больше десяти месяцев с развода. И что за это время она сменила замки, починила кран, научилась ходить вечером в скверик. Стала лучше спать. Перестала просыпаться в три ночи от непонятной тревоги. Начала снова читать перед сном, чего давно не делала.
Маленькие вещи. Но именно из маленьких вещей и складывается то, как живёшь.
Она подошла к своему подъезду. Набрала код на домофоне. Дверь открылась.
Поднялась на свой этаж. Достала ключ от нового замка. Открыла. Зашла.
В прихожей было темно, она щёлкнула выключателем. Свет привычно зажёгся. На коврике у двери стояли её сапоги, те самые, в которых она ходила всю зиму. Надо было уже убрать, не сезон. Она сняла кроссовки, поставила рядом с сапогами. Подумала: завтра уберу сапоги в коробку.
Прошла на кухню. Поставила чайник. Пока тот нагревался, стояла у окна и смотрела на двор. Фонари уже горели, кто-то внизу шёл с пакетами из магазина.
Чайник закипел. Она налила чай. Взяла кружку, прошла в маленькую комнату. Открыла ноутбук. Потом закрыла. Уже поздно работать.
Взяла книгу с полки. Устроилась в кресле с ногами.
За стеной была тишина. Хорошая тишина. Та, которая не давит.
Она открыла книгу на закладке, нашла место, где остановилась три дня назад. Начала читать.
Через какое-то время поймала себя на том, что думает о Нине Павловне последний раз за вечер. Не намеренно. Просто мысль пришла сама.
Она подумала: тяжело это. Узнать о человеке, которого любила всю жизнь. Узнать не всё сразу, а вот так. Кусками. Через чужих. Через то, что не сходится.
Она не знала, справится ли Нина Павловна. Она не знала и не могла знать. Это была не её история.
Она вернулась к книге.
На следующее утро позвонила тёте Вере. Та обрадовалась, как всегда, начала рассказывать про соседей, про погоду, про то, что купили новый чайник, старый сломался. Марина слушала, смотрела в окно на улицу. Был вторник, солнечный, немного ветреный.
— Ты как там? — спросила тётя Вера. — Всё нормально?
— Всё нормально, — сказала Марина.
— Работа есть?
— Есть, да.
— Ну и хорошо. Приедешь летом?
— Приеду. В июне, наверное.
— Вот и хорошо, — сказала тётя Вера. — Вот и приезжай. Я пирогов напеку.
Марина улыбнулась.
— Напеки, тёть Вер.
Они поговорили ещё немного. Про двоюродную сестру, про её детей, про то, что в Самаре весна пришла позже, чем обычно, но зато сразу тёплая. Потом тётя сказала, что надо идти гулять, доктор прописал, и распрощалась.
Марина убрала телефон. Выпила кофе, стоя у окна. Солнце падало на подоконник, на листья фикуса, который она купила ещё зимой и который наконец, кажется, пошёл в рост.
Потом открыла ноутбук и начала рабочий день.
В конце того же мая, в пятницу, она получила сообщение с незнакомого номера. Просто написано: «Марина, это Нина Павловна. Извините, что пишу. Я хотела сказать, что вы были правы. И что я поступила тогда некрасиво, пришла так. Простите».
Марина прочла сообщение. Потом ещё раз.
Долго сидела с телефоном в руке. Думала, что написать. Можно было написать «не беспокойтесь» или «всё нормально» или «я понимаю». Все эти фразы были правдой в каком-то смысле. И ни одна не была совсем точной.
Она написала: «Всё позади. Держитесь».
Отправила. Убрала телефон.
Нина Павловна больше не писала. Марина не ждала.
Июнь пришёл быстро, как всегда. Марина купила билеты до Самары. Собрала небольшую сумку, положила туда то, что надо, проверила, что взяла документы. Накануне отъезда полила фикус. Закрыла окна. Выключила всё лишнее.
Рано утром вышла из квартиры, закрыла оба замка. Спустилась по лестнице. На первом этаже у почтовых ящиков было привычно тихо.
Марина вышла из подъезда.
Дверь за ней закрылась.
— Марина, доброе утро! — послышалось сбоку.
Она обернулась. Людмила Ивановна стояла у подъезда с пакетом, куда-то шла по утренним делам.
— Доброе утро, — ответила Марина.
— В отпуск? — кивнула соседка на сумку.
— К тёте. На несколько дней.
— Чудесно. Хорошей дороги.
— Спасибо.
Марина улыбнулась и пошла к остановке.
Утро было тёплым, светлым. Воробьи шумели в кустах акации. Кто-то открыл окно на втором этаже, оттуда донёсся запах кофе.
Она шла и думала о том, что сейчас сядет в такси до вокзала. Потом поезд, несколько часов. Потом тётя Вера, пироги, разговоры о пустяках. Это было хорошее думание. Конкретное, ближайшее.
Про склад она не думала. Про Нину Павловну тоже.
Чужая жизнь. Она шла своей.
