Марина Сергеевна Тополева переехала в новую квартиру в четверг, под дождём, с тремя коробками, одним чемоданом и котом по имени Тихон.
Кота звали Тихоном не просто так. Назвали его в честь дедушки – деда Тихона, который всю жизнь прожил в посёлке Берёзовском под Костромой и отличался тем, что мог молчать сутки напролёт, а потом вдруг сказать что-нибудь такое, от чего вся семья неделю ходила и думала. Кот пошёл в деда: молчаливый, задумчивый, с тяжёлым взглядом жёлтых глаз, которые смотрели на мир с таким выражением, будто он давно всё понял, но не считает нужным объяснять.
Тихону было девять лет. По кошачьим меркам – солидный возраст, пора задуматься о вечном. Он был рыже-белый, крупный, с круглой мордой и усами, торчащими в разные стороны, как антенны у старого телевизора. Характер имел спокойный, если не сказать – величественный. Двигался по квартире с достоинством министра, которого перевели из одного кабинета в другой, но не разжаловали.
Марине было тридцать семь. Возраст, в котором женщина уже достаточно мудра, чтобы не верить сказкам, но ещё достаточно молода, чтобы в глубине души надеяться, что одна сказка – последняя, самая важная – ещё впереди.
Переезд был вынужденный. Вернее, добровольно-принудительный – как говорила подруга Ленка, «тебя никто не гнал, но и оставаться было нельзя». Бывший муж Олег – инженер-программист, человек умный, но с эмоциональным диапазоном тостера – после развода великодушно оставил ей кота, и чемодан с вещами. Квартиру, разумеется, забрал себе: ипотека была на нём, и спорить с этим фактом было всё равно что спорить с законом гравитации – бесполезно и физически невозможно.
Новая квартира – однушка в панельке на окраине, третий этаж, вид на гаражи и детскую площадку с покосившейся горкой – досталась Марине по цене, от которой любой риэлтор вздрогнул бы от ужаса. Дёшево. Подозрительно дёшево. «Хозяйка уехала в Германию к дочери, квартиру сдаёт за копейки, лишь бы кто-то присматривал», – объяснила риэлтор Надежда Павловна, женщина с причёской «я сама себе голова» и голосом, способным пробить бетонную стену.
– А почему так дёшево-то? – осторожно спросила Марина, осматривая квартиру. Обои в цветочек – из тех, что были модны при Горбачёве и с тех пор не менялись. Линолеум с рисунком под паркет, стёртый до такой степени, что рисунок угадывался только по памяти. Кухня – метр на два, но, как бодро заявила Надежда Павловна, «функциональная».
– Просто повезло, – отрезала риэлтор. – Берёте?
Марина взяла. Потому что выбора не было, а жить у Ленки на раскладушке с Тихоном на груди – вариант, который исчерпал себя за две недели. Ленка, конечно, подруга золотая, но золото тоже имеет предел прочности.
Марина расставила коробки, разложила вещи, повесила занавески – жёлтые, весёлые, купленные специально, чтобы хоть как-то оживить эту квартиру, которая выглядела так, будто радость ушла отсюда лет тридцать назад и забыла дорогу обратно.
– Ну вот, Тихон, – сказала она коту, который сидел в углу и смотрел на всё это с выражением оскорблённого достоинства. – Новый дом. Привыкай.
Тихон не ответил. Он встал, обошёл квартиру по периметру – медленно, деловито, обнюхивая каждый угол, – и вернулся к дивану. Запрыгнул на левый подлокотник, свернулся и закрыл глаза.
«Ну и ладно, – подумала Марина. – Хоть кто-то чувствует себя как дома».
Она ошибалась.
Часть вторая. Первая ночь
Началось в первую же ночь.
Марина уснула быстро – усталость от переезда навалилась, как мешок с цементом, и придавила к подушке. Снилось что-то мутное, несвязное: Олег в свитере наизнанку, Ленка с огромным тортом, дедушка Тихон, который качает головой и говорит: «Маринка, ты б под диван-то заглянула».
Проснулась она от звука. Тихон сидел на полу возле дивана и мяукал. Не так, как обычно мяукают коты, – требовательно или жалобно, – а как-то странно. Тревожно. Утробно. Звук шёл откуда-то из глубины его рыжего горла и был похож на гудение провода под напряжением.
– Тихон, ты чего? – Марина нашарила телефон. Три часа ночи.
Кот не обернулся. Он сидел, вытянув шею, и смотрел куда-то под диван. Хвост ходил из стороны в сторону – не лениво, как обычно, а резко, нервно, рывками.
– Мышь, что ли? – Марина свесилась с кровати.
Тихон не ответил. Он лёг на живот, вытянул лапу под диван – и замер. Потом повернул голову к Марине и мяукнул – коротко, настойчиво. В переводе с кошачьего это означало что-то вроде: «Иди сюда. Немедленно».
– Ой, да ну тебя, – Марина натянула одеяло на голову. – Завтра разберёмся.
Тихон мяукал до пяти утра. Потом затих – не потому, что успокоился, а потому что выдохся. Марина встала с красными глазами и головой, тяжёлой, как чугунная сковородка. Тихон лежал на своём подлокотнике, но не спал – глаза были открыты и смотрели в одну точку. Куда-то вниз. Под диван.
– Послушай, – строго сказала Марина, наливая себе кофе. – Если ты думаешь, что я буду каждую ночь просыпаться от твоих концертов, ты глубоко ошибаешься. Я с мужем развелась – и то спокойнее стало.
Тихон мигнул. Один раз. Медленно. И отвернулся.
Часть третья. Соседка
На следующий день к Марине постучалась соседка снизу. Точнее, не постучалась, а позвонила – в дверной звонок, три раза, с нажимом, как звонят те, кто пришёл не чаю попить.
Марина открыла. На пороге стояла женщина лет шестидесяти – плотная, румяная, в домашнем халате с пионами, с бигудями в волосах и выражением лица, которое ясно говорило: сейчас кому-то влетит.
– Вы новенькая? – спросила она, оглядывая Марину с ног до головы.
– Да, я Марина…
– Валентина Ильинична, – представилась соседка. – Я за стенкой живу. И у меня к вам вопрос.
– Слушаю.
– Что у вас по ночам происходит? – Валентина Ильинична сложила руки на груди. –. Скребёт кто-то. Воет. Мой Петрович – это муж – говорит: «Валька, там привидение». А я говорю: «Какое привидение, Петрович, кончай дурить».
– Это кот, – призналась Марина и почувствовала себя так, будто сдаёт ребёнка в полицию. – Мой кот. Тихон.
– Кот? – Валентина Ильинична подняла брови. – И что ж он делает?
– Я сама не понимаю. Он… он не спит. Сидит у дивана и скребётся. Мяукает. Как будто там что-то есть.
Валентина Ильинична прищурилась. Она была женщина практичная, из тех, кто сначала делает, потом думает, а потом объясняет всем, почему именно так и надо было.
– Под диваном, говоришь? А ты туда заглядывала?
– Нет… Он низко стоит, без фонарика не видно. Да и… – Марина замялась. – Я думала, может, мышь.
– Мышь шестую ночь под диваном сидеть не будет, – авторитетно заявила Валентина Ильинична. – Мышь – она юркая. Забежала, выбежала. А если кот шесть ночей караулит – значит, дело серьёзное. У меня, знаешь, тоже кошка была, Муська, царствие ей небесное. Так вот она однажды три дня сидела у холодильника. Три дня! Я уж и мужа звала, и сама лазила. А потом оказалось – за холодильником хомяк застрял. Соседский. Сбежал от мальчишки с пятого этажа.
– И что?
– Достали. Хомяк жив, мальчишка счастлив, Муська оскорблена. Но суть в чём: кошка зря караулить не будет. Они чувствуют. Природа.
Марина задумалась. Валентина Ильинична, почувствовав, что аудитория внимает, перешла от обвинений к сочувствию:
– Ты, это, давай диван-то отодвинь. Или, хочешь, Петровича пришлю? Он мужик здоровый, сдвинет.
– Спасибо, я сама попробую…
– Сама! – фыркнула Валентина Ильинична. – Этот диван, небось, весит как мой Петрович после обеда. Ладно, пришлю. Вечером.
Она ушла, а Марина осталась стоять в прихожей и смотреть на Тихона. Кот сидел на подлокотнике и смотрел в ответ. В его жёлтых глазах читалось что-то вроде: «Наконец-то до тебя доходит. Я тут надрываюсь, между прочим».
Часть четвёртая. Под диваном
Петрович пришёл в семь вечера. Он был именно таким, каким Марина его себе представила по описанию Валентины Ильиничны: большой, тихий, с руками размером с совковую лопату и выражением лица человека, который давно смирился с тем, что его главная функция в жизни – двигать тяжёлые предметы по команде жены.
– Здрасьте, – сказал Петрович и посмотрел на диван. – Этот?
– Этот.
– Понятно.
Он подошёл к дивану, примерился, крякнул – и сдвинул его от стены одним движением, как будто это был не диван, а картонная коробка.
Валентина Ильинична стояла в дверях – «для моральной поддержки», как она объяснила, хотя на самом деле, конечно, из любопытства. Марина присела на корточки. Тихон – тот просто метнулся к образовавшемуся пространству быстрее, чем Марина успела моргнуть.
– Фонарик, – сказал Петрович и протянул Марине телефон с включённым фонариком.
Марина навела луч под диван. Там было пыльно – пыль лежала толстым серым ковром, как первый снег на замёрзшей земле. Паутина в углах, какой-то фантик, засохшая изюминка, два старых колпачка от ручек.
И коробка.
Картонная, плоская, размером с большую книгу. Не новая – углы обтрёпаны, крышка потемнела от времени. Она была задвинута в самый дальний угол, к стене,
– Что это? – Валентина Ильинична вытянула шею.
– Не знаю, – Марина потянулась и достала коробку. Тихон немедленно вскочил на неё лапами и замурлыкал – громко, победно, как кот, который наконец-то добился своего.
– Тихон, подвинься, – Марина осторожно отодвинула кота.
В коробке лежала тряпка, свернутая гнездом. А в гнезде, на самом дне, прижавшись друг к другу, лежали котята.
Четыре штуки.
Крошечные, слепые, с закрытыми глазами и розовыми носами, каждый – размером с мышку, только мягче и теплее. Два рыжих – один посветлее, другой потемнее, как два оттенка заката. Один серый, дымчатый, с полосатым хвостиком, тонким, как карандаш. И один чёрный, угольно-чёрный, с белым пятном на груди, похожим на звёздочку. Они лежали кучкой, переплетясь лапками, и дышали – часто, мелко, как бьётся сердце у птички, которую держишь в ладонях. Пуповины ещё были видны – засохшие, но свежие. Им было, может, дней пять-шесть. Не больше.
– Мать честная, – Валентина Ильинична всплеснула руками.
– Котята! – Марина обомлела. – Но… откуда?!
Петрович крякнул, почесал затылок и сказал единственное слово, которое объясняло всё:
– Балкон.
Балкон. Конечно. Марина вспомнила: когда она въехала, балконная дверь была приоткрыта – хозяйка предупреждала, что «окна надо проветривать, а то сыростью тянет». Кошка – уличная, бродячая – могла запросто залезть через балкон, найти тёмное, тёплое, безопасное место – под диваном – и родить.
– А мать где? – спросила Валентина Ильинична, оглядываясь, будто ожидая увидеть кошку за занавеской.
– Нету, – сказала Марина. – Я ни разу не видела. Ни во дворе, ни на балконе, нигде.
– Может, машина сбила, – тихо сказал Петрович. – Или собаки погнали. Бывает. Кошка родит, пойдёт за едой – и не вернётся.
Все замолчали. За окном шумел дождь, и в этом шуме было что-то горькое – как во всех историях, где мать не возвращается.
Марина посмотрела на кота. Тихон сидел рядом с коробкой и вылизывал одного из котят – рыжего, самого маленького. Вылизывал методично, тщательно, с той серьёзностью, с которой обычно вылизывал собственный хвост.
– Вот тебе и «толку от кота нет», – фыркнула Валентина Ильинична, хотя никто такого не говорил. – Он их караулил! Всю ночь! Тебе сигнал подавал, дурёха!
Марина хотела обидеться на «дурёху», но не стала. Потому что Валентина Ильинична была абсолютно права.
Часть пятая. Забота
Первое, что сделала Марина, – позвонила Ленке. Ленка была тем человеком, которому Марина звонила по любому поводу: от «я развожусь» до «у меня суп убежал». Ленка – ветеринар по образованию, хотя работала бухгалтером, потому что, как она объяснила, «лечить животных – это призвание, а считать деньги – это зарплата, и одно с другим, к сожалению, не совпадает».
– Котята? – переспросила Ленка. – Слепые? Четверо?
– Четверо, – подтвердила Марина, рассматривая содержимое коробки. Котята спали, сбившись в тёплый живой клубок. Тихон лежал рядом, как телохранитель, и щурился.
– Так. Слушай внимательно. Им нужно тепло, еда и чистота. Грелку – бутылку с тёплой водой, обернуть полотенцем, положить рядом. Кормить – смесь для котят, есть специальная, продаётся в ветаптеке. Или козье молоко. Каждые три часа, из пипетки или шприца без иглы. Каждые три часа, Мариша, ты поняла? Как новорождённых детей.
– Каждые три часа?!
– Добро пожаловать в материнство, – хмыкнула Ленка.
– Лен, у меня работа, у меня…
– У тебя четверо котят, которые без тебя умрут, – перебила Ленка. – Мать, видимо, бросила или с ней что-то случилось. Так что ты теперь мама. Поздравляю. У вас три мальчика и девочка. Ну, или наоборот, я ж по телефону не вижу.
Марина положила трубку и посмотрела на котят. Они были такие маленькие. Такие беспомощные. Такие… живые. Она чувствовала их дыхание – лёгкое, щекотное, как дуновение ветра, – и что-то внутри неё, что-то, что последние полгода было сжато в тугой узел, вдруг начало медленно распускаться.
– Ладно, – сказала она. – Ладно, малыши.
Так началась новая жизнь Марины Сергеевны Тополевой. Жизнь, в которой будильник звонил каждые три часа, в которой вся кухня была заставлена бутылочками и шприцами, в которой рабочий костюм пах молоком, а под ногтями вечно забивалась шерсть.
Первое кормление – в полночь. Марина вставала, шлёпала босыми ногами на кухню, грела молоко, проверяла температуру на запястье – точно так, как показывала Ленка по видеосвязи, – набирала в шприц и шла к коробке. Тихон уже ждал: сидел рядом, навострив уши, и смотрел на Марину с выражением строгой медсестры, которая проверяет, не забыла ли нянечка процедуру.
Кормить слепых котят – это отдельное искусство. Рыжик хватал шприц сразу, жадно, захлёбываясь, и молоко текло у него по подбородку. Персик ел степенно, с паузами, будто размышлял о вкусе. Дымок крутил головой и капризничал – приходилось пристраивать шприц сбоку, под углом. А Звёздочка – Звёздочка просто орал, пока очередь не дойдёт до него, и орал так, что Валентина Ильинична снизу стучала в стенку.
Второе кормление – в три часа ночи. Самое тяжёлое. Тело отказывалось просыпаться, глаза не открывались, руки действовали на автопилоте. Но стоило взять в руки котёнка – тёплого, живого, размером с ладонь, – и сон отступал, будто ему становилось стыдно.
Третье – в шесть утра. Потом – душ, кофе, одеться, накормить Тихона, проверить грелку, бежать на работу. По дороге – звонок Валентине Ильиничне: «Загляните через час, пожалуйста». Валентина Ильинична заглядывала. И оставалась, чтобы покормить.
Марина ходила на работу с красными глазами – но теперь уже не от бессонницы, вернее, не только от бессонницы. Потому что, когда ты в четыре утра кормишь из пипетки слепого котёнка, и он тычется тёплым носом тебе в палец, ища молоко, – красные глаза уже не кажутся такой уж большой ценой.
Тихон стал её напарником. Он лежал рядом с коробкой днём и ночью, вылизывал котят, грел их своим боком. Когда Марины не было дома – а она убегала на работу, оставляя котят с грелкой и молитвой, – Тихон брал командование на себя. Он даже стал есть меньше – как будто понимал, что сейчас не до капризов, сейчас – дело.
– Ты прямо отец-герой, – сказала ему Марина однажды.
Тихон посмотрел на неё с укоризной и отвернулся. Он не любил, когда над ним шутили.
Валентина Ильинична стала заходить просто так – и оставалась на полтора часа. Она приносила то пирожки, то банку козьего молока от какой-то своей знакомой, то старые полотенца для подстилки.
– У нас в деревне, – рассказывала она, сидя на кухне Марины и наблюдая за кормлением, – кошек всегда уважали. Бабушка моя говорила: кошка в доме – ангел под крышей. Выгонишь кошку – счастье уйдёт.
– А если четыре кошки? – спросила Марина, пытаясь попасть пипеткой в крошечный рот чёрного котёнка, который крутил головой, как пропеллер.
– Четыре ангела, – серьёзно ответила Валентина Ильинична. – Четырежды счастье.
Часть шестая. Глаза
На двенадцатый день котята открыли глаза.
Марина пришла с работы – уставшая, злая, потому что шеф опять устроил разнос за какой-то отчёт, который был написан правильно, но «не в том формате», – открыла дверь и увидела.
Рыжий котёнок – тот, самый маленький, которого Тихон вылизывал первым, – сидел в коробке и смотрел на неё. Глаза были мутноватые, голубые, ещё не до конца сфокусированные – но они смотрели. Впервые в жизни этот крошечный комок шерсти и пуха видел мир. И первым, что он увидел, была Марина.
Она села на пол рядом с коробкой и заплакала.
Не от горя – от чего-то другого, чему она не могла подобрать название. От нежности, может быть. От ощущения, что вот этот котёнок – слепой, голодный, брошенный матерью – открыл глаза и увидел её. И что она – та, кого он увидел первым. И что это важно. Почему-то безумно, необъяснимо важно.
К двум неделям котята уже ползали по коробке, тыкаясь друг в друга и пища тоненькими голосами. К трём – начали выбираться наружу, расползаясь по квартире, как маленькая армия захватчиков. Тихон ходил за ними, как пастух за стадом, – подталкивал носом, возвращал на место, вылизывал.
Марина дала им имена. Рыжего – самого маленького и самого отчаянного – назвала Рыжик. Второго рыжего, покрупнее и поспокойнее – Персик. Серого – Дымок. А чёрного, с белым пятном на груди, похожим на звезду, – Звёздочка. Потом выяснилось, что Звёздочка – мальчик, но имя менять не стали: он уже откликался, а характер у него был абсолютно звёздный – капризный, требовательный и обаятельный до невозможности.
Квартира преобразилась. Маринина однушка с обоями в цветочек и линолеумом-«под паркет» стала напоминать ясли – повсюду лежали тряпочки, стояли мисочки, шуршали игрушки. Из скучного транзитного пункта, куда Марина приходила только переночевать, квартира превратилась в место, куда хотелось возвращаться. Потому что там ждали. Пять пар глаз смотрели на неё, когда она открывала дверь, и в этом взгляде было всё: и радость, и голод, и доверие.
Особенно доверие.
Часть седьмая. Люди
Котята изменили не только квартиру – они изменили мир вокруг Марины. Как будто кто-то тронул одну струну, а зазвучал целый оркестр.
Первым зазвучал Петрович. Тот самый Петрович, который двигал диван и ронял односложные слова, как камни в колодец. Он стал заходить «проведать мелких», как он выражался, и оказалось, что этот огромный молчаливый человек – прирождённый кошатник.
Он садился на пол, брал котят на свои лопатообразные ладони, и они засыпали у него в руках за минуту.
– У меня в детстве семь кошек было, – признался он однажды, и Валентина Ильинична, стоявшая рядом, открыла рот от изумления.
– Петрович! Ты мне про это двадцать лет не рассказывал!
– Ты не спрашивала, – пожал плечами Петрович.
Потом пришла Зоя с пятого этажа – молодая мама с двухлетним Мишуткой, который при виде котят издал такой визг, что Тихон спрятался за диван и полчаса не вылезал. Зоя приходила каждый вечер – «Мишутке полезно учиться быть нежным с животными», говорила она, но Марина видела: Зое самой было нужно.
Нужно сесть на чужой кухне с чашкой чая, нужно погладить котёнка, нужно поговорить – не о подгузниках и прикорме, а просто так, ни о чём.
Потом пришёл Аркадий Семёнович с первого этажа – пенсионер, бывший учитель математики, с бородкой клинышком и очками на кончике носа. Он принёс котятам игрушку – мячик на верёвочке, самодельный, из старого теннисного мяча, – и просидел у Марины два часа, рассказывая, как в шестьдесят пятом году его кот Пифагор ловил мышей в школьной столовой и был настолько уважаем, что ему выделили собственный стул в учительской.
Марина слушала и поражалась. Она жила в этом доме уже три недели и не знала ни одного соседа. Здоровалась в лифте – вежливо, пусто, как здороваются в очереди, – и шла дальше. А теперь вдруг оказалось, что за этими закрытыми дверями живут люди – настоящие, живые, со своими историями, с кошками в прошлом и собаками в настоящем.
Всё из-за четырёх котят под диваном.
Ленка, когда приехала на выходных и увидела всё это – Марину с пипеткой, Тихона с котятами, Валентину Ильиничну с пирожками, Петровича с котёнком на плече, Аркадия Семёновича с математическими задачами про кошек, – села на стул и сказала:
– Мариша, ты, кажется, нашла свою деревню.
– Какую деревню? – не поняла Марина.
– Свою. Ту, где тебя знают. Не обязательно деревня – это может быть и подъезд. Главное – чтоб были люди, которым ты не безразлична.
Марина хотела возразить – что-нибудь лёгкое, ироничное, как она привыкла, – но не стала. Потому что Ленка была права. Конечно, была права. Ленка всегда была права – и это бесило, но сейчас, в этот момент, бесить перестало. Стало тепло.
Часть восьмая. Дом
Прошёл месяц. Котята выросли – не то, чтобы сильно, но из слепых беспомощных комочков превратились в наглых, шустрых, невыносимо обаятельных зверей, которые лезли везде, роняли всё и жрали – Марина уже перешла с пипетки на мисочки – с аппетитом, от которого ахнул бы любой диетолог.
Вопрос «куда их девать» висел в воздухе, как осенний туман – все видели, но никто не хотел произносить вслух. Марина понимала: оставить четверых котят плюс Тихон в однокомнатной квартире – это не жизнь, это цирк. Хороший, добрый цирк, но цирк.
Первым решился Петрович.
– Валь, – сказал он жене за ужином, и Валентина Ильинична потом пересказывала эту сцену Марине с таким драматизмом, будто описывала историческое событие. – Валь, я хочу котёнка.
Валентина Ильинична уронила ложку.
– Ты?! Ты, который тридцать лет говорил: «Никаких животных в доме, от них шерсть и антисанитария»?!
– Хочу, – повторил Петрович и замолчал. Он был человеком немногословным, и «хочу», сказанное дважды, по его меркам было равнозначно часовой речи.
Они взяли Персика. Рыжего, крупного, спокойного – в точности как Петрович. Валентина Ильинична ворчала ровно три дня, а потом Марина застала её в подъезде – Валентина Ильинична разговаривала по телефону с сестрой в Саратове и говорила: «А мой-то, Персик, представляешь, вчера на шкаф залез!» – с такой гордостью, будто Персик защитил докторскую.
Зоя забрала Дымка. Мишутка, который к этому времени научился говорить «кися», был в экстазе. Дымок, серый и терпеливый, позволял себя тискать, дёргать за хвост и катать в игрушечном грузовике – и ни разу не поцарапал. Зоя говорила, что у Мишутки с появлением котёнка стало меньше капризов и больше слов: «кися кусать», «кися сыпать», «кися моя».
Аркадий Семёнович, который сначала отнекивался – «стар я для этого, голубушка, стар» – забрал Звёздочку. Чёрного, с белой звездой на груди и характером маленького Наполеона. Через неделю Аркадий Семёнович принёс Марине фотографию: Звёздочка сидел на стопке книг – именно на стопке, не рядом, – и смотрел в камеру с тем выражением, которое бывает только у котов и профессоров: «Я знаю то, чего вы не знаете».
– Я назвал его Евклид, – сообщил Аркадий Семёнович. – Звёздочка – это несерьёзно. А Евклид – это учёный.
Марина не стала спорить. Евклид так Евклид.
Остался Рыжик. Самый маленький, самый отчаянный, самый… Маринин. Она знала это с первого дня – с того момента, когда он открыл глаза и посмотрел на неё. Он остался.
Тихон принял это решение с достоинством. Он обнюхал Рыжика, лизнул его в ухо – один раз, коротко, как ставят печать на документе, – и ушёл на свой подлокотник. Дело сделано. Вахта окончена.
В тот вечер Марина сидела на кухне и пила чай. За окном темнело – рано, по-осеннему, с той красивой грустью, которая бывает только в октябре, когда лето ушло окончательно, а зима ещё не решилась прийти. Рыжик спал у неё на коленях, свернувшись в рыжий клубок. Тихон лежал на подлокотнике – спокойный, умиротворённый, как человек, который сделал всё, что должен был.
Зазвонил телефон. Ленка.
– Ну как ты? – спросила подруга.
– Хорошо, – сказала Марина. И подумала, что впервые за полгода говорит это слово и не врёт. – Правда хорошо.
– А кот спит?
Марина посмотрела на Тихона. Кот лежал на своём подлокотнике, закрыв глаза. Лапы были поджаты, усы расслаблены, и на морде его было выражение абсолютного, безоговорочного покоя.
– Спит, – сказала Марина. – Наконец-то спит.
Эпилог
Прошёл год. Марина всё ещё жила в однушке с обоями в цветочек, но обои уже были другие – она сама поклеила, светлые, с тонкими полосками, и квартира посвежела, как человек после отпуска. Диван стоял на месте. На левом подлокотнике спал Тихон, на правом – Рыжик, и между ними лежала Марина, вытянув ноги, и читала книгу.
Она сменила работу. Ушла из строительной фирмы – без скандала, тихо, как уходит вода из лужи. Написала заявление, отнесла шефу, а шеф – тот самый, который спрашивал «как дела» и не слушал ответа – посмотрел на неё поверх очков и сказал: «Жаль. Ты хорошо работала». Марина удивилась – она не думала, что он замечал. Но промолчала, пожала руку и ушла.
Устроилась администратором в ветеринарную клинику – маленькую, на две смотровых, с молоденькой докторшей Олей и старым фельдшером Игнатьичем. Зарплата была меньше, но Марина приходила домой не с головной болью, а с историями: про таксу, которая съела носок, про попугая, который ругался матом, про бульдога, который боялся пылесоса.
Валентина Ильинична и Петрович стали чем-то вроде семьи. Они ужинали вместе по воскресеньям – у Валентины Ильиничны, которая готовила так, что соседи с первого этажа поднимали глаза к потолку и вздыхали. Персик к тому времени вырос в огромного рыжего котяру и правил квартирой Петровичей с непоколебимой уверенностью в собственном превосходстве.
Зоя с Мишуткой заходили иногда. Мишутке было уже три. Их Дымок был котом с буддийским терпением – что, впрочем, не мешало ему ночами носиться по квартире, как угорелый, и ронять всё, что можно уронить.
Аркадий Семёнович заглядывал изредка – «на чай и на интеллектуальную беседу». Евклид, он же Звёздочка, к тому времени освоил все книжные полки, разодрал том Канта и научился открывать холодильник. Аркадий Семёнович гордился им так, как не гордился ни одним учеником за сорок лет педагогической карьеры.
Олег – бывший муж – позвонил однажды. Спросил, как дела, как кот. Марина ответила коротко, вежливо, без злости – злость ушла давно.
– У тебя голос другой, – удивился Олег.
– Знаю, – сказала Марина. – Спокойной ночи, Олег.
Она положила трубку, посмотрела на спящих котов и улыбнулась. За окном шёл снег – первый, настоящий, тот, что ложится на город, как белое одеяло, и делает всё – крыши, машины, покосившуюся горку на детской площадке – красивым.
