— Мама, мы тут подумали… — начал Сергей и замолчал.
Галина Петровна стояла в дверях своей прихожей и смотрела на сына. Потом перевела взгляд на Лену. Лена уже протиснулась мимо неё в коридор, не разуваясь, и теперь стояла с какой-то жёлтой рулеткой в руке, оглядывала стены.
— Проходите, — сказала Галина Петровна.
Это было лишнее. Они уже прошли.
Лена щёлкнула рулеткой, вытянула металлическую ленту вдоль стены прихожей и наклонила голову, разглядывая цифры. Живот у неё был уже заметный, округлый под серым свитером. Она двигалась осторожно, но без той мягкости, которая иногда появляется у беременных женщин. Двигалась как человек, который пришёл по делу.
— Два сорок, — сказала она себе под нос. — Маловато.
— Чего маловато? — спросила Галина Петровна.
— Прихожей. — Лена выпрямилась. — У нас коляска будет, плюс верхняя одежда на три человека, обувь. Тут не развернуться.
Галина Петровна посмотрела на Сергея. Сергей смотрел куда-то на вешалку, где висели её пальто и шарф.
— Сережа, — сказала она, — вы позвонить не могли?
— Мы были в районе, — ответил он. — Думали, ты дома.
— Я дома. Я всегда в субботу дома. Раздевайтесь, поставлю чайник.
Лена не стала раздеваться. Она сунула рулетку в сумку и пошла по коридору в комнату. Галина Петровна слышала, как скрипнул паркет под её сапогами, и подумала, что паркет этот она мыла вчера вечером.
На кухне она включила чайник и достала три чашки. Руки делали привычное, пока голова ещё не успела осмыслить, что именно происходит. Рулетка. Невестка с рулеткой в её прихожей в субботу утром, без звонка, без предупреждения.
Из комнаты донёсся голос Лены:
— Серёж, иди сюда. Смотри, тут окно на север? Это минус.
Галина Петровна поставила чашки на поднос и вышла в комнату.
Лена стояла у окна, смотрела во двор. Потом обернулась к батарее и слегка пнула её носком сапога.
— Чугун? — спросила она.
— Да, — ответила Галина Петровна. — Ещё советские. Греют хорошо.
— Греют. — Лена поморщилась. — Зато ржавые снаружи и менять их будет стоить как крыло самолёта. — Она снова достала рулетку и приставила к подоконнику. — Комната какая площадь?
— Восемнадцать метров.
— Восемнадцать. — Лена кивнула, как будто это подтвердило что-то неприятное. Потом посмотрела на обои. Обои были старые, Галина Петровна клеила их лет двенадцать назад. Светлые, в мелкий цветочек, немного выцветшие у окна. — Это как вообще называется?
— Что именно? — спросила Галина Петровна.
— Ну вот это. — Лена обвела рукой стены. — Цветочки. Это откуда, из девяностых?
— Из двухтысячных. Мне нравится.
— Ну да, — сказала Лена без всякого выражения.
Сергей стоял в дверях комнаты и молчал. Он смотрел то на мать, то на жену, и в его лице было что-то такое, от чего у Галины Петровны слегка сжалось что-то под рёбрами. Не боль. Что-то вроде предчувствия.
— Садитесь, — сказала она. — Я принесу чай.
На кухне она налила кипяток в чашки, положила пакетики. Ложечки звякнули о фарфор в тишине, и этот звук был непропорционально громким. Она остановилась на секунду, держа ложечку над чашкой. Потом положила её на блюдце и взяла поднос.
Лена сидела на диване, не сняв куртку. Сергей устроился на краешке кресла, ссутулившись, сцепив руки между колен. Галина Петровна поставила поднос на журнальный столик.
— Берите. С сахаром?
— Нет, — сказала Лена. — Галина Петровна, мы не за чаем.
— Я понимаю, — ответила Галина Петровна и села на стул у окна, взяв свою чашку. — Слушаю.
Лена посмотрела на мужа. Сергей чуть заметно повёл плечом, будто не он был инициатором этого разговора, будто его сюда занесло случайно.
— Ладно, — сказала Лена и развернулась к свекрови. — Тогда я скажу. Нам нужна квартира. Нормальная квартира, не съёмная нора с хозяйкой, которая заходит проверять счётчики. Я на шестом месяце, в октябре рожаю, и я не собираюсь привозить ребёнка в съёмное жильё.
— Понятно, — сказала Галина Петровна.
— Мы взяли ипотеку в банке. Ну, пытались взять. — Лена помолчала. — На трёшку в «Солнечном» дают, там сейчас нормальные цены, рядом школа, садик, парк. Нам не хватает первоначального взноса.
— Сколько не хватает?
— Всего. У нас ничего нет. — Лена сказала это без смущения, просто как факт. — Но это решаемо. Вот эту квартиру можно продать, вырученное пустить в первоначальный взнос, и тогда ипотека выходит нормальная, посильная.
Галина Петровна подождала. В комнате было тихо. За окном во дворе кто-то хлопнул дверью машины.
— И где же я буду жить? — спросила она наконец.
— С нами, — сказала Лена. — Трёшка большая, сто два метра. Там две нормальные комнаты и маленькая. Маленькую — вам. Детская будет наша с Серёжей. Нет, подождите. — Она подняла руку, хотя Галина Петровна не перебивала. — Там всё продумано. Квартира оформляется на нас, потому что банки пенсионерам ипотеку на двадцать лет не дают. Это не обсуждается, это просто технически так работает. Вы будете скидываться на коммуналку и на продукты, как все. Ну и помогать с ребёнком, естественно. Вам же будет чем заняться, не скучать.
Галина Петровна поставила чашку на блюдце. Аккуратно, без стука.
— Не скучать, — повторила она.
— Ну да. Вы же одна, что вы тут делаете? Сидите, телевизор смотрите.
— Серёжа, — сказала Галина Петровна, не поворачиваясь к сыну, — ты тоже так считаешь?
Сергей поднял голову.
— Мам, ну… это разумно ведь. Лена права, что нам жильё нужно. И тебе одной здесь…
— Что мне одной здесь?
Он не ответил.
Лена чуть наклонилась вперёд:
— Галина Петровна, давайте без обид. Это деловой разговор. Мы вас не бросаем, мы предлагаем жить вместе, под присмотром, всё нормально. Ребёнок будет рядом, внук ваш, или внучка. Это же хорошо.
— Деловой разговор, — сказала Галина Петровна. — Хорошо. Тогда у меня деловой вопрос. На каком основании вы предполагаете, что я должна продать свою квартиру?
Лена откинулась на спинку дивана и скрестила руки.
— На том основании, что когда умерла бабушка Серёжи, вы продали её квартиру и все деньги себе взяли. Двушка в центре, приличные деньги. Серёжа ни копейки не получил, а вы вот эту однушку купили. На бабушкины деньги.
В комнате стало совсем тихо.
Галина Петровна посмотрела на сына. Сергей смотрел в пол.
— Серёжа, — сказала она, — это ты ей рассказал?
Молчание.
— Серёжа.
— Ну… мама, ты же понимаешь, что так нечестно было. — Голос у него был тихий, неуверенный, как у мальчика, которого поймали за чем-то нехорошим, но который всё равно пытается отстоять свою правоту. — Наследство — оно и моё тоже было.
Галина Петровна поставила чашку на поднос и очень тщательно выровняла её по центру блюдца.
— Понятно, — сказала она. — Значит, семейные тайны у нас теперь так хранятся.
— Какие тайны, — встряла Лена, — я жена, я имею право знать, на каком основании мы живём в съёмной квартире, пока свекровь в своей однушке одна сидит. Это нормальный вопрос.
— Нормальный вопрос, — согласилась Галина Петровна. — Хотите правды?
— Хотим, — сказала Лена.
— Хорошо.
Галина Петровна встала, вышла в прихожую. Там, в нижнем ящике маленькой тумбочки, лежала папка с документами. Она хранила там всё: договора, квитанции, старые бумаги. Пальцы сразу нашли нужное место, как находят то, что хранится давно. Она взяла несколько листов, вернулась в комнату и положила их на журнальный столик рядом с подносом.
— Вот договор купли-продажи маминой квартиры. Двушка в центре, проданная в две тысячи восьмом году. Сумма указана. Вот выписка со счёта. Вот платёжное поручение.
Лена взяла верхний лист, посмотрела.
— И что?
— Читайте внимательно. Вот эта сумма — получатель.
Лена прищурилась. Потом её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть, но Галина Петровна заметила.
— Это… это Серёжин счёт?
— Его. Мы разделили сумму ровно пополам. Его половина — чуть больше двух миллионов рублей — была переведена ему на счёт в течение недели после сделки. Я взяла кредит в банке, добавила к своей половине и купила эту квартиру. Вот кредитный договор, вот закрытая справка. Я выплачивала восемь лет.
Лена медленно положила бумагу на стол.
В комнате опять стало тихо. Другая тишина, уже не просто пауза между репликами.
Лена повернулась к мужу.
Сергей не поднимал головы. Он смотрел на свои руки.
— Серёж, — сказала Лена, и в голосе у неё было что-то новое. Не требовательность. Что-то твёрдое и одновременно растерянное. — Серёж, смотри на меня.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. У него было лицо человека, который давно знал, что этот момент придёт, и всё равно не приготовился.
— Два миллиона, — сказала Лена. — Где два миллиона?
— Лен…
— Где. Два. Миллиона.
— Я… там была возможность. Хорошая возможность, я думал, что получится. Рустам говорил, что это надёжно, что люди уже вложились и всё работает. Крипта тогда росла, все вкладывали.
— Что? — Лена, кажется, не сразу поняла. — Подожди. Ты вложил два миллиона в крипту?
— Это был серьёзный проект. Рустам лично…
— Рустам! — Лена засмеялась, но это был не смех. — Рустам, твой великий приятель, который в прошлом году просил у тебя в долг на новый телефон. Вот этот Рустам?
— Лена, это было давно, это было ещё до…
— До чего до чего?! — Она уже не контролировала голос. — До нас? Мы познакомились в две тысячи семнадцатом! Когда это было?
— В шестнадцатом. Ещё до свадьбы.
— В шестнадцатом. — Лена встала. Живот мешал ей двигаться резко, но она встала и отошла к окну, спиной к нему. — Ты получил два миллиона рублей. Ты их потерял. И ты мне ни слова не сказал. Семь лет. Семь лет ты мне говорил, что мать тебя обобрала.
— Я не говорил, что обобрала…
— Ты говорил, что она продала квартиру и денег тебе не дала! Именно это ты мне говорил! Именно поэтому мы сюда пришли! — Она ткнула пальцем в сторону журнального столика с бумагами. — Именно поэтому я сидела и мерила тут рулеткой, как дура.
Сергей встал тоже.
— Лена, у нас сейчас не время для этого, у тебя срок, тебе нельзя нервничать…
— Не говори мне, что мне можно и что нельзя. — Она уже взяла свою сумку. — Семь лет, Серёжа. Семь лет ты врал. Квартирный вопрос, говоришь? Жильё нужно? А где жильё было в шестнадцатом году? Где два миллиона? Мы бы уже ипотеку почти закрыли.
— Лена, прошу тебя, давай не здесь…
— А где? Дома? В нашей съёмной квартире, которую ты семь лет не мог купить, потому что деньги спустил? — Она застегнула сумку. — Я пошла.
— Куда ты пошла?
— К маме. — Она уже шла к двери. В прихожей она остановилась, надела сапоги, не глядя в зеркало. — Когда захочешь поговорить по-человечески, позвонишь. Если захочешь.
Хлопнула дверь.
Сергей остался стоять посреди комнаты. Галина Петровна сидела на своём стуле у окна. Некоторое время они молчали.
За окном внизу хлопнула дверь подъезда. Потом ещё раз.
Сергей медленно повернулся к матери. В его лице было такое смешение всего — растерянности, злости, стыда — что смотреть на него было непросто.
— Зачем ты это сделала? — спросил он.
— Что именно?
— Показала документы. Сейчас. Именно сейчас.
— А когда надо было?
— Можно было поговорить со мной. Наедине. Предупредить. — Он прошёлся по комнате. — Она беременная. Ей нельзя вот так, у неё стресс…
— Серёжа, — сказала Галина Петровна, — сядь.
— Я не хочу сидеть.
— Хорошо. Стой. — Она посмотрела на него. — Ты хочешь сказать, что это я сейчас разрушила вашу семью?
— Не надо было…
— Не надо было чего? — Голос у неё оставался ровным, без повышения, без дрожания. Просто ровным, как поверхность воды перед тем, как в неё что-то упадёт. — Не надо было говорить правду? Твоя жена пришла в мою квартиру с рулеткой, объявила, что забирает у меня жильё, назвала меня человеком, который украл наследство у собственного сына. На основании твоей лжи. Ты хотел, чтобы я молчала?
Сергей молчал.
— Ты врал ей семь лет. Ты выставил меня виноватой, чтобы не признаваться в собственной ошибке. И ты сейчас говоришь мне, что это я разрушила семью?
— Мама, ты не понимаешь, как это всё… — Он остановился, потёр лицо рукой. — Я не мог ей сказать. Сначала не мог, потом уже всё зашло так далеко. Она бы ушла.
— Она и так ушла.
Он опустил руки.
— Я знаю.
— Ложь в семье — это не страховка, Серёжа. Это отложенный счёт. Ты платишь в любом случае, просто позже и с процентами.
— Не надо мне объяснять.
— Не буду. — Галина Петровна встала, взяла поднос с чашками. — Отдай мне ключи.
— Что?
— Ключи от квартиры. У тебя есть дубликат, я давала на случай, если мне плохо станет. Отдай.
Сергей уставился на неё.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мама. Я твой сын.
— Да. — Она не отводила взгляда. — И я это помню. Отдай ключи.
Медленно, как человек, который не верит, что это происходит, Сергей достал из кармана связку ключей. Отцепил один, позвонистый, с синей пластмассовой головкой. Положил на столик рядом с документами.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Ты потом поймёшь, что…
— Может быть. — Она взяла поднос. — Уходи, Серёжа. Дверь захлопнется сама.
Он постоял ещё несколько секунд. Потом молча вышел в прихожую. Она слышала, как он там возится с ботинками. Слышала, как открылась и закрылась дверь. Не хлопнула, как у Лены. Просто закрылась.
Галина Петровна отнесла поднос на кухню, поставила чашки в раковину. Три чашки, и ни одной не выпитой до конца. Она пустила воду, потом выключила её, потому что мыть сейчас не хотелось.
Она вернулась в комнату, подняла с пола рулетку. Лена бросила её, когда вставала. Лента была немного выдвинута, и цифры показывали что-то около метра. Галина Петровна нажала кнопку, лента со щелчком убралась обратно. Она положила рулетку на подоконник. Потом подумала и убрала в шкаф. Потом снова вынула и положила на полку в прихожей. Пусть лежит, Сергей заберёт. Или не заберёт.
Она подошла к окну. Во дворе было пусто. Серое октябрьское небо, голые уже почти ветки клёна, скамейка у детской площадки. Ни Лены, ни Сергея видно не было. Ушли в разные стороны, наверное.
Она думала о том, что Лена сейчас едет к своей маме. Или уже едет. И там будет плакать, и рассказывать, и её мама будет обнимать её и говорить, что всё образуется. А Лена будет качать головой и не верить. Или верить. Галина Петровна не знала эту женщину, Ленину маму, они виделись один раз, на свадьбе, пять лет назад.
Она думала о внуке или внучке. Ребёнок родится в октябре. Ребёнок уже есть, он уже вот, шесть месяцев, он уже существует и ничего ещё не знает о том, что происходит с его родителями.
Об этом было думать труднее всего.
Она отошла от окна.
На журнальном столике лежали документы. Она собрала их аккуратно, выровняла края, сложила в папку. Папка легла обратно в тумбочку в прихожей. Синий ключ с пластмассовой головкой она взяла в руку, покрутила. Положила в ящик к остальным ключам. Много лет назад она думала, что этот ключ нужен на случай, если ей станет плохо. Теперь он лежал просто в ящике.
Она вернулась на кухню. Включила чайник снова. Пока он грелся, стояла и смотрела на кафельную стену. Там были старые плитки, она их тоже любила, квадратные, белые с синей каёмкой.
Отношения с родственниками — это всегда что-то, о чём нельзя договориться заранее. Нельзя заключить договор, нельзя прописать условия. Ты просто живёшь и смотришь, кем они оказались и кем оказался ты сам. Иногда это хорошие открытия. Иногда нет.
Чайник щёлкнул.
Она насыпала заварку в маленький заварочный чайник, которым пользовалась только когда пила одна. Когда приходили гости, доставала пакетики. Но сейчас гостей не было. Были налила кипяток. Накрыла чайник крышкой.
Потом сняла фартук, который машинально надела, когда пошла на кухню, и повесила его на крючок. Вернулась в комнату. Открыла форточку. В комнату вошёл воздух, холодный и сырой, с запахом мокрых листьев.
Она думала о Сергее. Не о том, что он сказал сегодня, и не о том, что он говорил Лене семь лет. Она думала о том, каким он был в шестнадцать лет, как приходил домой со школы и рассказывал ей что-то про учителя физики, который не ставит оценки выше четырёх, как бы ты ни ответил. Она тогда сказала: значит, он сам боится, что кто-то окажется лучше его. Сергей тогда засмеялся и сказал: мам, ты всё-таки умная. Она тогда тоже засмеялась.
Это было давно.
Она не знала, плохо это или хорошо, что она показала документы. Она знала только, что она не могла этого не сделать. Потребительское отношение к пожилым людям, к матерям, которые вроде бы уже своё отжили и теперь должны быть удобными — это она не была готова терпеть. Не потому что гордая. Просто потому что это было неправдой. Она не должна была молчать о неправде.
Закрыла форточку.
Прошла дни. Потом ещё несколько дней. Она ходила в магазин, готовила, читала. По утрам делала зарядку, как делала её уже лет двадцать пять. Смотрела на телефон иногда. Не звонила. Он тоже не звонил.
Один раз позвонила Лена.
Это случилось через четыре дня. Галина Петровна взяла трубку после второго гудка.
— Галина Петровна, — сказала Лена. Голос у неё был другой, не такой, как в субботу. Тише и как-то плоский, усталый. — Я хочу извиниться за своё поведение.
— Хорошо, — сказала Галина Петровна.
— Я не знала. Про деньги. Я правда думала, что так и было. Серёжа мне говорил. Я ему верила.
— Я понимаю.
— Это не значит, что я не должна была проверить. Я должна была. — Пауза. — Мне очень стыдно за рулетку. Я понимаю, что это было… что я зря так.
Галина Петровна подождала немного.
— Лена, как вы себя чувствуете?
— Нормально. Давление чуть поднялось, врач сказала, что ничего критичного. — Снова пауза. — Серёжа у родителей своих, у друга вашего, как его. У Виктора Николаевича.
— Он там часто в детстве ночевал. Они живут через две остановки.
— Да, он говорил. — Лена помолчала. — Я не знаю, что дальше будет. Я не знаю, как это можно… как после такого дальше.
— Я тоже не знаю, — сказала Галина Петровна честно.
— Он говорит, что боялся. Что в начале думал, вернёт, что выйдет заработать. Потом всё глубже завязло. — Лена говорила ровно, как человек, который пересказывает то, что уже осмыслил, уже отплакал и теперь укладывает в слова. — Вы на меня злитесь?
— Нет.
— Я бы злилась.
— Наверное. Но не сейчас. — Галина Петровна подошла к окну. — Лена, вы сейчас не одна?
— С мамой. Она приехала.
— Хорошо. Это хорошо.
— Галина Петровна…
— Да.
— Вы правда не знаете, как будет дальше? Или знаете, но не хотите говорить?
Галина Петровна смотрела в окно на двор, на клён, у которого осталось уже совсем мало листьев.
— Правда не знаю, — сказала она. — Это ваша жизнь. Вы сами решите.
Лена попрощалась и отключилась.
Галина Петровна держала телефон в руке ещё несколько минут. Потом положила на стол.
Ложь в семье живёт иногда очень долго, потому что её удобно держать. Как старую мебель, которую жалко выбрасывать: вроде уже некрасиво, уже не нужно, но стоит в углу и никто её не трогает. Пока кто-нибудь не начнёт убираться по-настоящему.
Она подумала о том, что Сергею сейчас, наверное, очень плохо. Хуже, чем Лене. Лена злится на мужа, и в этом есть что-то ясное. Сергей злится сам на себя, а это совсем другое ощущение. Она знала это. Она сама так однажды чувствовала, давно, в другой истории, которую незачем сейчас вспоминать.
Воспитание взрослых детей — это странное занятие. Они уже взрослые, ты уже ничему не учишь их и не должна учить, но ты всё равно за них отвечаешь перед собой. Не перед людьми. Перед собой.
Она не звонила ему. Ждала.
Он позвонил через неделю. В пятницу вечером, около девяти.
— Мама.
— Да.
— Как ты?
— Хорошо. Ты как?
— Не очень. — Он помолчал. — Мы с Леной разговаривали. Долго разговаривали. Она… она не ушла совсем. Она у мамы, но не ушла совсем.
— Я знаю, она мне звонила.
— Я знаю, что она звонила. — Пауза. — Мам, я понимаю, что ты не должна мне ничего объяснять. И я не прошу прощения, потому что я не знаю, можно ли это вот так, просто словами. Я просто звоню.
— Хорошо.
— Ты не приглашаешь меня приехать.
— Нет.
— Понял. — Голос у него стал чуть тише. — Ты злишься?
— Нет, Серёжа. Я устала. Это другое.
— Понял, — повторил он. И больше ничего не говорил несколько секунд. — Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Я не оправдываю себя. Я знаю, что делал. Я трус. Я струсил тогда, и потом струсил ещё раз, и ещё. Каждый год, когда надо было сказать. Это правда.
Галина Петровна сидела на своём стуле у окна. В комнате был полумрак, она не включала свет.
— Я слышу тебя, — сказала она.
— Мама, я боюсь потерять Лену. И ребёнка. Я боюсь, что она не вернётся.
— Это страшно.
— Да.
— Серёжа, я не могу тебе помочь в этом. Это вы с ней.
— Я понимаю. — Он кашлянул. — Я просто хотел сказать тебе, что я понял про документы. Что ты не могла иначе. Я злился тогда, когда уходил. Злился на тебя. Это было несправедливо.
Галина Петровна помолчала.
— Ладно, — сказала она.
— Это не «ладно», мама.
— Я знаю. Просто пока у меня только «ладно». Дай мне время.
— Конечно. — Пауза. — Я позвоню?
— Позвони.
Они попрощались. Она ещё долго сидела в темноте, не включая свет. Потом встала, щёлкнула выключателем. Комната была своя, знакомая до каждого угла. Обои в цветочек, старые батареи, три фотографии на стенке над диваном. На одной из них Сергей лет пяти, в смешной полосатой шапке, смеётся. Она помнила этот день. Зоопарк, белые медведи, он кричал от восторга.
Семейные тайны всегда кажутся защитой. Пока не оказывается, что они защищают только того, кто их хранит, и разрушают всех остальных.
Но это она не сказала Сергею. Он и сам знает. Или узнает.
Прошло ещё несколько дней.
Субботним утром, через две недели после того визита, в дверь позвонили. Галина Петровна открыла: на пороге стояла Нина Ивановна с третьего этажа, соседка. Невысокая, в домашнем халате поверх куртки, с авоськой в руке. Она часто выходила вот так, не переодевшись, только накидывала куртку. Говорила, что в магазин и обратно, чего наряжаться.
— Галя, — сказала она, — у тебя всё хорошо?
— Хорошо, Нина, заходи.
— Не, я ненадолго, в магазин иду. — Нина Ивановна переступила с ноги на ногу. — Я тут видела на той неделе Серёжу твоего. Он у машины стоял, грузил что-то. Сумку большую. Думала, ты знаешь.
— Знаю, — сказала Галина Петровна.
— Куда он, переезжает куда или как?
— Не знаю точно. Разбираются у них.
— Ааа. — Нина Ивановна кивнула, не расспрашивая. Она была хорошая соседка, не лезла. — Ну и ладно. Ты если что, стучи, я всегда дома почти. Или звони.
— Спасибо, Нина.
— Ну и всё, я пошла. Ты хлеба не хочешь белого, мне всё равно два брать?
— Не надо, у меня есть.
— Ну и хорошо. Всё, пока.
Нина Ивановна ушла по лестнице вниз, звуки её шагов затихли. Галина Петровна ещё секунду постояла в открытой двери, потом закрыла её.
В квартире было тихо.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Пока он грелся, достала любимую чашку, синюю с белым крапом по ободку, поставила на блюдце. Взяла ложечку. Ложечка звякнула о фарфор, как всегда звякала.
Она стояла и смотрела на свои обои в цветочек, которые Лена назвала старушечьими. Они были выцветшие у окна и свежие в углах. Галина Петровна вдруг подумала, что могла бы их переклеить. Могла бы выбрать другие, современные. Она просто не хотела. Ей нравились эти. Светлые, с маленькими синими цветами, с зелёными стебельками. Когда она их клеила, было лето, и в окно дул тёплый ветер.
Потом она посмотрела на батареи. Ржавоватые снаружи, старые, чугунные. Грели они и правда хорошо. Особенно в феврале, когда мороз стоит неделями. Тогда на подоконнике у окна можно держать продукты, холодно, а батарея внизу такая горячая, что можно прогреть замёрзшие руки за несколько секунд.
Чайник щёлкнул.
Она налила кипяток, положила заварку, накрыла крышкой. Взяла чашку и пошла в комнату. Поставила её на журнальный столик. Открыла форточку. В октябрьском воздухе были листья и влага.
Одиночество в старости — это слова, которые придумали молодые люди, которые его боятся. Она не называла то, как живёт, одиночеством. Она называла это тишиной. Тишина бывает разная. Бывает пустая, бывает тяжёлая, бывает злая. А бывает просто тишина. Когда всё на своих местах, когда никто не меряет твою прихожую рулеткой, когда обои твои, и батареи твои, и ложечка звякает так, как она всегда звякала.
Она не знала, как будет дальше. Приедет Сергей или нет. Родится ребёнок, и она увидит его когда-нибудь, или нет. Вернётся Лена к мужу, или не вернётся. Правда и ложь в этой истории уже сказали своё слово, а что дальше будет с людьми — это не её решение.
Она взяла чашку, отпила глоток чаю. Чай был горячий, чуть крепковат, в самый раз.
За окном во дворе было пусто. Серое небо, голые ветки, скамейка. Один воробей прыгал по краю скамейки, смотрел вниз, будто что-то искал.
Галина Петровна поставила чашку на блюдце.
Квартира была её. Обои её, батареи её, тишина её.
В квартире было тепло, как всегда бывает по субботам, когда за окном октябрь, а батареи уже включили, и никуда не надо идти, и чай горячий, и всё на своих местах.
