— Паш, а твоя мама точно в субботу домой возвращается? Потому что я уже вторую неделю не могу найти половину вещей на своей кухне.
Павел оторвался от телефона и посмотрел на жену так, будто она опять начала разговор, который он заранее считал ненужным.
— Ань, ну потерпи ещё немного. У неё там сантехники всё никак не закончат. Что ты хочешь, чтобы она с раскопанной ванной жила?
— Я хочу, чтобы «три дня» хотя бы иногда означали три дня, а не неизвестно сколько.
— Мама не специально.
— Паша, она сегодня переложила все крупы из моих банок в какие-то свои пакеты. Вчера переставила посуду. Позавчера объясняла мне, что полотенца у нас висят неправильно. Ты правда не видишь проблемы?
— Я вижу, что ты цепляешься к мелочам.
Анна несколько секунд смотрела на мужа, потом махнула рукой. В тот вечер она ещё не знала, что через пару недель будет вспоминать именно эту фразу — «цепляешься к мелочам» — как начало конца их брака.
Квартира, в которой они жили, досталась Ане от бабушки ещё до свадьбы. Небольшая двухкомнатная, без дорогого ремонта, но своя. Бабушка умерла за два года до того, как Анна познакомилась с Павлом, и оставила жильё единственной внучке. Аня квартиру не продавала, хотя родители советовали подумать о чём-то поновее. Она постепенно делала ремонт, меняла мебель, откладывала на технику. Когда появился Паша, он сначала даже радовался, что у них не будет ипотеки.
— Знаешь, сколько сейчас люди банку отдают? — говорил он. — А мы можем спокойно жить и деньги тратить на себя.
Анна тогда не видела в этих словах ничего тревожного. Они поженились через полтора года, Павел переехал к ней, и первые пару лет жили вполне нормально. Он не пытался распоряжаться квартирой как хозяин, не говорил, что теперь всё общее до последнего табурета. Коммуналку платили вместе, крупные покупки обсуждали. Если что-то меняли в квартире, решение принимали вдвоём.
С Тамарой Викторовной тоже поначалу не было большой войны. Свекровь была женщиной деятельной, говорливой и совершенно уверенной, что любая семья живёт лучше, если её хотя бы иногда направить правильной рукой. Она могла прийти в гости и сразу заметить, что занавески надо бы повесить плотнее, на кухне не хватает хорошей сковородки, а Павел похудел и, значит, Аня плохо кормит мужа. Всё это раздражало, но не настолько, чтобы устраивать разборки.
Паша почти всегда отшучивался.
— Да маме лишь бы совет дать. Ты же знаешь её.
Аня знала. Поэтому многое пропускала мимо ушей.
Когда Тамара Викторовна позвонила и сказала, что у неё дома будут менять трубы, просьба звучала вполне разумно.
— Деточки, я буквально на три дня, — уверяла она. — Ну максимум на четыре. Там грязь, воду перекроют, всё расковыряют. Я не хочу мешаться рабочим. Я тихонько у вас поживу и уеду.
Анна не была в восторге, но возражать не стала.
— Три-четыре дня переживём, — сказала она мужу. — Только давай без растягивания на недели.
— Конечно. Да что там растягивать? Сделают трубы — мама уедет.
Тамара Викторовна приехала с небольшим чемоданом и двумя сумками. Уже это Анну удивило.
— Мам, ты точно на три дня? — засмеялся Павел, увидев багаж.
— А что такого? Я женщина, мне вещи нужны. Не в одной же кофте ходить.
В первый вечер всё было даже спокойно. Свекровь привезла пирог, помогла накрыть стол, много рассказывала про рабочих. На второй день она перемыла кухонные шкафчики, хотя её никто не просил. На третий переставила чашки и тарелки.
— Так удобнее, — объяснила она Анне. — Ты каждый раз тянешься через весь шкаф. Я сразу увидела, что у тебя всё нелогично стоит.
— Мне было удобно, — ответила Аня.
— Привыкнешь. Павлик с детства любит, когда чашки справа.
Аня после её ухода на кухню молча вернула часть посуды обратно. На следующий день Тамара Викторовна снова всё переставила.
Пятый день прошёл. Потом седьмой. Павел каждый вечер говорил одно и то же: рабочие задержались, плитку после труб ещё не поставили, сантехник обещал прийти завтра, потом не пришёл. Анна несколько раз предлагала свекрови вернуться домой хотя бы посмотреть, можно ли уже жить в квартире, но Тамара Викторовна каждый раз находила причину остаться.
— Да куда мне туда сейчас? Пыль одна.
— В ванной уже вода есть, — напомнила Аня.
— Вода есть, а порядка нет. Я лучше ещё пару дней здесь. Вам что, места жалко?
Фраза «вам что, места жалко?» появлялась всё чаще. С ней было удобно: любой вопрос сразу превращался в обвинение в бессердечии.
Анна стала замечать, что её собственная квартира перестаёт ощущаться своей. Свекровь вставала раньше всех, занимала кухню, включала радио. Потом начинала что-нибудь переставлять, протирать, сортировать. Если Аня вечером клала ключи в привычную миску у входа, утром они могли оказаться на полке. Крем из ванной переезжал в шкафчик. Кастрюли менялись местами. Однажды Тамара Викторовна даже убрала с холодильника магнит с фотографией Аниной бабушки.
— Он старый уже, некрасивый, — сказала она.
Анна тогда впервые по-настоящему разозлилась.
— Верните, пожалуйста, обратно.
— Да пожалуйста, чего ты сразу таким тоном?
— Потому что это моя вещь.
— Никто твою вещь не выбросил. Я просто подумала, что лучше будет без него.
Вечером Аня рассказала Паше.
— Ну и что? — спросил он. — Она же вернула.
— Паша, дело не в магните.
— А в чём?
— В том, что она уже решает, что у нас где будет стоять.
— Ань, она скоро уедет. Не раздувай.
«Скоро» растянулось ещё на неделю.
К середине месяца Тамара Викторовна перестала даже делать вид, что она гость. Она купила себе отдельную кружку и поставила её на самое удобное место. Начала складывать свои продукты на отдельную полку. Заявила, что балкон захламлён, и вынесла оттуда несколько коробок Аниных старых книг в коридор.
— Я их не выбрасывала, — сообщила она. — Просто надо разобрать. У вас там всё лежит мёртвым грузом.
— Там лежит то, что я хочу хранить, — резко ответила Анна.
— И что теперь, к каждой коробке разрешение спрашивать?
— Да. Если это моя коробка в моей квартире — да.
Тамара Викторовна тогда обиженно замолчала, а через час позвонила сыну. Анна услышала из комнаты только куски разговора: «я ей ничего плохого», «как чужая здесь», «вечно недовольна».
Павел вернулся вечером уже подготовленным.
— Ты зачем маму довела?
— Я?
— Она весь день переживает.
— Паша, твоя мама вытаскивает мои вещи и решает, что мне хранить, а что нет.
— Она порядок наводит.
— А я её об этом просила?
— Можно же спокойно сказать.
Анна рассмеялась от злости.
— А я как, по-твоему, говорила? Я её чемодан с балкона выбросила? Нет. Я попросила не трогать мои вещи.
— Ну так всё, вопрос закрыт.
Но ничего не закрылось.
Тамара Викторовна словно решила, что если невестка сопротивляется, значит, просто пока не поняла пользу её вмешательства. Через несколько дней она переклеила ярлыки на контейнерах в кухне. Потом заявила, что прикроватная тумба у Ани стоит «не по потоку энергии» и вообще спальня у супругов какая-то тяжёлая.
— Кровать неправильно стоит, — объясняла она за ужином. — Изголовьем надо к другой стене. Тогда и сон будет лучше, и в семье меньше раздражения.
Анна едва не подавилась чаем.
— Тамара Викторовна, только спальню, пожалуйста, не трогайте.
— А что такого? Я же не сама придумала. Это всё давно известно.
— Мне всё равно, что известно. Меня устраивает, как там стоит мебель.
— Вот ты всё в штыки воспринимаешь. Я вам добра желаю.
Паша молча ел.
Аня посмотрела на него.
— Скажи что-нибудь.
— А что я должен сказать?
— Что наша спальня не нуждается в переделке.
— Мам, ну правда, не лезь пока в спальню, — произнёс он так лениво, что Анна сразу поняла: это не запрет, а просьба не создавать ему неудобства.
— Хорошо, хорошо, — обиделась Тамара Викторовна. — Ничего больше трогать не буду.
Через два дня Анна вернулась с работы раньше обычного и уже в прихожей поняла, что обещание продержалось недолго.
Дверь спальни была открыта. Из комнаты доносился звук двигаемой мебели. На полу в коридоре стояла коробка с её одеждой.
Аня сначала даже не вошла. Просто остановилась и несколько секунд смотрела на коробку, как будто мозг отказывался связать увиденное с реальностью.
Потом прошла в спальню.
Кровать была сдвинута к другой стене. Тумбочки стояли не там, где утром. Шкаф распахнут настежь, половина вещей снята с вешалок. На кровати лежали стопки одежды. Несколько ящиков выдвинуты.
Тамара Викторовна стояла возле шкафа с видом человека, который занят полезным делом.
— А, ты уже пришла? — сказала она. — Я тут решила всё-таки нормально сделать. Смотри, теперь кровать гораздо лучше стоит.
Анна медленно положила сумку на стул.
— Что вы делаете?
— Я же говорю — переставляю. Паша утром помог кровать немного отодвинуть, а дальше я сама.
— Паша помог?
— Ну да. Он спешил, конечно, поэтому только край приподнял. А я уже потом…
Анна почувствовала, как злость становится почти физической.
— Где мои вещи из нижнего ящика?
Свекровь посмотрела в сторону коробки.
— Какие именно?
— Бельё. Там было несколько комплектов.
— А, это. Я выбросила.
Анна не сразу поняла.
— Что значит «выбросили»?
— Ну Анечка, ну ты же взрослая женщина. Это всё такое… неподобающее. Кружево, какие-то эти… Я не стала даже складывать обратно. Всё равно тебе не нужно.
— Куда вы это выбросили?
— В мусорный контейнер. Ещё днём.
В этот момент Анна уже не думала, как звучит её голос и достаточно ли она вежлива.
— Вы сейчас собираете свои вещи и едете домой.
Тамара Викторовна выпрямилась.
— Что?
— Я сказала: собирайте вещи и уезжайте. Сегодня.
— Из-за какого-то белья?
— Не из-за белья. Из-за того, что вы месяц живёте в моей квартире как хозяйка, переставляете всё, выбрасываете мои вещи и ещё считаете это нормальным.
— Я, между прочим, вам тут всё привела в человеческий вид!
— Я вас об этом не просила!
— Павлу так удобнее!
— Это квартира не Павла. И не ваша. Это моя квартира.
Тамара Викторовна побледнела от возмущения.
— Ах вот как ты заговорила! Значит, когда мой сын тут живёт, всё хорошо, а его мать — никто?
— Ваш сын мой муж. А вы пришли на три дня и живёте уже месяц. И сегодня вы перешли последнюю границу. Собирайтесь.
Свекровь тут же схватилась за телефон.
— Я сейчас Паше позвоню.
— Звоните.
Павел приехал меньше чем через час. За это время Тамара Викторовна успела поплакать, потом возмутиться, потом начать складывать свои вещи демонстративно медленно. Анна стояла в спальне и пыталась вернуть на место хотя бы часть одежды. Кровать одна она двигать не стала.
Паша вошёл в комнату уже злой.
— Ань, ты что устраиваешь?
— Я?
— Мама мне всё рассказала.
— Отлично. Значит, ты знаешь, что она выкинула мои вещи.
— Ну выбросила и выбросила. Купим новые. Зачем человека из дома выгонять?
Анна даже замерла.
— «Ну выбросила и выбросила»?
— Я не это имел в виду. Но ты тоже могла не орать.
— А как мне надо было реагировать? Поблагодарить за то, что она в моём шкафу рылась?
— Мама хотела помочь!
— Мне не нужна такая помощь!
Тамара Викторовна появилась в дверях с сумкой в руках.
— Пашенька, не надо из-за меня ругаться. Я, видимо, действительно здесь лишняя.
Анна посмотрела на неё и поняла, что это уже слишком знакомая схема: сделать что угодно, а потом выйти в роль обиженного человека, которого незаслуженно гонят.
— Вы не лишняя, Тамара Викторовна. Вы просто гость, который перестал понимать, что он гость.
— Ань, хватит! — повысил голос Павел. — Ты уже перегибаешь.
— Нет, Паш. Я как раз слишком долго не перегибала.
— Мама останется столько, сколько потребуется. У неё дома ещё работы не закончены.
— Она сегодня уедет.
— Она никуда не поедет!
— Это ты сейчас решил?
— Да, решил. И если тебя так раздражает её присутствие, можешь сама пару дней пожить у своих родителей, пока мама здесь.
Анна сначала просто смотрела на мужа. Несколько секунд. Ей даже показалось, что она не расслышала.
— Что ты сказал?
— Я сказал, если ты не можешь нормально относиться к моей матери, можешь сама уйти на несколько дней. Успокоишься, потом вернёшься.
И вот тогда всё, что копилось месяц, рвануло разом.
— Паш, ты сейчас серьёзно?! Твоя мать уже месяц живёт у нас вместо обещанных трёх дней! Она переделала тут всё! А теперь ты на меня орёшь и заявляешь, что мама остаётся, а я могу уходить?! Ты вообще ничего не перепутал?! Это моя квартира! Так что если тебе мамочка важнее жены — собирайтесь оба и устраивайте свой фэншуй где-нибудь в другом месте!
Павел открыл рот, но Анна не дала ему сразу ответить.
— Нет, подожди! Ты мне только что предложил уйти из квартиры, которую мне бабушка оставила ещё до нашего знакомства. Ты вообще понимаешь, что сказал?
— Не передёргивай! Я предложил тебе успокоиться.
— Успокоиться где? На улице? В гостях? Потому что твоя мама решила, что ей тут удобнее?
— Маме реально некуда сейчас!
— У неё есть своя квартира! Трубы уже две недели как поменяли!
Тамара Викторовна вмешалась:
— Там ремонт не закончен!
— Там можно жить. Вы сами это говорили неделю назад.
— Анечка, ты сейчас просто злая и говоришь лишнее.
— Нет. Я месяц говорила слишком мало.
Павел попытался снова взять разговор под контроль.
— Мама никуда ночью не поедет. Всё. Завтра разберёмся.
— Прекрасно. Завтра она уезжает. И ты либо начинаешь понимать, что произошло, либо тоже собираешь вещи.
— Ты меня из дома выгоняешь?
— А ты меня пять минут назад куда отправлял?
На этот вопрос Паша ничего внятного не ответил.
Ночь они провели в разных комнатах. Тамара Викторовна закрылась в гостиной, Павел лёг там же на диване, а Анна осталась в спальне среди сдвинутой мебели и разобранного шкафа. Она почти не спала. Не потому, что прокручивала в голове красивую сцену развода или заранее строила планы. Всё было проще. Она пыталась понять одну вещь: как мужчина, который несколько лет жил с ней в её квартире и никогда не спорил с этим фактом, смог в момент конфликта совершенно спокойно предложить хозяйке жилья уйти, потому что его матери так удобнее.
Утром Тамара Викторовна собралась окончательно. Уже без показательных вздохов, но с таким лицом, будто терпит большое унижение.
— Паша, не надо меня провожать, — сказала она. — Я сама такси вызову.
— Мам, я отвезу.
— Не нужно. Останься. Разбирайтесь.
Анна не препятствовала. Ей уже было всё равно, поедет свекровь на такси или сын её отвезёт. Главное — чемодан стоял у двери.
Перед выходом Тамара Викторовна всё-таки остановилась.
— Я надеюсь, когда ты остынешь, ты поймёшь, как сильно меня обидела.
— А я надеюсь, что вы больше никогда не будете выбрасывать чужие вещи без спроса.
— Всё с тобой ясно.
Она ушла.
Павел проводил мать и вернулся через час. Анна за это время уже начала двигать тумбочки обратно. Он постоял у двери, потом сказал:
— Ты должна перед ней извиниться.
Аня даже не обернулась.
— Нет.
— Ты её выставила, как чужую.
— Потому что она вела себя так, будто квартира её.
— Она моя мать.
— И это не даёт ей права распоряжаться моими вещами.
— Ну вот опять «моими, моими»! Мы семья вообще-то.
Анна повернулась к нему.
— Паша, семья — это когда ты в конфликте хотя бы пытаешься понять жену. А не говоришь ей уйти из собственной квартиры, потому что мама обиделась.
— Я сказал это на эмоциях.
— А ты хоть сейчас понимаешь, почему это было ненормально?
Он замялся.
— Я понимаю, что мы все перегнули.
Вот это «все» стало для Анны отдельным ответом.
Следующие несколько дней Павел возвращался к теме извинений снова и снова. То мягко, то раздражённо.
— Позвони маме. Скажи, что сорвалась.
— Не буду.
— Ну хотя бы за тон извинись.
— Она извинилась за мои выброшенные вещи?
— Она считает, что ничего плохого не сделала.
— Вот и я считаю, что ничего плохого не сделала, когда попросила её уехать.
— Ань, ну нельзя же так упираться.
— Можно. Я проверила.
Паша обижался, говорил, что жена разрушает отношения с его матерью, что теперь ему приходится быть между двух огней. Но чем больше он жаловался, тем меньше Анне хотелось его утешать. Потому что она вдруг увидела довольно неприятную вещь: Паша не был между двух огней. Он почти всегда вставал рядом с матерью, а потом просил жену сделать шаг назад, чтобы всем стало спокойнее.
Раньше это касалось мелочей. Позвонить Тамаре Викторовне первой после небольшой обиды. Не спорить из-за праздника. Потерпеть её советы. Согласиться провести выходные у неё, хотя у Анны были другие планы. Каждый отдельный случай выглядел небольшим. Но сейчас все эти эпизоды собрались в одну понятную картину.
Через неделю Павел снова сказал:
— Мама до сих пор плачет, когда вспоминает, как ты её выгнала.
— А мои вещи она вспоминает?
— Да сколько можно про эти вещи!
— Столько, сколько ты будешь делать вид, что проблема в моём тоне, а не в её поступке.
— Тебе важнее трусы какие-то, чем нормальные отношения в семье?
Анна посмотрела на него и вдруг совсем спокойно ответила:
— Нет, Паша. Мне важнее, чтобы в моём доме без разрешения не рылись в моём шкафу и не выкидывали моё бельё. И чтобы муж после этого не предлагал мне самой уйти.
— Опять начинаешь.
— Я не начинаю. Я как раз заканчиваю.
Он тогда не понял, насколько буквально она это сказала.
Анна ещё несколько дней думала. Не в истерике и не после очередной ссоры. Она ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин, разговаривала с мужем по бытовым вопросам. Внешне всё стало даже спокойнее, потому что Тамары Викторовны в квартире больше не было. Но сама квартира после того скандала ощущалась иначе. Анна каждый раз заходила в спальню и вспоминала сдвинутую кровать, открытый шкаф и слова Павла: «можешь сама пожить у родителей».
И дело уже действительно было не в свекрови.
Тамара Викторовна могла быть навязчивой, бесцеремонной, уверенной в своей правоте. Но она не была мужем Анны. Паша был. И именно от него Анна ждала, что в момент, когда чужое вмешательство станет слишком грубым, он хотя бы скажет: «Мам, так нельзя». Он не сказал.
За эти недели Анна ещё несколько раз замечала, насколько по-разному они с Павлом вообще понимают слово «семья». Для него семья почему-то означала, что близкому человеку многое надо прощать заранее. Мама сказала лишнее — ну она мама. Мама полезла в шкаф — ну она хотела помочь. Мама задержалась на месяц — ну не выгонять же её. А если Анна возражала, именно от неё требовалась взрослость, выдержка и понимание. Тамара Викторовна при этом могла позволить себе обидеться, расплакаться, пожаловаться сыну и ничего не пересматривать в собственном поведении.
Однажды вечером Павел снова завёл разговор уже почти мирным тоном.
— Давай без разведения войны. Позвони ей на выходных. Не обязательно просить прощения прямо словами. Просто поговори нормально.
— Паш, а зачем?
— Потому что она моя мать. Мы всё равно будем общаться.
— Ты — будешь. Я не запрещаю.
— А мы с тобой разве не одна семья?
— Вот я и пытаюсь понять, кто у тебя входит в эту семью первым номером.
— Опять ты за своё.
— Нет. Ответь. Если твоя мама приходит в мою квартиру, живёт здесь сколько хочет, переставляет мои вещи, выбрасывает их, а потом я возмущаюсь — кто должен остановиться? Она или я?
Павел несколько секунд молчал.
— Она тоже была неправа.
— «Тоже»? Кто ещё был неправ?
— Ты, потому что сразу перешла на крик и выставила её.
Анна тогда только кивнула. Ей уже даже спорить не хотелось. Павел искренне не видел разницы между причиной и реакцией. Для него поступок матери и гнев жены были двумя равнозначными ошибками, которые надо просто сложить пополам и всех примирить. Аню именно это и пугало сильнее всего. Получалось, в любом следующем конфликте ей снова предложат уступить ради мира.
Через пару дней она спросила мужа прямо:
— Если бы мои родители приехали к нам на три дня, остались на месяц, разобрали твой шкаф и выбросили твои вещи, ты бы тоже сказал, что они просто хотели помочь?
— Не надо сравнивать.
— Почему?
— Потому что твои родители так не сделают.
— Вот именно.
— Ань, ну что ты добиваешься? Чтобы я сказал, что мама ужасный человек?
— Я хочу, чтобы ты признал: она не имела права так делать.
— Я уже сказал, что она была неправа.
— И тут же добавил, что я тоже виновата, потому что не разрешила ей дальше жить здесь.
Павел раздражённо отвернулся.
— С тобой невозможно разговаривать. Ты каждое слово разбираешь.
— Потому что за каждым словом у тебя снова выходит, что мне надо было потерпеть.
В тот вечер они легли в одну кровать, но разговаривать больше не стали. Анна лежала с открытыми глазами и впервые без паники представила, как эта спальня будет выглядеть, если Павел действительно съедет. Мысль оказалась тяжёлой, но не страшной. И это окончательно убедило её, что она уже внутренне вышла из прежней жизни.
Через три недели после скандала Анна положила перед Павлом заявление на развод.
Он смотрел на бумагу долго.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за мамы?
— Нет. Из-за тебя.
— Очень удобно всё на меня свалить.
— Я никуда не сваливаю. Я просто больше не хочу жить с человеком, который считает нормальным выставить жену из её квартиры, лишь бы не спорить с мамой.
— Я же извинился за эту фразу.
— Ты извинился только после того, как понял, что я не забуду. И до сих пор считаешь, что я должна просить прощения у Тамары Викторовны.
— Потому что ты её унизила!
— Паша, вот именно. Мы опять пришли туда же.
Он ходил по комнате, говорил, что Анна разрушает брак из-за одного конфликта, что все семьи ссорятся, что мать больше к ним не приедет. Потом обещал «разделять ситуации». Но Анна слушала и понимала, что решение уже созрело не за одну минуту. Та ссора просто показала то, что раньше было рассыпано на мелкие эпизоды.
— Я не хочу продолжать, — сказала она. — И тебе нужно будет съехать.
— Прямо сейчас?
— Не сегодня. Но в ближайшее время.
— И куда мне?
Анна ответила не сразу.
— К маме. Ты же сам считал, что это нормальный вариант, когда предлагал его мне.
Он посмотрел на неё тяжело, но спорить на этот раз не стал.
Павел собирал вещи несколько дней. Квартиру делить не пришлось: она принадлежала Анне ещё до брака. Большинство мебели тоже покупалось либо ею до свадьбы, либо оставалось от бабушки. Совместных крупных вещей было немного, и их они разобрали без большой войны. Гораздо тяжелее оказалось само ощущение, что человек, который жил здесь несколько лет как дома, теперь складывает рубашки в коробки и освобождает полки.
Тамара Викторовна, узнав о разводе, звонила сыну каждый вечер. Анне она не позвонила ни разу. И это, пожалуй, было к лучшему.
Когда Павел окончательно съехал, он действительно перебрался к матери. Сначала говорил, что ненадолго, пока не найдёт съёмную квартиру. Анна не спрашивала, сколько продлится это «ненадолго». После истории с тремя днями, превратившимися в месяц, подобные сроки вообще потеряли для неё особый смысл.
В день, когда он забрал последнюю сумку, спальня уже снова выглядела так, как до приезда Тамары Викторовны. Кровать стояла на своём месте, вещи были разложены, шкаф закрывался нормально. Выброшенные комплекты белья Анна так и не стала заменять сразу — не из принципа, просто не хотелось превращать эту историю в отдельный символ.
Павел задержался у двери.
— Если передумаешь, позвони.
— Хорошо.
— Я всё равно считаю, что можно было решить иначе.
— Можно было. Месяц назад.
Он ничего не ответил и ушёл.
Анна закрыла дверь и на этот раз не почувствовала ни торжества, ни облегчения из красивых финальных историй. Было пусто, обидно и непривычно тихо. Развод ещё предстояло оформить окончательно, впереди были разговоры с родителями, знакомыми, объяснения, почему всё так вышло. Но одно она уже знала точно: из своей квартиры она больше никуда уходить не собирается только потому, что кому-то другому удобнее остаться…
