– Слишком много чести ради трех кустов смородины спину гнуть, я в этот огород не нанималась батрачить, – Инна с резким жестяным грохотом опустила пустую садовую лейку прямо на деревянный настил веранды.
Она стояла на верхней ступени, демонстративно обмахиваясь журналом с глянцевой обложкой, и смотрела сверху вниз. Вера сидела в старом плетеном кресле, вытянув перед собой правую ногу, плотно замотанную эластичным медицинским бинтом поверх толстого слоя мази. Две недели назад она оступилась на сырой траве у бани, подвернула ступню так, что в районной поликлинике фельдшер только руками развел: связки были надорваны, сустав раздуло, и строгий наказ лежать минимум три недели звучал как приговор. Именно тогда сын с невесткой и вызвались пожить за городом, клятвенно пообещав присмотреть и за хозяйством, и за больной.
– Никто тебя батрачить не просил, – Вера старалась дышать ровно, хотя в висках от духоты уже тяжело пульсировало. – Я лишь напомнила, что в теплице огурцы сохнут с утра, земля потрескалась вся. Если трудно за ручку колодца взяться, так скажи, я сама на костылях доковыляю потихоньку, чай не чужая мне эта рассада.
Инна скривила подкрашенные губы и небрежно бросила журнал на круглый пластиковый столик, где стояла пустая кружка и лежала вскрытая конвалюта с обезболивающими таблетками.
– На костылях она доковыляет, вы только поглядите на героиню, – фыркнула невестка, скрестив руки на груди в узком трикотажном топе. – Чтобы потом опять на скорой увезли, а мы с твоим сыном вокруг тебя плясали? Хватит уже, накомандовалась. Сказано русским языком: поливать надо вечером, когда солнце сядет, а еще лучше – забетонировать половину этих грядок к лешему и поставить нормальную беседку с мангалом, как у людей.
Вера промолчала, только сильнее вжалась пальцами в теплые деревянные подлокотники кресла. За сорок минут полуденный зной раскалил железную крышу дома, и воздух под навесом стал густым, пахнущим сухой пылью и нагретой смолой.
Эта дача на двенадцати сотках строилась не по щелчку пальцев. Они с покойным мужем начинали с пустого бурьяна еще в девяностые, возили на электричке доски, вручную копали траншеи под ленточный фундамент, выхаживали каждую яблоню и прививали черенки груш. Теперь здесь стоял добротный кирпичный дом в два этажа, со светлой террасой, баней из бруса и глубокой скважиной с чистейшей ледяной водой. Костя вырос на этих дорожках, сбил здесь не одну пару сандалий, а женившись три года назад, привез в дом Инну.
Сначала невестка держалась подчеркнуто ласково, хвалила малину, восхищалась тишиной у реки и вздыхала, как душно жить на съемной городской квартире. Но постепенно тон начал меняться. Костя, тихий и покладистый по натуре, работавший на складе автозапчастей обычным приемщиком, перед женой робел и спорить не умел вовсе. В семье всем заправляла Инна — бойкая, самоуверенная, работавшая менеджером в кредитной конторе и твердо убежденная, что весь мир крутится вокруг ее комфорта.
Дверь дома скрипнула, и на порог вышел Костя в спортивных штанах с вытянутыми коленями, держа в руке телефон.
– Мам, ты чего шумишь на жаре? – он неуверенно перевел взгляд с матери на жену и обратно. – Инна дело говорит, не помрут твои огурцы за пару часов, а тебе вообще сидеть в теньке надо. Мы вон с ребятами договорились, они в субботу приедут на шашлыки, надо будет старый парник разобрать, чтобы место под машины освободить.
Вера посмотрела на сына так, будто видела его впервые за тридцать лет.
– Какой парник разобрать, Костя? Тот, что отец стеклил, где у меня перцы ранние высажены? Вы в своем уме вообще, гости у вас, машины ставить некуда? За забором целая поляна перед лесом, ставьте хоть грузовик, зачем добро ломать?
– Затем, что это убожество советское вид портит, – резко перебила Инна, делая шаг к креслу свекрови. – Мы сюда молодые приезжаем, отдыхать хотим цивилизованно, а не на твои старые рамы смотреть. Мы с Костей тут хозяевами быть должны, а не прислугой на побегушках у твоих ведер.
– Хозяевами? – голос Веры дрогнул, но не от слабости, а от подступившей к горлу горечи. – С каких это пор вы здесь хозяевами заделались, милая? Этот дом на меня оформлен, земля в собственности по всем бумагам. Вы приезжаете на выходные, шашлык жарите, баню топите, а как полоть или крышу подлатать, так у вас спина болит и дела в городе.
Костя виновато потупился и шагнул обратно в дом, сделав вид, что ему срочно нужно ответить на сообщение в мессенджере. Он всегда так поступал: исчезал в самый разгар спора, оставляя мать один на один с напористой невесткой.
Инна проводила мужа презрительным взглядом, подождала, пока за ним хлопнет сетчатая дверь от комаров, и подошла к Вере вплотную. От нее резко пахло сладкими духами, смешанными с запахом сигарет, которые она тайком курила за дровяником.
– А вот об этом мы сейчас и поговорим, – тихо, с нажимом произнесла невестка, уперев руки в бока. – Мы с Костей уже все решили. Снимать чужой угол нам надоело, платить чужому дяде сорок тысяч в месяц за однушку на окраине – дураков нет. Нам нужна своя квартира в городе, а первоначальный взнос банк требует огромный, сейчас ставки такие, что без залога или продажи крупной недвижимости никто нормальный кредит не одобрит.
Вера почувствовала, как по спине пробежал неприятный холод, несмотря на палящее солнце. Нога под бинтом заныла с удвоенной силой, пульсируя тупой болью.
– И при чем здесь моя дача? – спросила она, глядя прямо в глаза невестке. – Вы хотите, чтобы я продала дом, в котором сорок лет жизни оставлено?
– Продавать сразу не обязательно, хотя это был бы идеальный вариант, – сухо и расчетливо, словно на приеме клиентов в банке, заговорила Инна. – На первое время мы можем взять целевой заем под залог этого участка и дома. Или выставить на продажу половину земли, отрезать шесть соток с яблонями, там как раз широкий въезд с центральной улицы, за миллиона полтора оторвут с руками. Но для этого дача должна быть оформлена на нас. На Костю или на меня, без разницы, главное – без обременений стариковскими правами.
– В своем ли ты уме, девка? – у Веры перехватило дыхание. – Отрезать сад? Заложить дом банку? А если вы с платежами не справитесь, если твой банк отберет этот дом, я куда пойду на старости лет? На улицу?
– Никуда ты не пойдешь, в городе в двушке своей останешься, места хватит, – Инна усмехнулась, оглядывая ухоженный двор. – Только за дачу больше держаться не выйдет. Ты старая уже, немощная, вон ногу подвернула и лежишь пластом, кружку чая себе сама налить не в состоянии. Зачем тебе этот огород? Чтобы горбиться здесь до последнего вздоха? Мы молодые, нам жить надо, расширяться, ребенка планировать. А ты как собака на сене сидишь на этих сотках и думаешь, что вечно командовать будешь.
– Не будет никакой дарственной, – твердо и раздельно сказала Вера, чувствуя, как от возмущения пересохло во рту. – Земля останется моей, пока я дышу. Захотите строиться – копите сами, работайте, как мы с отцом работали. А наследство Костя получит в свое время, по закону, когда мой срок придет.
Инна прищурилась, лицо ее вытянулось, растеряв всякий напускной лоск. Она быстро зашла в прихожую дома и вернулась через минуту, держа в руках синюю картонную папку с документами и дорогую шариковую ручку с золотистым колпачком.
– Значит так, – невестка бросила папку Вере прямо на колени, поверх больной ноги, отчего та невольно охнула от резкой вспышки боли. – Я в конторе у нас с юристами уже все составила. Договор дарения на Костю, стандартный бланк, все реквизиты участка с публичной кадастровой карты вписаны, только подпись твоя нужна. Завтра утром в районный МФЦ на машине отвезем, документы сдадим на регистрацию перехода права, и вопрос закрыт.
– Убери это от меня, – Вера попыталась сбросить папку на пол, но Инна резко прижала ее ладонью к коленям свекрови.
– Нет, ты подпишешь, – прошипела невестка, наклоняясь так близко, что Вера видела каждую пору на ее лице. – Потому что по-хорошему ты не понимаешь. Ты думаешь, мы тут из большой любви к твоим помидорам сидим вторую неделю? Костя отпуск за свой счет взял, я удаленку оформила, чтобы за тобой горшки выносить?
– Воды принеси, – перебила ее Вера, чувствуя, что язык прилипает к нёбу. Сердце колотилось где-то в горле, таблетка, которую она выпила час назад без глотка воды, застряла пищеводе горечью. – В доме из графина налей. Жарко мне.
Инна выпрямилась, посмотрела на пустую кружку на столике, потом на бак летнего водопровода в углу террасы, кран которого был предусмотрительно перекрыт вентилем еще с утра, якобы для ремонта.
– Перепиши дачу сейчас или воды не подам! – пригрозила невестка.
Слова прозвучали не громко, но с такой ледяной, неприкрытой жестокостью, что кругом на секунду смолкли даже цикады в траве.
Вера замерла. Внутри у нее все оборвалось, словно лопнула тонкая струна, державшая последние остатки жалости и родственных чувств к этой чужой, расчетливой женщине.
– Что ты сказала? – шепотом переспросила Вера.
– То и сказала, – Инна сложила руки на груди и отступила на шаг к двери. – Жарко тебе? Пить хочется? А мне хочется иметь собственную квартиру и уверенность в завтрашнем дне. Костя в магазин уехал на станцию, вернется только через два часа, я его специально за мясом отправила. Телефон твой на комоде в спальне лежит, до него ты на одной ноге по порогам не доскачешь, упадешь на полпути. Так что выбирай: либо берешь ручку и ставишь подпись на трех экземплярах, либо сиди на солнцепеке и жди, пока язык от жажды распухнет. Я пальцем не пошевелю, пока бумаги не будут готовы.
Вера медленно опустила глаза на синюю папку. Перед ней лежал типовой договор дарения недвижимого имущества. Согласно тридцать второй главе Гражданского кодекса, дарение – сделка безусловная. Стоит подписать этот лист, зарегистрировать в Росреестре – и уже через девять рабочих дней единоличным владельцем участка станет сын. А точнее, эта хищная девица, которая выкрутит Косте руки в первый же вечер. Никаких прав пожизненного проживания, никаких гарантий: новый собственник волен продать, заложить или выгнать прежнего хозяина на следующий же день, и ни один суд не признает сделку недействительной, если человек подписал ее в здравом уме и твердой памяти.
Но Инна одного не учла. Вера тридцать лет отработала старшим ревизором на железной дороге и повидала таких махинаторов не один десяток. Ломать ее через колено было опасной затеей.
– Значит, шантажировать вздумала, – тихо произнесла Вера, не поднимая головы.
– Это не шантаж, это суровая правда жизни, – отрезала невестка. – Вы, старики, только силу и понимаете. Подписывай, говорю. Ручка рабочая.
Вера тяжело вздохнула, сделала вид, что подчиняется, и потянулась к ручке. Пальцы ее слегка подрагивали, но не от страха, а от холодного, расчетливого гнева, который окончательно вытеснил боль в суставе. Она открыла папку на последней странице, где стояла синяя галочка карандашом напротив графы «Даритель».
Инна самодовольно ухмыльнулась, подошла ближе и протянула руку, ожидая готовые бумаги.
– Вот и умница, давно бы так, без нервотрепки, – процедила она.
Вера крепко зажала пластиковый корпус ручки в кулаке, подняла взгляд на невестку и неторопливо, со вкусом перечеркнула страницу крест-накрест жирной черной чертой, разорвав кончиком металлического пера бумагу почти до середины.
Инна от неожиданности дернулась, глаза ее округлились.
– Ты что творишь, старая?! – взвизгнула она, бросаясь вперед и выдергивая испорченный бланк. – Ты с ума сошла? Мне его заново распечатывать в конторе придется!
– Заново распечатаешь, – спокойно ответила Вера, откинувшись на спинку кресла. – Только уже не для меня. Бумагу береги, в кредитном отделе пригодится.
– Ах так? – Инна задохнулась от злобы, лицо ее пошло красными пятнами. – Ну пеняй на себя! Будешь сидеть здесь до вечера! Ни капли не получишь, поняла меня? Ни глотка! Я еще и дверь на замок запру, чтобы сквозняка не было!
Она круто развернулась на каблуках, собираясь скрыться в доме, но тут за глухим деревянным забором со стороны улицы послышался глухой рокот тяжелого дизельного мотора, а следом раздался резкий, требовательный клаксон.
Инна вздрогнула и замерла на пороге.
Калитка толчком распахнулась, и во двор быстрым хозяйским шагом вошел сосед по участку, Степан Ильич — крепкий шестидесятипятилетний мужчина в брезентовой жилетке, бывший начальник местной пожарной части, а ныне бессменный председатель их дачного кооператива. В руках он держал объемистую пятилитровую бутыль с чистой колодезной водой, на которой блестели крупные холодные капли.
– Вера, привет честному народу! – зычно пробасил Степан, даже не глядя на остолбенелую невестку. – Гляжу, машина твоих городских у забора стоит, а ты мне вчера по телефону наказывала воды с глубинного ключа привезти, пока у тебя нога не отойдет. Вот, как обещал, ровно в два часа доставил. Свежая, только со дна поднял, ледяная!
Вера едва заметно усмехнулась уголком губ, глядя на то, как стремительно сползает краска с лица Инны.
– Спасибо, Степан, – громко и отчетливо сказала Вера. – Ставь сюда, на столик, прямо к стакану. А то невестка моя в городе переутомилась, память отшибло совсем, забыла, где в доме колодезный кран открывается. Говорит, воды не подаст, пока я на нее дачу не перепишу. Представляешь, какие нынче нравы пошли?
Степан Ильич тяжело опустил бутыль на пластиковый стол, отчего тот жалобно скрипнул, и медленно повернулся к Инне. Взгляд у бывшего пожарного был тяжелый, привыкший к непорядку на подведомственной территории.
– Это кто тут у нас такой смелый выискался? – негромко, но так, что слова отдались гулом под навесом, спросил председатель. – Ты, что ли, гражданочка? Воды человеку с травмой пожалела? Учти, милая, у нас в поселке участковый два раза в день по центральной улице на уазике курсирует, мой троюродный племянник, между прочим. Если я ему сейчас маякну, что тут пожилого человека без движения удерживают и имущество вымогают под угрозой оставления в опасности, тебе твоя кредитная контора до конца дней колонией покажется. Статья сто двадцать пятая Уголовного кодекса, между прочим, до года лишения свободы тянет, если доказать заведомое оставление без помощи.
Инна попятилась назад, нащупывая рукой дверную ручку. Вся ее наглая спесь, весь напор рухнули в одно мгновение перед прямым, грубым авторитетом пожилого соседа.
– Да вы что… вы с ума сошли все? – залепетала она, срываясь на визгливые нотки. – Я просто пошутила! Мы с Костей просто разговаривали по-семейному! Никто никого не удерживал, я за водой как раз в дом шла!
– Вижу я, как ты шла, с испорченными бланками наперевес, – Степан шагнул к крыльцу, заслоняя собой проход. – Значит так, барышня. Спектакль окончен. Где твой благоверный?
В этот момент в калитку торопливо ввалился Костя, нагруженный двумя тяжелыми полиэтиленовыми пакетами с эмблемой сетевого супермаркета. Увидев председателя, нахмуренную мать и бледную жену, он застыл как вкопанный посреди дорожки.
– А что здесь происходит? – растерянно спросил сын, переводя глаза с одного на другого. – Дядь Степ, вы чего тут?
– Чего я тут? – Степан с презрением сплюнул под ноги. – Я тут матери твоей воду принес, пока твоя распрекрасная супруга ей ультиматумы ставила. Ты кого в дом привел, дурень? Мать на костылях сидит, а эта фифа из нее дарственную выбивает, стаканом воды шантажирует на сорокаградусной жаре! Ты мужик вообще или так, для мебели при ней состоишь?
Костя выронил один из пакетов прямо на гравий. Из прорвавшегося пластика выкатился арбуз и глухо ударился о деревянный бордюр клумбы.
– Инна… ты чего? – сын уставился на жену с искренним ужасом. – Мы же договаривались просто поговорить с мамой вечером, спросить спокойно насчет участка… Ты что наговорила ей?
– Что надо, то и сказала! – сорвалась на крик невестка, поняв, что скрывать больше нечего. – Потому что ты мямля! Ты три года сидишь и ждешь у моря погоды, пока твоя мамочка соизволит нам угол уступить! А мы в дерьме живем, на копейки перебиваемся! Да подавитесь вы своей дачей, своими грядками паршивыми и водой своей вонючей!
Она протиснулась мимо Степана в дом, с грохотом захлопнув за собой дверь. Через минуту со второго этажа донесся стук открываемых шкафов и яростный треск застегиваемых чемоданных молний.
Костя стоял посреди двора, опустив руки. Лицо его было серым, плечи поникли. Он подошел к веранде, не поднимая глаз на мать.
– Мам… прости меня, – глухо выдавил он. – Я не знал, что она так… Я думал, мы просто посоветуемся, решим все миром.
Вера взяла со стола кружку, дрожащей рукой налила до краев холодной воды из принесенной Степаном бутыли и выпила ее залпом, чувствуя, как живительная прохлада наконец смывает горький комок из горла.
– Не знал ты, Костя? – тихо спросила она, аккуратно поставив пустую кружку на место. – А когда она парники собиралась ломать, ты тоже не знал? Когда половину сада под продажу нарезала в своих мечтах, ты где был? Ты тридцать лет здесь прожил, каждый гвоздь этим двором помнишь, и позволил чужому человеку торговать твоим родным домом, пока мать с больной ногой сдачи дать не может?
Сын молчал, глядя себе под ноги на рассыпанные по дорожке покупки.
Сверху с грохотом спустилась Инна, волоча за собой два огромных дорожных чемодана на колесиках. Она была в темных очках, плотно сжав губы, и не удостоила взглядом ни свекровь, ни председателя.
– Поехали, – бросила она мужу, даже не притормаживая у калитки. – Бери оставшиеся сумки из багажника и заводи мотор. Я здесь ни секунды больше оставаться не намерена среди этих деревенских судей.
Костя дернулся было за ней, но остановился у ступенек веранды, глядя на Веру умоляющим взглядом.
– Мам… ну как я ее одну отпущу? Она же на автобус пойдет на трассу…
Вера посмотрела на сына долгим, тяжелым взглядом, в котором не осталось ни злости, ни обиды — только глухая, бездонная усталость.
– Ступай, сынок, – ровно произнесла она. – Твоя жена, тебе с ней и жить. Только ключи от дома на столик положи. Оба комплекта.
Костя замер.
– Мам, ты чего? Я же сын твой. А если тебе помочь надо будет, лекарства привезти?
– Степан привезет, соседи помогут, мир не без добрых людей, – отрезала Вера. – А от вашей помощи у меня чуть инфаркт не случился. Ключи оставь, Костя. И пока в голове у тебя порядок не наступит, пока не поймешь, где мать, а где чужая жадность, на этом пороге не появляйся.
Костя медленно сунул руку в карман шорт, достал металлическое кольцо с двумя ключами и желтым пластиковым брелоком и положил его рядом с пустой кружкой.
Через пять минут со стороны дороги донесся визг покрышек разворачивающейся машины, который быстро затих вдали за сосновым перелеском.
Во дворе снова воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием пчел над цветущими бархатцами да тихим гулом ветра в верхушках яблонь. Степан Ильич крякнул, подобрал с земли покатившийся арбуз, положил его на лавку и повернулся к хозяйке:
– Ну что, пострадавшая, давай я тебе помогу до теплицы дойти. Огурцы твои действительно полить надо, а то пропадет урожай, пока вы тут семейные комедии разыгрываете.
Вера тяжело опперлась на костыль, поднялась со скрипучего плетеного кресла и уверенно поставила здоровую ногу на деревянную ступеньку.
– Пойдем, Степан, – сказала она, поправляя выбившуюся седую прядь. – Сами польем. Свое никому отдавать не приучены, и чужого одолжения нам даром не надо.
