– Еще больше экономить? Сережа, мы по твоему святым духом должны питаться? – пробурчала Анастасия.
Она стояла посреди кухни с распечаткой коммунальных платежей, и эта бумажка почему-то казалась ей сейчас тяжелее всего, что она держала в руках за последний месяц. Сергей сидел за столом, читал что-то в телефоне и молчал. Он умел вот так не спорить, а пережидать. Молчанием своим он словно ставил точку там, где она хотела поставить вопрос.
– У меня сейчас сложный период, ты же знаешь, – наконец произнес он, откладывая телефон. – Глебу опять плохо. У человека кроме меня никого нет! Я же не могу друга в беде оставить. Как ты этого не понимаешь?
И снова это имя. Глеб. За двенадцать лет брака оно стало для Анастасии чем-то вроде погоды – постоянным, унылым, неотвратимым. Глеб то терял работу, то залезал в долги, то лежал в больнице с чем-то невнятным, что Сергей объяснять подробно никогда не любил. И каждый раз из их общего семейного кошелька утекала очередная сумма. Анастасии оставалось только кивать, потому что какой же она будет женой и человеком, если откажет другу мужа в беде.
Деньгами в семье распоряжался Сергей. Так повелось с самого начала. Он зарабатывал больше, лучше считал и убедил ее еще в первый год, что разумнее держать все в одних руках, чтобы планировать крупные покупки. Тогда это звучало по-взрослому и надежно. Анастасия согласилась с легкостью человека, который искренне доверяет мужу. Она продолжала верить. Просто доверие это с годами стало каким-то тесным, как обувь, из которой ты давно вырос, но все ходишь и ходишь, убеждая себя, что все нормально.
– Сколько на этот раз? – спросила она.
– Настя, ну вот что ты давишь? – поморщился он. – Я разберусь. Просто давай месяц-другой сократим расходы. На себя меньше потратим. И все образуется. Не переживай, голодными мы сидеть не будем. Я все решу!
«На себя». Анастасия мысленно повторила эти слова и поморщилась. Потому что «на себя» в их доме давно означало «на нее». Сергей-то ни в чем себе не отказывал – новый телефон, рубашки приличные, машину он обслуживал исправно. А вот ее зимнее пальто уже третий сезон просилось на мусорку.
Она вспомнила, как два месяца назад пришла к нему с зубом. Нерв оголился, ела она на одну сторону, ночами ныло так, что было не уснуть. Врач сказал, что тянуть нельзя, посчитал сумму. Та оказалась кусачей.
– Дороговато, – сказал тогда Сергей. – Потерпи пока. Поболит и перестанет. Вон, у людей вообще половины зубов нет, и живут. Ты жуй на другую сторону. Оно само и пройдет. Знаю я этих стоматологов, так и норовят последние деньги из кошелька вытянуть.
И она терпела. Испробовала на себе все народные лекарства. Выпила неимоверное количество таблеток. Жевала, разговаривала и улыбалась осторожно. Списывала все на трудные времена и на несчастного Глеба, которому, видимо, было еще хуже. Анастасия умела жалеть других людей. Этому ее научили хорошо, может быть, даже слишком.
Перелом случился в обычный вечер. Сергей ушел в душ, оставив телефон на тумбочке. Анастасия взяла его, чтобы глянуть прогноз погоды на завтра. Она собиралась к матери и не знала, брать ли зонт. Экран загорелся, показывая новое входящее сообщение.
«Спасибо. Жду тебя»…
Сначала она ничего не поняла. Прочитала имя – Вера – и подумала, что это, наверное, кто-то с работы. Потом перечитала сообщение, и пол словно качнулся под ней.
Она открыла приложение и углубилась в чтение.
«Котенок, я перевел деньги за квартиру, не переживай. В выходные приеду, соскучился».
Переписка тянулась вглубь, на месяцы, на годы. Съемная квартира, за которую он платил регулярно, как за свою. Фотографии моря, которое им было «не по карману в этом году». Чеки из ресторанов, билеты, гостиницы. Ласковые словечки, которых она от него не слышала уже бог знает сколько. «Котенок». Он называл эту женщину котенком, а Анастасии за последний год перепадали лишь упреки.
Мир Анастасии качнулся. А потом стал на место, обретя четкость и ясность. Она, наконец, увидела то, что он нее тщательно скрывал Сергей.
Никакого Глеба в беде не существовало. Все это было выдумкой, ширмой, за которой пряталась Вера. Все эти суммы, которые она с тяжелым сердцем отдавала «на доброе дело», шли на чужую женщину. На ее отпуска. На ее жилье. На ее ужины.
Из ванной доносился шум воды, Сергей что-то напевал себе под нос – фальшиво, расслабленно, как человек, у которого все хорошо. И вот это его благодушие добило ее сильнее самих сообщений. Он пел. Он содержал любовницу на деньги, которые отнимал у жены, отказал ей в лечении зуба, назвав это «дорогим», – и пел в душе.
Внутри нее что-то выгорело дотла за эти несколько минут, и на пепелище установилась странная, ледяная ясность. Анастасия достала свой телефон и принялась методично фотографировать экран телефона мужа – переписку, чеки, снимки, реквизиты переводов. Кадр за кадром, спокойно, аккуратно, чтобы ничего не упустить. Потом вернула телефон на тумбочку точно в то положение, в каком он лежал.
Несколько дней она молчала. Готовила ужины, отвечала на его «как дела», даже спросила пару раз про Глеба – и с холодным любопытством послушала свежую порцию вранья про то, что другу нужна операция. Анастасия собиралась с мыслями.
Разговор она завела в субботу утром, когда он сидел над кофе сытый и довольный.
– Сережа, помнишь, ты говорил, что мое лечение – дорогое? – начала она, выкладывая телефон на стол экраном вверх.
Он скользнул взглядом по снимку, и кофе застыл у него в руке на полпути ко рту.
– Ты что, рылась в моем телефоне? – возмутился он. – Ты следила за мной? Совсем уже свихнулась?
– Годами, – произнесла Анастасия спокойно. – Годами я переживала за твоего бедного Глеба. Урезала себя, ходила в одном пальто, терпела боль, потому что нам, видишь ли, надо экономить. А экономили мы, оказывается, только на мне. На Веру деньги находились всегда. На ее море, квартиру и рестораны.
– Это не то, что ты думаешь, – он подался вперед. – Ты не имела права лезть! Это вторжение в мою личную жизнь, понимаешь? Я бы сам все рассказал, в свое время!
– В свое время, – повторила она и усмехнулась. – То есть когда-нибудь ты собирался признаться, что обворовывал жену ради любовницы. Какой ты, оказывается, честный человек.
Он встал, заходил по кухне, перешел на упреки. Кричал, что она его не понимает, что в браке все сложно, что Вера ничего не значит, что он запутался. Анастасия слушала поток пустых слов и не чувствовала прежней дрожи внутри. Только усталость и брезгливость, и еще – облегчение, неожиданное, почти постыдное.
– Уходи, – сказала она, когда он выдохся. – Собирай вещи и уходи.
И тут его словно подменили. Крик стих, плечи опустились, и он заговорил тихо, заискивающе – про то, что они столько прожили вместе, что он все исправит, что бросит Веру завтра же. Обещал начать все заново. Верил, что жена его все еще любит.
– Настенька, ну давай поговорим как взрослые люди. Я ошибся. Все ошибаются.
– Поздно, Сережа, – ответила Анастасия. – Убирайся вон!
Торговаться она с ним не стала. Сергей своими руками сжег все мосты.
Развод оформили без долгих драм; против фотографий, чеков и выписок сказать ему было нечего. Первые недели рядом была Инна, подруга, которая приезжала с вином и пельменями, сидела с ней по вечерам и не давала проваливаться в темноту.
А потом она начала жить. Первым делом вылечила зубы. Села в кресло к врачу, выложила ту самую «большую» сумму с карты и поняла, до чего это просто – потратить свои деньги на себя и не просить ни у кого разрешения.
Анастасия не вспоминала Сергея. Все ее время и силы уходила на ремонт в маленькой съемной квартире, которую она сняла уже для себя, на новое пальто, на поездку к морю, которое наконец-то оказалось ей по карману.
Жить без Сергея было легко и просто. Никто не давил на нее просьбами помочь Глебу, обеспечить ему лечение или профинансировать еще что-то.
Она стала чаще выбираться в кафе с подругами. Научилась заново любить и ценить только себя…
