Галина Петровна проснулась в половине седьмого, как всегда. Часы на кухне ещё не пробили, а она уже стояла у плиты, наливала воду в кастрюлю. За стеной слышалось сопение внучки. Дочь вернулась поздно, в первом часу, прошла через кухню молча, даже не кивнула.
Семьдесят один год. Галина Петровна помнила это число с трудом, словно оно принадлежало кому-то другому.
Каша забулькала. Она убавила огонь, нарезала хлеб. Потом вытерла стол, который был чистым ещё с вечера, но руки сами тянулись к тряпке. Когда нечем заняться, становится слышно, как думаешь. А думать она старалась поменьше.
Настя вышла из комнаты в половине восьмого, на ходу расчёсывая влажные волосы. Ей шёл девятнадцатый год, и она умела делать из любого утра маленькое испытание.
— Опять овсянка? — сказала она, не здороваясь, садясь за стол и глядя в телефон.
— Можно яичницу, — предложила Галина Петровна.
— Не хочу яичницу. Не хочу вообще ничего. — Настя отодвинула тарелку. — Бабуль, у тебя есть двести рублей? Мне на проезд.
— Есть. — Галина Петровна пошла в комнату, открыла ящик тумбочки. Там лежало восемьсот сорок рублей. До следующей пенсии оставалось восемь дней. Она отсчитала двести, принесла.
— Спасибо, — сказала Настя, убирая деньги в карман кофты и снова утыкаясь в телефон.
Галина Петровна вернулась к плите. Помешала кашу. Съела стоя, прямо из кастрюли. Так привыкла. Когда ешь за столом одна, почему-то особенно чувствуешь, что ты одна.
Лариса вышла в начале десятого, уже накрашенная, в пиджаке. Сорок четыре года, старший менеджер в какой-то конторе, занимавшейся поставками всего подряд. Мать никогда не могла запомнить, чего именно.
— Я вечером поздно, — сказала она, не входя на кухню, только просунув голову в дверной проём. — Настя сегодня ночует у Кати, так что ты не жди.
— Хорошо.
— И позвони в управляющую компанию насчёт трубы. Я уже говорила.
— Позвоню.
— И не забудь оплатить интернет. Я скинула тебе на карту, но там точная сумма, не трать.
Дверь закрылась. Галина Петровна постояла посреди кухни. Потом начала мыть посуду.
Эта квартира была куплена на её деньги три года назад. Она продала свою двушку в Костроме, добавила всё, что копила с мужем до его ухода, и сюда, в Москву, переехала с тем, что влезло в три сумки. Дочь тогда говорила: мама, мы будем вместе, это же хорошо, ты поможешь с Настей, а мы тебя не бросим. Галина Петровна верила. Она умела верить. Это было её главное умение и главная слабость.
Три года она готовила, убирала, ходила в школу на родительские собрания вместо Ларисы, которой было некогда. Делала с Настей уроки, пока та не сказала, что бабушка ничего не понимает в современной программе. Сидела дома, потому что выйти было не с кем и некуда. Отдавала пенсию целиком, оставляя себе на хлеб и лекарства. Семнадцать тысяч четыреста рублей каждый месяц уходили на общие нужды. Ей возвращали иногда тысячу, иногда пятьсот, иногда ничего.
Она не жаловалась. Ей казалось, что так и должно быть. Что старики живут для детей и внуков. Что это и есть смысл.
В тот день, который всё изменил, она сидела в своей комнате и штопала Настину кофту. Дверь была приоткрыта. Настя разговаривала с подругой по телефону, голос звучал лениво и беззаботно.
— Нет, я не могу, у меня бабка дома. Хотя она всё равно никуда не выходит. Да ей уже ничего не нужно, она старая совсем. Сидит, штопает чего-то… Нет, она не мешает, она просто есть, понимаешь? Как мебель.
Галина Петровна опустила иголку на колени.
Она не сделала ничего. Не встала, не вышла в коридор, не сказала ни слова. Просто сидела и смотрела на кофту. Нитка была зелёная, штопка выходила аккуратная. Она всегда штопала аккуратно.
Как мебель.
Вечером она позвонила старой подруге Зинаиде, которая жила в Анапе уже лет десять. Они не разговаривали давно, с зимы прошлого года.
— Зин, — сказала она. — Ты как?
— Галь, живу. А ты?
— И я живу.
Помолчали.
— Ты чего звонишь-то? — спросила Зинаида без обиды, просто чтобы понять.
— Просто так. Узнать.
— Ну узнала. Галь, с тобой что-то не так.
— Всё в порядке.
— У тебя голос деревянный. Я тебя сорок лет знаю.
Галина Петровна посмотрела в окно. На улице был март, серый и сырой. Голые тополя за стеклом стояли терпеливо, как люди в очереди.
— Я не знаю, Зин. Мне кажется, я стала мебелью.
Зинаида помолчала.
— Приезжай, — сказала она потом.
— Куда?
— Ко мне. В Анапу. Здесь скоро тепло будет. Море. Я одна живу, места полно.
— Я не могу.
— Почему?
Галина Петровна открыла рот и закрыла. Действительно, почему. Никто её не держал. Её просто не замечали. А это разные вещи.
— Дай мне подумать, — сказала она.
Она думала четыре дня.
На пятый день Лариса пришла домой в половине одиннадцатого вечера, прошла на кухню и обнаружила, что ужин давно остыл.
— Почему ты не разогрела? — спросила она.
— Я не знала, в котором часу ты придёшь.
— Ну и разогрела бы, когда я позвонила.
— Ты не позвонила.
Лариса смотрела в холодильник, не поворачиваясь.
— Мам, ты специально, что ли?
— Что специально?
— Придираться. Я устала. Я весь день работаю.
— Я знаю, что ты устала, — сказала Галина Петровна ровно. — Я тоже.
Лариса наконец повернулась и посмотрела на мать. Взгляд был такой, каким смотрят на сломанный чайник. Немного раздражённо, немного виновато, но в основном с мыслью о том, что надо бы починить или выбросить.
— Мам, ты чашку разбила, — сказала вдруг Лариса. — Ту, из сервиза. Я видела осколки в мусорном ведре.
Галина Петровна молчала.
— Это был подарок. Хороший сервиз.
— Я знаю. Я нечаянно.
— Ты в последнее время часто нечаянно.
Она ушла в свою комнату. Галина Петровна ещё немного постояла на кухне, потом тихо подошла к мусорному ведру и посмотрела внутрь. Там лежали белые осколки с золотым ободком. Чашка распалась на семь частей. Она их сосчитала.
Той ночью она почти не спала. Лежала и думала о том, что никогда в жизни не боялась одиночества так, как боялась его сейчас, прямо здесь, в квартире, где живут три человека.
На следующее утро она нашла в интернете расписание поездов на Анапу.
Поезд шёл двадцать девять часов. Билет стоил две тысячи сто рублей в плацкарт. У неё было восемьсот сорок рублей. Она посмотрела на сумму долго, потом пошла на кухню и открыла ящик под мойкой, где в жестяной банке из-под чая хранилось то, что она откладывала по сто рублей в течение восьми месяцев. Там было семь тысяч двести рублей. Она пересчитала дважды.
Хватало.
Она купила билет через телефон, попросив Настю однажды показать, как это делается. Настя показала с неохотой, но показала. Дата отправления была через три дня.
Три дня она собирала чемодан так, чтобы никто не видел. Брала только своё. Зимнее пальто, два свитера, три платья. Документы, лекарства, нитки с иголками. Фотографию мужа, сделанную в Геленджике в восемьдесят девятом году. Они тогда были молоды, и он щурился на солнце, и она смеялась. Она помнила этот смех. Давно не вспоминала, а тут вспомнила.
В день отъезда она встала в пять утра. Написала на листке бумаги, что уехала, что всё хорошо, что не ищите. Положила листок на кухонный стол под сахарницу. Потом взяла чемодан, надела пальто и вышла из квартиры.
На улице было холодно. Апрельский холод, острый и свежий. Она дошла до метро пешком, минут двадцать. Чемодан был лёгкий, и идти было легко. Почти непривычно легко.
На Казанском вокзале она купила себе пирожок с картошкой и стакан чая. Съела у окна, смотрела на людей с сумками, на детей, на стариков с авоськами. Обычные люди в обычное утро. Никто не смотрел на неё. Никто не знал, что она уезжает из своей жизни и не знает, есть ли у неё другая.
В поезде она сидела у окна. Напротив ехала молодая женщина с маленьким сыном, который всю дорогу хотел то есть, то пить, то в туалет, то смотреть в окно. Женщина не раздражалась. Она была очень терпелива, эта молодая женщина, и Галина Петровна смотрела на неё и думала о том, что Лариса в молодости тоже была терпеливой. Когда-то давно.
В Воронеже она вышла на перрон подышать. Постояла пять минут. Потом вернулась.
Где-то между Ростовом и Краснодаром она достала телефон, вынула сим-карту и посмотрела на неё. Маленький кусочек пластика, на котором было записано всё. Лариса. Настя. Зинаида. Пара соседок из Костромы. Врач в районной поликлинике.
Она опустила карту в карман пальто. Потом передумала и положила в боковой кармашек чемодана, под носовой платок.
В Анапу приехала утром, когда было уже светло и тепло. Апрель здесь ощущался иначе, он пах морем и немного соляркой от портовых машин. Галина Петровна вышла на привокзальную площадь, поставила чемодан и просто постояла.
Зинаида не встречала её. Она и не говорила Зинаиде, что едет.
Она позвонила ей с таксофона на вокзале.
— Зин, я приехала.
Долгая пауза.
— Приехала?
— Да.
— Галь. Ты же говорила, что подумаешь.
— Я подумала.
Ещё пауза. Потом Зинаида засмеялась. Не удивлённо, а как-то радостно и немного сумасшедше.
— Стой там. Я через полчаса.
Зинаида жила в старом доме в центре, на улице, которая шла вниз к набережной. Они не виделись четыре года, с похорон Галиного мужа, и обе были удивлены, как изменились. Зинаида похудела, волосы покрасила в рыжий, держалась прямо. Галина Петровна, увидев её, почувствовала что-то похожее на облегчение. Живой человек. Знакомый живой человек.
— Ну заходи, — сказала Зинаида у порога, взяла чемодан. — Я комнату освободила, там кровать нормальная. Надолго?
— Не знаю.
— Хорошо.
Они пили чай до обеда. Зинаида не спрашивала ничего, пока Галина Петровна не начала рассказывать сама. Рассказывала долго, сбивчиво, иногда останавливалась, смотрела в чашку. Зинаида слушала.
— Они плохие люди? — спросила она наконец.
— Нет. Они просто привыкли.
— К чему?
— К тому, что я есть. И к тому, что мне не нужно ничего.
Зинаида налила ещё чаю.
— Здесь есть объявление, — сказала она через минуту. — Одна женщина сдаёт комнату. Она бывшая актриса, из местного театра. Квартира большая, в двух кварталах от набережной. Говорят, она хорошая хозяйка, но со странностями.
— Какими странностями?
— Не знаю. Говорят, она читает стихи вслух. Ну и что, я вот пою в ванной.
Галина Петровна чуть улыбнулась.
— Сколько просит?
— Девять тысяч в месяц. Это недорого для Анапы, тем более в центре.
У неё было четыре тысячи сто рублей после билета и таксофона. Через десять дней придёт пенсия на карту.
— Пойдём посмотрим, — сказала она.
Маргарита Львовна оказалась маленькой женщиной лет семидесяти пяти, с короткими белыми волосами и прямой осанкой, которая бывает либо у балерин, либо у людей, привыкших стоять перед публикой. Она открыла дверь в длинном домашнем платье и посмотрела на Галину Петровну внимательно, без спешки.
— Вы одна? — спросила она.
— Одна.
— Хорошо. Я не люблю пары. Пары ссорятся.
Комната была небольшой, но светлой. Окно выходило во двор, где росли два абрикоса. Стояло бюро, кровать с деревянными спинками, маленький шкаф. На стене висела театральная программка в рамке.
— Вы из Москвы? — спросила Маргарита Львовна.
— Из Костромы, — ответила Галина Петровна. — Хотя последние три года жила в Москве.
— А, — сказала хозяйка. — Убежали?
Галина Петровна не ответила.
— Не обижайтесь, — сказала Маргарита Львовна спокойно. — Я сразу вижу. Сюда все приезжают либо отдыхать, либо убегать. У вас вид человека, который убежал. Это не плохо. Я сама когда-то убежала. Только мне было пятьдесят два, а вам, я вижу, больше.
— Семьдесят один.
— О. Ну значит, давно надо было.
Они договорились на следующий день. Галина Петровна переехала от Зинаиды с лёгким сердцем и лёгким чемоданом, который успела разобрать и снова собрать.
Первую неделю она почти не выходила. Лежала, читала старые книги, которые нашла на полке в коридоре. Маргарита Львовна не мешала, только стучала в дверь перед обедом.
— Вы едите? — спрашивала она.
— Ем.
— Хорошо.
Однажды вечером Галина Петровна не спала и слышала, как хозяйка в гостиной читает вслух. Голос у неё был низкий, хорошо поставленный. Она читала Цветаеву, медленно, с паузами. Галина Петровна лежала в темноте и слушала.
Ей было страшно. Не за дочь, не за внучку. За себя. Она не знала, что делать дальше. Ей казалось, что она разучилась хотеть чего-то для себя. Семьдесят один год, и она не знала, что любит. Что ей нравится. Что её радует.
На исходе второй недели она зашла на кухню и обнаружила там мешок муки, масло и несколько яиц. Маргарита Львовна была в ванной. Галина Петровна постояла, потом взяла миску.
Руки всё помнили сами. Она смешала тесто, достала из шкафа варенье, которое нашла на полке. Яблочное, домашнее. Раскатала пласт, вырезала формой кружки. Сложила, защипала. Духовка здесь была старая, газовая, с одной конфоркой снизу, она нагревалась неравномерно, но Галина Петровна знала такие, у неё самой была такая в Костроме двадцать лет.
Когда Маргарита Львовна вышла из ванной, на кухне пахло выпечкой.
Она остановилась в дверях.
— Что это?
— Пирожки. С яблочным вареньем. Если вы не против.
Маргарита Львовна прошла к столу, села. Взяла пирожок, откусила. Прожевала. Посмотрела в окно.
— У вас золотые руки, — сказала она.
— Это просто пирожки.
— Это не просто пирожки. — Маргарита Львовна взяла второй. — Я вам расскажу кое-что. В двух кварталах отсюда есть кофейня. Маленькая, называется «Бриз». Хозяйка — Тамара, ей лет пятьдесят, она порядочная женщина, но кондитера у неё нет уже месяца три. Она жалуется всем знакомым.
Галина Петровна посмотрела на неё.
— Вы думаете, она возьмёт меня?
— Я думаю, если вы принесёте ей вот такой пирог, она возьмёт вас не глядя на возраст и трудовую книжку.
— Но я не кондитер. Я просто умею печь.
— Галя, — сказала Маргарита Львовна, и первый раз назвала её по имени. — Человек, который умеет печь так, как вы, не должен называть это «просто».
На следующее утро Галина Петровна напекла пирог. Настоящий, закрытый, с яблоками и корицей, с защипанными краями и золотистой коркой. Завернула в чистое полотенце. Пошла в «Бриз».
Кофейня была небольшой, на шесть столиков. Пахло кофе и ванилью. За стойкой стояла женщина с короткой стрижкой и внимательными глазами.
— Тамара? — спросила Галина Петровна.
— Я. Вам что-нибудь?
— Я слышала, вам нужен кондитер.
Тамара посмотрела на неё, потом на полотенце в руках.
— Это что?
— Пирог. Попробуйте, пожалуйста.
Тамара развернула полотенце. Пирог был красивый, ровный, с узором на корке. Она взяла нож, отрезала кусок. Попробовала. Пережевала медленно.
— Где вы работали раньше?
— Нигде. Я всегда пекла дома.
— Сколько вам лет?
— Семьдесят один.
Тамара помолчала.
— Я не могу взять вас официально, у меня нет ставки. Только договорённость, наличными.
— Мне подходит.
— Три дня в неделю. Выпечка и десерты. Я плачу четыре тысячи в неделю.
Галина Петровна ничего не сказала. Просто кивнула.
— Когда начинаете? — спросила Тамара.
— Когда вам нужно.
— Послезавтра. В семь утра.
Она шла обратно по улице и смотрела на море в конце переулка. Оно было серо-голубым, апрельским, чуть беспокойным. Чайки кричали. Она остановилась, прижала руку к груди. Сердце билось ровно. Ей было хорошо. Не счастливо, не восторженно. Просто хорошо. Она не могла вспомнить, когда последний раз ей было просто хорошо.
Маргарита Львовна встретила её у двери.
— Ну?
— Послезавтра выхожу.
— Я так и знала. — Хозяйка кивнула с удовлетворением человека, который давно привык, что предсказания сбываются. — Идите переоденьтесь. Я сварю нам кофе.
Они пили кофе на маленьком балконе, выходившем на улицу. Было прохладно, но приятно. Внизу проходили люди, кто-то ехал на велосипеде. Галина Петровна держала чашку двумя руками.
— Маргарита Львовна, — сказала она. — Вы одиноки?
— С удовольствием, — ответила та. — Я была замужем дважды. Оба умерли, царствие им небесное. Второй был хорошим. Я жила для него. А потом решила пожить для себя. И знаете что? Оказалось, что я очень интересный человек.
Галина Петровна засмеялась. Первый раз за много недель.
В «Бризе» она прижилась быстро. Тамара была требовательной, но справедливой. Говорила прямо, без обиняков, но никогда не унижала. Галина Петровна пекла: заварные кольца, медовые коржи, пирожки с творогом, рулеты с маком. Она придумывала что-то новое каждую неделю. Однажды сделала пирог с грушей и имбирём, и он разошёлся в первый час.
— Откуда вы знаете, что к чему подходит? — спросила однажды девушка Соня, которая подавала за стойкой.
— Не знаю, — ответила Галина Петровна. — Я просто чувствую.
— Я хочу так же.
— Тогда пробуйте и запоминайте. По-другому не бывает.
С Соней она подружилась первой. Девочке было двадцать два года, она приехала из Краснодара, снимала комнату с подругой и мечтала открыть собственную пекарню. Галина Петровна передавала ей всё, что знала. Рецепты, хитрости, температуры. Соня записывала в тетрадку и называла её «моя наставница», от чего Галина Петровна поначалу смущалась.
К июню набережная ожила. Туристы прибывали с каждым днём, в «Бризе» стало тесно, Тамара поставила ещё два столика у входа. Галина Петровна теперь приходила пять дней в неделю.
Иногда после смены она шла к морю и сидела на скамейке. Смотрела на воду. Думала об отчём доме, о муже, о Ларисе маленькой, которую она учила лепить пельмени. Та была хорошей девочкой. Что-то случилось по дороге. Может быть, жизнь случилась. Галина Петровна не осуждала её. Она старалась не осуждать.
Только иногда, в тёмное время между засыпанием и сном, она думала о той фразе. Как мебель. И что-то сжималось в груди, и не отпускало до утра.
Алексей Иванович появился в «Бризе» в начале июня. Высокий, седой, с медленной походкой человека, который никуда не торопится и давно перестал притворяться, что торопится. Он сел к окну, заказал кофе и яблочный пирог. Тамара принесла ему сама.
На следующий день он пришёл снова. И через день.
Соня сказала Галине Петровне:
— Этот мужчина просит передать вам спасибо за пирог.
— Что?
— Ну он узнал, что пирог вы делаете. Просит передать.
Галина Петровна покачала головой и пошла замешивать тесто.
Но в следующий раз, когда он пришёл, она сама вынесла десерт. Поставила тарелку на стол. Он поднял голову.
— Это вы пекёте? — спросил он.
— Я.
— Прекрасно. Присядете?
Она хотела сказать, что работает. Но было без четверти три, посетителей мало, Соня справлялась.
— Немного, — сказала она.
Его звали Алексей Иванович Мороз. Ему шёл семьдесят четвёртый год. Бывший архитектор, проработавший тридцать лет в Ростове-на-Дону, потом вышел на пенсию, приехал в Анапу к другу и остался. Снимал небольшой дом в пяти минутах от набережной. Был вдовцом уже девять лет.
Он говорил спокойно, без торопливости, и не задавал лишних вопросов. Это было приятно.
— Вы давно здесь? — спросил он.
— С апреля.
— И как вам?
Галина Петровна подумала.
— Лучше, чем ожидала.
— Это хороший результат, — сказал он. — Большинство ожидает слишком много.
Она ушла через двадцать минут. Но они разговаривали ещё дважды той неделей, и потом он предложил ей прогуляться по набережной в воскресенье.
Маргарита Львовна, узнав об этом, сказала:
— Вы покраснели.
— Я не краснею. Мне жарко.
— В июне в Анапе жарко всем. Но краснеют только по одной причине.
— Маргарита Львовна, это просто прогулка.
— Конечно, — согласилась та с невозмутимым видом. — Наденьте синее платье. Оно вам идёт.
Они гуляли по набережной два часа. Алексей Иванович рассказывал про архитектуру старых курортных построек, про то, как в советское время строили санатории, и Галина Петровна слушала с настоящим интересом. Он умел рассказывать. Не показывая умственного превосходства, а просто потому, что любил то, о чём говорил.
Она тоже рассказывала. О Костроме, о том, как они с мужем ездили на юг каждые два года. О том, как она шила, а потом перестала. О внучке Насте, которая любила ватрушки и которую она учила лепить их по субботам, давно, когда та была маленькой.
— Вы скучаете по ней? — спросил он.
— По той, что была маленькой. Да.
Он кивнул. Не стал объяснять или утешать.
К осени они встречались трижды в неделю. Ходили на рынок вместе, он помогал ей нести сумки. Иногда она пекла пирог и несла к нему. Они пили чай на его веранде и молчали, как умеют молчать только люди, которым не нужно доказывать друг другу ничего.
Маргарита Львовна как-то спросила:
— Вы думаете о нём?
— Иногда.
— Хорошо или плохо думаете?
— Хорошо.
— Тогда не мешайте себе, — сказала та просто.
Октябрь был тёплым. В один из таких дней Алексей Иванович сказал ей на веранде:
— Галина Петровна, вы понимаете, что я к вам неравнодушен?
Она держала чашку. Смотрела на абрикосовое дерево во дворе.
— Понимаю.
— И вы?
— И я, — сказала она после паузы.
— Хорошо, — сказал он так же просто, как Маргарита Львовна. — Тогда давайте не усложнять.
Они не усложняли. Они просто были рядом. Ходили гулять, готовили вместе по выходным. Он научил её игре в шахматы, она его, по его просьбе, рецепту медового пирога. Он оказался плохим пекарем, но настойчивым. Это её смешило.
В ноябре, когда туристический сезон схлынул и «Бриз» стал тихим и домашним, Тамара сказала ей:
— Галина Петровна, я хочу вас попросить об одном деле.
— Слушаю.
— Соня хочет учиться. По-настоящему. Вы могли бы стать её наставником? Официально, я имею в виду. Я переведу вас на другой договор, немного больше платить буду. Не намного, но всё же.
— Я уже учу её.
— Я знаю. Но так это будет признано. Для неё важно.
Галина Петровна посмотрела на Соню, которая в этот момент за стойкой раскладывала печенье на поднос. Аккуратно, с удовольствием. Точно так же, как когда-то Настя раскладывала ватрушки.
— Хорошо, — сказала она. — Согласна.
В начале декабря она нашла в кармане зимнего пальто боковой кармашек. Под носовым платком лежала сим-карта.
Она смотрела на неё долго. Потом пошла в магазин и купила самый дешёвый телефон. Вставила карту.
Сообщений было двадцать семь. От Ларисы и от Насти.
Первые несколько недель. Мама, где ты. Мама, что случилось. Мама, я волнуюсь.
Потом тон менялся. Почему ты не отвечаешь. Это по-детски. Мне пришёл счёт за квартиру, ты должна была оплатить. Где деньги на коммуналку. Настя спрашивает, ты скоро вернёшься.
Потом ещё. Мама, ты эгоистка. Ты бросила нас. Мы не можем найти нормальную домработницу, все хотят деньги. Твоей комнатой пользуется Настина подруга, надеюсь, ты не против.
Последнее сообщение от Ларисы пришло три недели назад. Мама. Позвони. Мне надо поговорить.
Ни одного: я скучаю. Ни одного: прости. Ни одного: как ты.
Галина Петровна сидела за кухонным столом у Маргариты Львовны. На улице шёл мелкий дождь. Хозяйка сидела напротив и молчала.
— Я позвоню ей, — сказала наконец Галина Петровна.
— Позвоните.
— Мне страшно.
— Я знаю, — сказала Маргарита Львовна. — Но если не позвоните, страшно будет потом. Иначе.
Галина Петровна набрала номер. Гудки шли долго, и она уже думала, что Лариса не возьмёт. Но та взяла.
— Мама. — Голос дочери был натянутый, как струна перед тем, как лопнуть. — Ты живая.
— Живая.
— Где ты?
— Далеко.
— Мама, ты понимаешь, что ты натворила? У нас тут всё навалилось. Я одна, Настя в своих делах, деньги кончились, за квартиру я плачу сама.
— Лара, ты платишь за квартиру первый раз за три года.
Тишина.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что ты платишь за квартиру первый раз за три года. Я платила всё это время. Из пенсии. Ты это знаешь.
— Это было твоё желание!
— Нет. Это было ваше ожидание. Я просто выполняла его. Потому что не умела отказывать.
— Мама, ты эгоистка. Ты думаешь только о себе. Ты уехала, ничего не объяснив, бросила нас.
— Лара. — Голос у неё не дрогнул. Она сама удивилась. — Ты не одна. Тебе сорок четыре года. Настя взрослая. Вы справитесь.
— Ты должна вернуться.
— Нет.
Снова тишина, теперь другая. Злая.
— Тогда нам не о чем разговаривать, — сказала Лариса.
— Лара. Я тебя люблю. Я Настю люблю. Но я не вернусь. Я желаю вам всего хорошего. По-настоящему. Без злобы.
— Мама…
— Я кладу трубку. Береги себя.
Она нажала отбой. Посидела. Маргарита Львовна налила ей воды. Галина Петровна выпила.
— Как вы? — спросила хозяйка.
— Не знаю, — честно ответила она. — Нехорошо. Но правильно. Это странное сочетание.
— Нет, — покачала головой Маргарита Львовна. — Это именно такое сочетание и должно быть. Если правильное решение не болит, значит, оно ненастоящее.
На следующий день Галина Петровна вынула сим-карту, вышла во двор и сломала её. Маленький пластик переломился без звука.
Она стояла во дворе в декабрьском воздухе. Абрикосы стояли голые. Где-то далеко гудело море.
Она пошла в «Бриз».
Прошло два года.
Апрель снова, но другой апрель. Тёплый, с дальними грозами по вечерам, с молодой листвой. Галине Петровне шёл семьдесят третий год, и она это число помнила хорошо, потому что оно стало её числом. Своим.
Они с Алексеем Ивановичем расписались в марте, тихо, без торжества, только Маргарита Львовна и Соня в качестве свидетелей. Маргарита Львовна читала стихи, Соня плакала, Алексей Иванович держал её руку, и она думала о том, что никогда не планировала этого и что именно поэтому это получилось по-настоящему.
Они жили в его доме. Небольшой, с верандой, с садом, где весной зацветали два инжира и старая груша. Она перевезла свой чемодан и то немногое, что успела накопить за два года. Книги. Несколько платьев. Фотографию мужа, которую поставила на комод в спальне. Алексей Иванович смотрел на неё.
— Это твой муж? — спросил он.
— Да. Он был хорошим человеком.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть стоит.
В «Бризе» её теперь знали все. Постоянные клиенты спрашивали, придёт ли «та женщина, которая печёт». Тамара говорила: придёт, куда денется. Галина Петровна приходила три раза в неделю, пекла и учила Соню. Та уже умела почти всё, что умела она, и придумывала своё. Однажды принесла шоколадный торт с лавандой и апельсиновой цедрой, и он вышел так хорошо, что Галина Петровна просто обняла её молча.
О Ларисе и Насте она знала от Зинаиды, которая иногда слышала от общих знакомых. Не намеренно, случайно. Лариса поменяла работу, потом ещё раз. У Насти были какие-то сложности с институтом. Квартира была заложена под кредит. Этого Галина Петровна не ожидала, но и не удивилась. Она ничего не чувствовала к этим новостям, кроме смутного сожаления. Не вины. Сожаления. Это разные вещи, и она теперь умела их различать.
Маргарита Львовна иногда приходила на обед. Они сидели втроём на веранде, Алексей Иванович молчал и слушал, как две женщины разговаривают, и иногда вставлял что-то тихое и точное. Маргарита Львовна его одобряла.
— Вы хороший человек, — сказала она ему однажды.
— Стараюсь, — ответил он.
— Нет. Хорошим не стараются. Хорошим просто бывают.
В ту пятницу они с Алексеем Ивановичем шли по старой улице, мимо небольших магазинчиков. Было половина шестого, светло ещё, тепло. Она держала его под руку.
Они проходили мимо антикварной лавки, которую она раньше никогда не замечала. Маленькая, с деревянной вывеской, тёмным витринным стеклом. В витрине стояли разные вещи, старые, немного пыльные. И среди них, на подставочке из дерева, стояла фарфоровая чашка.
Белая, с тонкими синими узорами. Изящная, немного старомодная. Целая.
Галина Петровна остановилась.
— Что? — спросил Алексей Иванович.
— Подожди.
Она вошла в лавку. Пожилой мужчина за прилавком поднял голову.
— Чашка в витрине, — сказала Галина Петровна. — Белая, с синим узором. Можно посмотреть?
— Конечно.
Он принёс её. Она взяла в руки. Фарфор был тонким, почти прозрачным, когда смотришь на свет. На донышке было клеймо, старое, не читалось. Чашка была немного тяжелее, чем казалась, но это было хорошо. Настоящие вещи всегда чуть тяжелее, чем кажутся.
— Сколько? — спросила она.
— Триста рублей.
Она заплатила. Вышла на улицу. Алексей Иванович смотрел на неё.
— Зачем тебе? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она. — Просто понравилась.
— Не трескается?
— Нет. Целая.
— Хорошо, — сказал он.
Они пошли дальше по улице. Она несла чашку в руках, и Алексей Иванович держал её под локоть, и было тепло, и где-то с набережной доносился запах моря, а со стороны открытого кафе напротив плыла музыка, простая, немного старомодная, и Галина Петровна вдруг поняла, что идёт и улыбается. Не потому что решила. Просто так вышло.
Дома она поставила чашку на подоконник в гостиной. Рядом с горшком, в котором рос небольшой фикус. Отошла, посмотрела.
Алексей Иванович стоял в дверях.
— Из неё будешь пить? — спросил он.
— Может быть. Но сначала просто пусть стоит.
— Хорошо, — сказал он. — Иди, я суп сделал. Он ещё горячий.
— Иду, — ответила она.
И пошла на кухню, где пахло супом и базиликом, и за окном темнело небо, и чашка стояла на подоконнике, белая и целая, и снаружи начинал накрапывать тихий апрельский дождь.
