– Мелковата в этом году, конечно, но на пюре пойдет, – Рита брезгливо подцепила двумя пальцами с безупречным бордовым маникюром клубень, покрутила его на свету и небрежно бросила в пластиковое ведро. – Зато своя, экологически чистая. Без всяких там нитратов.
Нина молча продолжала перебирать бугристые, испачканные влажным черноземом картофелины. Спина после трех часов работы в наклонную гудела так, словно между лопатками вбили раскаленный гвоздь. Резиновые сапоги отяжелели от налипшей грязи, а брезентовые перчатки насквозь пропитались сыростью осенней земли.
Рядом, тяжело отдуваясь, орудовал вилами Павел, муж Нины. Он старался не смотреть в сторону сестры, сосредоточенно поддевая пласты земли и выворачивая на свет желтоватые клубни. Осенний воздух был прозрачным и прохладным, пахло сухой ботвой, дымком от соседских костров и тем особым, горьковатым ароматом увядающей природы, который всегда навевает легкую грусть.
Рита, в отличие от родственников, выглядела так, будто сошла со страниц журнала о загородном отдыхе. На ней был светлый спортивный костюм, дутая жилетка приятного фисташкового цвета и белоснежные кроссовки, на которые она поминутно бросала тревожные взгляды, боясь испачкать. К копке она не притрагивалась, взяв на себя, как она выразилась, «руководство сортировочным процессом». Руководство заключалось в том, что она стояла над душой, критиковала размер урожая и периодически отходила к деревянной беседке, чтобы проверить сообщения в телефоне.
Нина разогнулась, приложив испачканную тыльную сторону ладони ко лбу, на котором выступила испарина. Взгляд ее заскользил по ровным, уходящим к забору бороздам. Эта земля, эти грядки, каждый куст здесь были знакомы ей до миллиметра.
Вся эта сельскохозяйственная эпопея началась еще ранней весной, когда снег только–только сошел, обнажив влажную, неухоженную землю на участке Риты. Дача досталась золовке от их с Павлом бабушки. Павел тогда великодушно отказался от своей доли в пользу младшей сестры, решив, что мужчине негоже делить с девочкой наследство. Нина мужа поддержала, чужого ей было не нужно. Рита вступила в права владения, радостно предвкушая шашлыки, гамаки и вечеринки на свежем воздухе.
Но быстро выяснилось, что загородный дом требует не только мангала, но и ухода. А еще Рита внезапно воспылала идеей здорового питания. В один из майских вечеров она пригласила брата с женой на чай и, лучезарно улыбаясь, выложила свой план. Земли много, она простаивает. В магазинах продают сплошную химию, от которой потом аллергии и проблемы со здоровьем. Нужно сажать свое.
Павел тогда воодушевился, вспомнив детство в деревне, а Рита клятвенно заверила, что они будут трудиться на участке все вместе, одной дружной семьей, а по осени честно разделят богатый урожай пополам. Нина сомневалась. Она знала характер золовки, знала ее привычку загораться идеей и быстро остывать, как только дело доходило до рутины. Но муж просил поддержать сестру, да и мысль о свежих овощах для семьи казалась не такой уж плохой.
Обещания Риты начали таять, как весенний снег, уже на этапе закупки семенного материала. Оказалось, что у нее непредвиденные траты в автосервисе, поэтому деньги на семенной картофель, рассаду помидоров и пленку для парника пришлось выложить Нине.
Потом был май. Тяжелый, сырой май, когда Нина с Павлом все выходные напролет перекапывали слежавшуюся землю, таскали тяжелые мешки с перегноем и формировали ровные гребни грядок. Рита приехала только один раз, привезла с собой термос с травяным чаем, сделала пару селфи на фоне вскопанного поля, пожаловалась на мигрень и уехала в город, сославшись на важную встречу.
Лето выдалось на редкость жарким и засушливым. Палящее солнце безжалостно высушивало землю, превращая ее в растрескавшуюся корку. Насос в старом колодце на участке приказал долго жить в середине июня. Новый покупать Рита отказалась, заявив, что это слишком дорого, а старый обязательно починит ее знакомый мастер, как только у него появится свободное время. Время у мастера так и не появилось.
Воспоминания о тех бесконечных летних днях навалились на Нину тяжелым грузом, пока она смотрела, как муж высыпает очередное ведро картошки на расстеленный брезент.
Она помнила, как отпрашивалась с работы пораньше в пятницу, чтобы успеть на вечернюю электричку. Как таскала тяжелые железные ведра с водой от колонки на соседней улице, потому что без полива нежная рассада просто сгорела бы на корню. Вода плескалась, заливая ноги, руки оттягивало до ломоты, а впереди ждали бесконечные ряды картофеля, требующие окучивания.
Павел помогал, когда мог, но его часто отправляли в командировки по выходным, и тогда Нина оставалась на даче одна. Одна на один с сорняками, которые, казалось, росли прямо на глазах, с прожорливым колорадским жуком и изнуряющей жарой.
Особенно ярко в памяти отпечатались июльские выходные. Стояло невыносимое пекло. Воздух дрожал над грядками, пахло нагретой пылью и горькой полынью. Нина, в старой выцветшей панаме и мужниной рубашке, стояла на коленях между рядами, методично выдергивая цепкий осот и лебеду. Пальцы сводило от напряжения, пот заливал глаза, щипал кожу.
К обеду к воротам плавно подкатил блестящий внедорожник. Из машины выпорхнула Рита в компании своего нового кавалера и шумной стайки друзей. Заиграла ритмичная музыка, захлопали дверцы, послышался звон стеклянных бутылок.
Рита, в легком летнем сарафане и больших солнцезащитных очках, подошла к кромке огорода. Она осторожно переступила через шланг, стараясь не запачкать открытые босоножки.
– Нин, ты бы отдохнула, – крикнула она, перекрывая музыку. – Чего ты там ковыряешься по такой жаре? Солнечный удар хватит. Мы тут шашлыки маринуем, давай к нам, посидим по–человечески.
Нина подняла голову. Спина не разгибалась. Она посмотрела на свои руки, перемазанные землей и зеленым соком растений, потом на сияющую свежестью золовку.
– Если я сейчас не прополю, сорняки картошку забьют. Дожди на следующей неделе обещают, вообще в огород не влезешь, – тихо ответила Нина, вытирая лоб тыльной стороной руки.
– Ой, да брось ты эти мелочи! Выживет твоя картошка, куда она денется, – отмахнулась Рита с легким раздражением. – Сама себе проблемы придумываешь, честное слово. Ладно, мы пошли мясо жарить. Если надумаешь – приходи.
Она упорхнула обратно к компании. Весь остаток дня Нина слушала взрывы смеха, звон бокалов и аппетитный запах жарящегося мяса, доносившийся из беседки. Никто из веселой компании даже не предложил помочь вытащить хотя бы пару ведер воды. А вечером, когда солнце наконец начало клониться к лесу, даря долгожданную прохладу, Рита подошла к Нине с пластиковой тарелкой, на которой лежал одинокий, изрядно подгоревший кусок свинины.
– На вот, возьми. А то скажешь потом, что родственники голодом морят, – усмехнулась золовка. И, окинув взглядом прополотые ряды, добавила: – Слушай, а там вот, в конце, ты пырей пропустила. Надо бы выдрать, а то корни пустит, потом не избавимся.
Нина тогда промолчала. Взяла тарелку, вымыла руки в ледяной воде из бочки и долго сидела на крыльце старого домика, глядя, как внедорожник увозит отдохнувшую компанию обратно в город. В груди ворочалось тяжелое, горькое чувство, но она гнала его прочь. Ради мужа. Ради того, чтобы не устраивать скандалов в семье. Ведь обещали же всё поделить поровну.
Колорадского жука тоже собирали вручную. Рита категорически запретила использовать отраву, ссылаясь на то, что это химия и яд, который они потом сами же будут есть.
– Только ручной сбор! – вещала она по телефону из прохладного офиса. – Это же экология! Нин, ты просто пройдись с ведерочком, там делов–то на полчаса.
Делов было не на полчаса. Каждые выходные Нина методично обходила каждый куст, стряхивая в банку с соленым раствором жирных полосатых жуков и противных красных личинок. Она спасла этот урожай. Своим горбом, своим временем, своим здоровьем.
И вот теперь наступил сентябрь. Время собирать камни. Точнее, картошку.
Павел вонзил вилы в землю и вытер лицо рукавом флисовой куртки.
– Ну всё, последняя грядка, – выдохнул он с заметным облегчением. – Слава богу, отстрелялись.
Урожай, вопреки причитаниям Риты, выдался на славу. На расстеленных брезентах лежали ровные, чистые клубни. Их оказалось неожиданно много. Пятнадцать полных сеток стояли вдоль забора, ожидая погрузки.
Олег, кавалер Риты, который приехал с ней к самому финалу, вальяжно прохаживался вдоль сеток. Он был одет в дорогие джинсы и кожаную куртку, всем своим видом показывая, что физический труд не его стихия. Однако, когда дело дошло до погрузки, он проявил удивительную прыть.
Он подогнал свой вместительный джип поближе к калитке, открыл багажник и начал методично закидывать туда самые полные, отборные сетки.
Нина стояла у колодца, смывая с рук присохшую грязь. Вода была ледяной, от нее ломило суставы, но физический холод был ничто по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое сейчас зарождалось у нее внутри. Она наблюдала, как Олег грузит восьмую сетку. Девятую. Десятую.
Она подошла ближе, вытирая руки о старое полотенце.
– Рита, – голос Нины прозвучал ровно, без малейшего напряжения, но Павел, знавший жену долгие годы, настороженно замер. – Вы сколько сеток забираете?
Золовка, увлеченно протиравшая влажной салфеткой нос своего кроссовка, подняла голову. В ее глазах не было ни капли смущения. Напротив, она смотрела с легким, снисходительным удивлением.
– Все, конечно. Олег сейчас их в гараж отвезет, там погреб хороший, сухой. Картошка отлично до весны долежит.
Повисла пауза. Слышно было только, как Олег кряхтит, закидывая одиннадцатую сетку в багажник, да где–то вдалеке лает собака.
Павел переступил с ноги на ногу, оперся на черенок лопаты и неуверенно кашлянул.
– Рит, ну мы же договаривались… Вроде как пополам. Нам бы сеточек пять хотя бы, на зиму.
Рита выпрямилась. Лицо ее мгновенно утратило расслабленное выражение, губы сжались в тонкую линию. Она сложила руки на груди, принимая оборонительную позу.
– Паш, ну ты смеешься, что ли? Каких пять сеток? У вас балкон теплый, она там прорастет через месяц, выбросите только добро. Да и вообще…
Она сделала паузу, словно подбирая слова, но, видимо, решила не церемониться.
– Это же моя дача. Моя земля. Я тут хозяйка. Я пустила вас сажать, чтобы земля не пустовала. Вы для себя удовольствие получали на свежем воздухе. А картошка мне самой нужна, мы с Олегом часто готовим.
Нина почувствовала, как внутри нее туго скручивается пружина. Все те вечера с болящей спиной, тяжелые ведра, жара, жуки, отсутствие выходных, потраченные деньги на семена – всё это сейчас стояло перед ней в лице этой ухоженной женщины в фисташковой жилетке, которая искренне верила в свою правоту.
– Удовольствие на свежем воздухе? – тихо переспросила Нина.
Рита, почувствовав угрозу, но не желая сдавать позиции, вдруг смягчилась, изобразив на лице подобие родственной заботы.
– Ну ладно вам, чего вы насупились. Мы же не чужие люди, в конце концов. Я же понимаю, что вы трудились.
Она подошла к багажнику, хлопнула по одной из сеток и царственным жестом указала на нее.
– Я полола грядки всё лето, – Нина смотрела прямо в глаза золовке, не моргая. – Мы с Пашей вскопали эту целину. Я купила семена на свои деньги. Я оплатила машину перегноя, потому что ты сказала, что у тебя нет наличных. Я таскала воду руками, пока ты отдыхала на озерах. А осенью ты предлагаешь мне купить мою же картошку?
Фраза прозвучала хлестко, как пощечина. В наступившей тишине Олег тихо прикрыл багажник, решив не вмешиваться в семейные разборки.
Рита пошла красными пятнами. Ее надменность дала трещину, уступив место базарной сварливости.
– Да как ты смеешь считать мои деньги в моем же доме?! – взвизгнула она. – Я вас сюда не гнала палками! Сами вызвались! Это моя земля, по закону всё, что на ней выросло – моё! Хотите картошку – идите на рынок и покупайте, раз такие принципиальные! Я по–доброму хотела, по–семейному, а вы…
– По–семейному? – Нина аккуратно повесила грязное полотенце на спинку покосившегося стула. Ее движения были медленными и точными. Она не кричала, не срывалась на визг. Ее спокойствие пугало гораздо больше, чем любая истерика.
– По–семейному, Рита, это когда работают вместе. Когда воду носят вместе. Когда спину срывают вместе. А ты просто нашла себе бесплатных батраков. Припахала брата, который отказать не может, и меня заодно.
– Паша! – Рита резко повернулась к брату, ища поддержки. – Ты слышишь, что твоя жена несет? Она меня в моем собственном дворе оскорбляет!
Павел стоял бледный. Он всегда ненавидел конфликты. Всю жизнь он старался сглаживать углы, уступать, только бы не было скандала. Мать всегда учила его: «Риточка младшая, ей уступать надо, ты же мужчина». И он уступал. Квартиру, родительскую дачу, свое время, свои выходные.
Но сейчас он смотрел на жену. На ее уставшее лицо, на землю, въевшуюся в морщинки на руках, на старую куртку. А потом перевел взгляд на сестру, ухоженную, румяную, гневно сверкающую глазами, и на ее машину, доверху набитую их с Ниной трудом.
И впервые за долгие годы в Павле что–то сломалось.
Он не стал кричать. Он просто подошел к грядке, поднял вилы, аккуратно счистил с них налипшую землю о край деревянного ящика и прислонил инструмент к стене сарая.
– Нина права, Рит, – голос Павла звучал глухо, но твердо. – Мы свое отработали. Бери всё. Нам твоя картошка даром не нужна. Ни бесплатно, ни за деньги.
– Паша, ты… ты совсем под каблук залез?! – ахнула Рита, не ожидая такого удара в спину.
– Собирайся, Нин, – муж не обратил внимания на слова сестры. Он подошел к жене и мягко тронул ее за плечо. – Поехали домой.
Нина молча кивнула. Она сняла резиновые сапоги, переобулась в свои старые городские кроссовки. Собрала в пакет рабочую одежду. Она не испытывала ни злости, ни обиды. Только огромную, опустошающую усталость и странное чувство освобождения. Словно тяжелый мешок, который она тащила всё лето, наконец–то упал с плеч.
Они шли к калитке под аккомпанемент возмущенного монолога Риты. Золовка кричала им вслед о неблагодарности, о том, что ноги их больше не будет на ее участке, о том, что она всё расскажет маме. Олег благоразумно сидел в машине, делая вид, что очень занят настройкой магнитолы.
Павел открыл перед Ниной дверцу их старенькой машины, сел за руль, завел мотор. Они выехали с дачного поселка, оставляя позади ровные, вскопанные грядки, осенний дым костров и человека, который так и не понял, что именно он только что потерял.
Дорога до города прошла в тишине. Только когда они въехали в свой район, Павел припарковался у обочины, заглушил двигатель и долго смотрел на свои руки, лежащие на руле.
– Прости меня, Нин, – произнес он наконец, не поднимая глаз. – Я ведь видел, как ты убиваешься там. Видел, что она просто нами пользуется. Но всё думал… ну сестра же. Семья. Думал, неудобно как–то отношения портить из–за грядок.
Нина положила свою теплую руку поверх его ладони.
– Ничего, Паш. Главное, что теперь всё понятно. Больше никаких дач. По крайней мере, чужих.
В следующие выходные они поехали на большую осеннюю сельскохозяйственную ярмарку, которая раскинулась на площади перед городским стадионом. Там пахло свежей выпечкой, медом и овощами.
Нина с удовольствием ходила между рядами. Она выбрала отличную, крупную картошку у фермера из соседнего района. Ровную, чистую, без единой червоточинки. Они купили пять сеток, отдав за них сущие копейки по сравнению с тем, сколько денег, времени и здоровья было вложено в дачный урожай. Фермер, улыбчивый усатый мужчина, сам донес сетки до их машины и аккуратно уложил в багажник.
Они перенесли картошку на утепленный балкон, укрыли старыми одеялами, как положено, чтобы не мерзла и не зеленела. Нина смотрела на эти запасы и улыбалась. У нее больше не болела спина. У нее были свободные выходные, которые они с Павлом начали проводить в парках, гуляя по опавшим золотым листьям, или дома, завернувшись в плед с книгой и чашкой горячего чая.
От Риты не было вестей больше двух месяцев. Она демонстративно не звонила ни брату, ни его жене. Павел тоже не искал встреч.
Звонок раздался в конце ноября, когда за окном уже кружил первый пушистый снег, укрывая город белым покрывалом. Нина в это время пекла пироги на кухне, а Павел смотрел телевизор в гостиной.
Он взял трубку, бросил взгляд на экран и нахмурился.
– Да, Рита. Здравствуй, – ровно ответил он.
Нина убавила огонь под сковородкой, невольно прислушиваясь.
– Что случилось? – голос Павла стал удивленным. – Как сгнила? Вся?
Он долго слушал сбивчивую речь сестры, доносившуюся из динамика. Лицо его оставалось спокойным.
– Рит, ну а кто же картошку в теплом кирпичном гараже хранит, да еще и в целлофановых мешках? Вы же ее даже не просушили толком перед закладкой. Она там сопрела просто от конденсата… Нет, приехать помочь перебрать мы не сможем. Мы заняты. У нас выходные расписаны. И на следующий год тоже ничего сажать не будем. Я же тебе сказал тогда – всё. Сама хозяйка, сама и распоряжайся.
Он положил телефон на стол и зашел на кухню. Нина вопросительно подняла бровь, снимая с противня румяный пирожок с яблоками.
– Олег картошку в гараже свалил, в плотные мешки пересыпал, чтобы эстетично смотрелось, – усмехнулся Павел, качая головой. – Там тепло было, вентиляции ноль. Вся сгнила, потекла, вонь страшная стоит. Просит приехать помочь вынести на помойку, Олег мараться не хочет.
– И что ты решил? – Нина отвернулась к раковине, пряча улыбку.
– А что тут решать? Пусть Олега своего припахивает. Или грузчиков наймет, у нее же деньги есть. А у нас с тобой, Нин, чаепитие стынет.
Они сели за стол на своей маленькой, но такой уютной кухне. За окном падал снег, в духовке допекалась шарлотка, а на душе у Нины было тепло и спокойно. Она знала цену своему труду и, что самое главное, теперь эту цену знал ее муж.
А сэкономленные на поездках деньги и нервы оказались куда вкуснее любой, даже самой экологически чистой картошки, выращенной на чужой земле.
