— Свет, ты чего застыла? Я говорю, Лерка на следующей неделе приезжает. С Костиком и Полинкой.
Светлана держала в руках турку с недоваренным кофе и смотрела на мужа так, будто он сказал что-то на чужом языке.
— Какая Лерка? Твоя Лерка?
— А у меня другая есть, что ли, — Вадим усмехнулся и сел за стол, придвинул к себе тарелку с яичницей. — На неделю. Соскучилась она, говорит, по нам. Дети школу закончили, каникулы у них.
— Хорошо, — Светлана поставила турку на плиту. — А спать они где будут?
— Ну как где. В спальне.
— В какой спальне, Вадим?
Он поднял глаза, будто вопрос был странным.
— В светлой. В той, где мама твоя сейчас.
Светлана медленно опустилась на стул напротив.
— То есть ты хочешь маму выселить.
— Я не выселить, я переселить. Ненадолго же, на неделю всего. Пусть на кухне поспит, на раскладушке. Или вон, на балкон можно раскладушку вынести, там сухо сейчас, тепло.
— Вадим, ей семьдесят два года.
— Ну и что, что семьдесят два. Она не разваливается пока, слава богу.
Светлана смотрела на мужа и не узнавала. Не то чтобы он был плохим человеком все эти годы, нет. Просто иногда в нём проступало что-то такое, отчего у неё внутри всё сжималось, как будто кто-то невидимый брал её за горло.
— А почему не в гостиной их поселить? У нас же диван раскладной. И матрас надувной есть, я его для дачи покупала когда-то, до сих пор новый лежит.
— Свет, ну какой диван. Лерка с детьми приезжает, ей нужна нормальная комната, с дверью, чтобы дети угомонились и она отдохнула. А в гостиной у нас телевизор, проходная комната, туда-сюда все ходят. Ей неудобно будет.
— А маме, значит, удобно будет на кухне спать.
— Твоя мама привычная, она непритязательная. Она поймёт. Не первый год замужем, соображаешь, что к чему.
Светлана отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий дождик, асфальт во дворе блестел, и по нему шла соседка с зонтом, придерживая пакет с батоном.
— Вадим, ты вообще подумал, что мама скажет?
— А что она скажет? Ничего она не скажет, она у нас тихая, — он доел яичницу, отодвинул тарелку. — Слушай, я тут главный всё-таки, или нет? Я коммуналку плачу, я ипотеку тащу который год. Имею право решить, кто где спит в моей квартире.
— В нашей квартире, Вадим. И между прочим, если бы не мама, ты бы эту ипотеку ещё лет десять тащил.
Он поморщился, будто она сказала что-то неприличное.
— Ну вот, опять начинается. Дала она денег, спасибо ей огромное, я ей руки целую каждый день чуть ли не. Но это не значит, что теперь она тут распоряжается, кому где спать.
— Никто и не распоряжается. Просто это её комната. Ты сам ей эту комнату отдал год назад, когда она переехала.
— Ну отдал, а теперь заберу на неделю. Ничего с ней не случится.
Светлана хотела сказать что-то ещё, но передумала. В такие моменты спорить с ним было бессмысленно, он просто повышал голос, и разговор превращался в стену, о которую можно было биться сколько угодно.
— Я поговорю с мамой, — сказала она тихо.
— Вот и поговори. Объясни по-человечески, что неделя всего, — он встал, посмотрел на часы. — Всё, я побежал, опаздываю.
Он ушёл, хлопнув дверью не сильно, но как-то привычно небрежно, и в квартире сразу стало тихо. Только с кухни доносилось тиканье старых настенных часов, которые Светлана всё собиралась заменить, да капала вода из крана, который тоже давно нужно было починить.
Она сидела за столом ещё минут десять, не двигаясь. Потом встала, вымыла посуду, и в этот момент зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но Светлана сразу узнала голос.
— Светочка, привет! Это Лера.
— Привет, Лера.
— Вадик тебе сказал уже, да? Мы едем на следующей неделе, я так рада, дети вообще на ушах стоят, соскучились по Москве, — голос у Леры был звонкий, быстрый, будто она куда-то торопилась даже во время разговора. — Слушай, а комнату вы нам приготовите ту, светлую? Ну, где мама твоя сейчас.
Светлана прижала трубку плечом к уху, продолжая вытирать тарелку.
— Лера, там мама живёт.
— Ну я понимаю, но это же ненадолго, на недельку всего. А детям нужен простор, они привыкли, у нас дома тоже комнаты большие. Да и вообще, — она хихикнула, — Вадик хозяин, он уже сказал, что всё устроит. Он мне так и написал, не переживай, говорит, сестрёнка, комната будет ваша.
Светлана застыла с тарелкой в руках.
— Он так и написал.
— Ну да, а что тут такого? Он старший брат, привык же обо мне заботиться, — Лера снова засмеялась, легко, будто речь шла о чём-то совсем незначительном. — Ты не думай, мы недолго, максимум неделю. Костик и Полинка так хотят в зоопарк, в парк аттракционов, ты бы видела, как они прыгали, когда я сказала, что едем.
— Ясно, — сказала Светлана.
— Ну всё, я побежала, вещи собирать надо. До скорого, целую!
Она положила трубку и ещё какое-то время стояла с телефоном в руке, глядя в одну точку. Потом аккуратно поставила тарелку в сушилку и пошла в комнату, которую занимала мать.
Дверь была приоткрыта. Нина Андреевна сидела в кресле у окна с книгой на коленях, но не читала, просто смотрела на улицу. На тумбочке рядом стояла чашка с остывшим чаем и очки в тонкой оправе.
— Мам, — Светлана присела на край кровати. — Ты не спишь?
— Нет, доченька, какое там. Я тебя слышала, — Нина Андреевна повернулась, посмотрела на дочь спокойно, без упрёка. — Значит, гости едут.
— Мама, ты извини, я…
— Да что ты извиняешься, — она отложила книгу. — Я на кухне могу пожить неделю, ничего страшного. Мне не привыкать, я в деревне полжизни в тесноте прожила, с печкой да без удобств. Раскладушка мне не помеха.
— Не надо, мама. Не должна ты на кухне спать.
— Свет, — Нина Андреевна взяла её за руку, — не переживай так. Это же ненадолго. Родственники приезжают, надо потерпеть.
Светлана посмотрела на руки матери, худые, с выступающими венами, с обручальным кольцом, которое та так и не сняла после того, как отца не стало. Эти руки год назад отсчитывали деньги за проданную дачу в Малиновке, чтобы отдать их дочери и зятю. Все деньги, до последней копейки.
— Мама, ты продала дачу, чтобы нам помочь. А тебя теперь на кухню.
— Ну и что, что продала. Мне эта дача была уже не нужна, я туда все равно не ездила последние годы, силы не те. А вам с Вадимом помощь нужна была, вот я и помогла. Радуюсь только, что смогла.
Светлана молчала, глядя на мать. В груди у неё что-то медленно затвердевало, как будто там, внутри, застывал цемент.
— Хорошо, мам. Я разберусь.
Она вышла из комнаты и пошла на кухню, потому что руки хотели что-то делать, а мысли пока не складывались в слова. Она включила воду, начала мыть уже чистую сковородку, просто чтобы занять пальцы. За окном дождь усилился, и капли барабанили по подоконнику мелко и часто.
День прошёл как в тумане. Светлана съездила на работу, разложила квитанции, свела баланс, поговорила с коллегами о каких-то пустяках, но всё это происходило будто не с ней, а с кем-то другим, а сама она наблюдала со стороны. Вернулась домой к обеду, мать уже дремала после таблеток, и в квартире стояла особенная дневная тишина, которая бывает только в будни, когда все на работе.
Светлана прошла в спальню, где спал Вадим, где стоял его шкаф с одеждой, где на тумбочке лежали его наручные часы и мелочь из карманов. Она открыла шкаф и долго стояла, разглядывая ряды рубашек, свитеров, спортивных костюмов.
Потом взяла в руки его старую футболку, растянутую, с выцветшим рисунком на груди, ту самую, в которой он ходил дома по выходным уже лет пять. Провела пальцами по ткани. Вспомнила, как покупала её когда-то на распродаже в магазине «Радуга», как он тогда смеялся, что она вечно берёт вещи на размер больше.
И вот в этот момент что-то в ней окончательно решилось. Не со скандалом, не со слезами, а тихо, как будто щёлкнул выключатель.
Она сложила футболку и отложила в сторону.
Потом достала из кладовки плотные зелёные строительные мешки, те, что остались после ремонта на кухне два года назад. Развернула первый, расправила его на полу спальни, и начала методично, без спешки, складывать туда вещи мужа.
Рубашки она снимала с плечиков одну за другой, аккуратно сворачивала и опускала в мешок. Носки доставала из ящика комода горстями, не сортируя по парам, просто ссыпала. Дошла до полки со спортивными костюмами, взяла верхний, синий, в котором он ходил на рыбалку, и тоже сложила.
Руки у неё были спокойные. Она отметила это про себя, будто со стороны наблюдая за собственными пальцами, которые не дрожали, не суетились, а двигались размеренно, как у человека, который делает привычную работу по дому.
Она вспомнила, как год назад, когда мама привезла деньги за дачу, вся семья сидела на этой самой кухне, и Вадим целовал тёще руки, называл её спасительницей, обещал, что комната всегда будет её, что он в долгу перед ней навсегда. Тогда его голос дрожал от искренней, как ей казалось, благодарности.
Сейчас, складывая его носки в мешок, она вспоминала этот голос и не чувствовала ничего, кроме холодной ясности.
Второй мешок она наполняла обувью. Кроссовки, ботинки на зиму, домашние тапки, всё летело туда без разбора, вперемешку. Она подумала, что надо бы обувь заворачивать отдельно, чтобы не пачкала одежду, но потом махнула рукой. Какая разница теперь.
В комнате пахло пылью и немного стиральным порошком от постельного белья. За окном снова начинался дождь, и капли стучали по подоконнику всё той же мелкой, надоедливой дробью. Светлана на секунду остановилась, прислушалась к этому звуку, и снова взялась за работу.
Третий мешок она заполнила документами, которые нашла в верхнем ящике комода, старыми фотографиями его родителей, зарядками от телефонов, всякой мелочью с полки в прихожей, которая принадлежала только ему. Электробритву, флакон одеколона, который он берёг для особых случаев, тоже туда.
Когда она закончила с одеждой, посмотрела на часы. Было около трёх дня. Времени оставалось ещё много, Вадим обычно приходил не раньше семи.
Она вынесла мешки в прихожую, поставила их у входной двери ровным рядом, как чемоданы перед дорогой. Потом вернулась на кухню, налила себе чаю и села за стол, глядя в окно.
Мать проснулась около четырёх и вышла на кухню, увидела дочь, сидящую неподвижно с чашкой в руках.
— Светочка, ты чего сидишь так, будто не в себе.
— Всё хорошо, мам. Просто задумалась.
Нина Андреевна прошла мимо прихожей, остановилась у мешков, посмотрела на них внимательно, но ничего не сказала. Вернулась на кухню, села напротив дочери.
— Ты решила что-то, я вижу.
— Да, мам. Решила.
— И что теперь?
— Теперь подождём Вадима, — Светлана отпила чай, он уже почти остыл. — Ты не переживай. Иди к себе, отдохни.
Мать помедлила, но встала и ушла в свою комнату, тихо прикрыв дверь. Светлана осталась одна на кухне.
Она смотрела на кран, из которого капала вода, на маленькую лужицу в раковине, на отражение потолочной лампы в этой лужице. Думала о том, сколько лет она провела в этой квартире, стирая, готовя, убирая, откладывая свои желания на потом, потому что всегда находилось что-то более срочное. Ремонт, ипотека, отпуск Вадима, здоровье мамы, всё что угодно, только не её собственная жизнь.
Она вспомнила, как выходила замуж за Вадима двадцать три года назад, как он тогда казался ей надёжным, основательным, как обещал, что будет её защищать, что она никогда не пожалеет. Вспомнила первые годы, когда он ещё спрашивал её мнение, советовался, а не просто ставил перед фактом.
Когда это изменилось, она не могла сказать точно. Может быть, когда родился сын, который теперь жил отдельно, в другом городе, работал, редко звонил. Может быть, когда Вадим получил повышение на производстве и стал мастером участка, привык командовать людьми и перенёс эту привычку домой. А может быть, изменения копились годами, по капле, как та вода из крана, и просто в какой-то момент чаша переполнилась.
Она встала, вымыла чашку, поставила в сушилку. Взглянула на часы, было половина шестого. Начала готовить ужин по привычке, хотя внутри уже знала, что этот ужин, возможно, никто не будет есть вместе с ней.
Вадим пришёл около семи, как обычно, с пакетами из магазина «Радуга». Он купил продукты для приезда сестры, курицу, овощи, что-то к чаю. Открыл дверь ключом, вошёл в прихожую и сразу увидел мешки.
— Это что за дела? — он поставил пакеты на пол. — Свет, ты чего, тёщу уже собрала, что ли? Я же говорил, на неделю всего, зачем сразу вещи упаковывать.
Он подошёл ближе, наклонился, чтобы посмотреть содержимое одного из мешков, и Светлана вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Это не мамины вещи, Вадим.
Он замер, потом медленно распрямился, глядя на неё.
— А чьи тогда?
— Твои.
В прихожей повисла тишина. Только с кухни доносилось тиканье часов да за окном шумели редкие машины.
— Что значит мои? — голос у него стал глуше. — Ты чего, издеваешься?
— Нет, не издеваюсь, — Светлана сложила полотенце и повесила его на крючок у двери. — Я собрала твои вещи. Все, что нашла. Можешь проверить, если хочешь, ничего важного я не забыла.
Вадим смотрел на неё так, будто видел впервые. Потом опустился на корточки, начал перебирать вещи в первом мешке, вытащил футболку, ту самую, растянутую, с выцветшим рисунком, посмотрел на неё и снова поднял глаза на жену.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно серьёзно.
— И что это значит? Ты меня из дома выгоняешь?
— Я предлагаю тебе уйти, Вадим. Прямо сейчас.
Он резко встал, лицо у него покраснело.
— Ты вообще в своём уме? Это моя квартира тоже! Я тут прописан, я половину ипотеки выплатил, между прочим, я тут коммуналку плачу каждый месяц! Ты чего это удумала?
— Я всё это прекрасно помню, — сказала Светлана спокойно. — Именно поэтому предлагаю тебе такой вариант. Ты сам сегодня утром говорил, что ты тут главный, что ты решаешь, кому где спать. Вот и реши, где сам будешь спать. Раз ты так заботишься о просторе для сестры и её детей, сними им квартиру. И себе заодно. У тебя ведь есть на что, ты же гордишься тем, что ипотеку тащишь.
— Ты с ума сошла, — он повысил голос, шагнул к ней. — Это моя квартира, я никуда отсюда не уйду! Хочешь мать свою тут держать, держи на здоровье, но комнату отдам сестре, и точка! А ты мне тут концерты не устраивай!
— Вадим, — Светлана не двинулась с места, голос её остался таким же ровным, — послушай меня внимательно. Я не устраиваю концерт. Я говорю тебе один раз, спокойно. Забирай мешки и уходи. Сегодня. Сейчас.
— Да пошла ты, — он взмахнул рукой, но не в её сторону, а в сторону мешков, толкнул один ногой. — Никуда я не уйду! Документы у меня есть, я тут собственник наравне с тобой, между прочим! Хочешь развестись, разводись, но квартиру я тебе не отдам просто так!
— Я и не прошу тебя отдать её просто так, — Светлана сложила руки на груди. — Я предлагаю продать квартиру. Полностью, официально, по закону. Первым делом мы вернём маме деньги, которые она вложила, там, кстати, есть расписка, ты сам её подписывал, если помнишь. А то, что останется, разделим поровну, как положено. Тебе достанется немного, Вадим. Совсем немного, потому что основную сумму внесла мама. Но что-то достанется, не переживай.
Он смотрел на неё, и в глазах его металось что-то похожее на растерянность, смешанную со злостью.
— Ты серьёзно готова квартиру продать?
— Готова. Прямо завтра могу позвонить риелтору.
— А жить где будешь?
— Найду где. С мамой. Снимем жильё, если понадобится, пока не купим что-то поменьше.
Он молчал несколько секунд, потом вдруг усмехнулся, но усмешка вышла кривой, неуверенной.
— Да ты блефуешь. Кто тебе даст квартиру продать без моего согласия?
— С твоим согласием, Вадим. Ты же тоже собственник, ты сам только что напомнил. Значит, без твоей подписи никак. Но я готова ждать хоть год, хоть два, пока ты одумаешься и подпишешь. А до тех пор будешь спать там, где я скажу. Или не спать тут вовсе.
Он снова шагнул к ней, теперь ближе, и голос у него стал ниже, с угрозой.
— Ты чего это, командовать мной вздумала? Забыла, кто в доме хозяин?
Светлана не отступила ни на шаг. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни страха, ни злости, только полное спокойствие человека, которому больше нечего терять.
— Вадим, если ты сейчас же не уйдёшь по-хорошему, я вызову полицию. И скажу, что ты поднял на меня руку. У нас соседка снизу дома, она услышит, если ты будешь кричать, свидетель найдётся. Подумай, тебе это надо? Разбирательство, протокол, может, даже дело заведут. А тебе через полгода на пенсию оформлять документы, чистая репутация нужна на работе твоей.
Он отступил на полшага, будто она его толкнула физически.
— Ты бы не посмела.
— Посмела бы. Я сегодня много чего поняла про себя, Вадим. Оказывается, я много на что способна, когда действительно нужно.
Он смотрел на неё долго, потом перевёл взгляд на мешки у двери, на пакеты с продуктами, которые так и стояли на полу, забытые. Что-то в его лице изменилось, злость сменилась какой-то тоскливой растерянностью.
— А Лерка как же? Я же обещал ей.
— Это твои проблемы, Вадим. Ты обещал, ты и разбирайся. Скажи, что обстоятельства изменились. Или сними им гостиницу на неделю, у тебя же деньги есть, ты сам говорил.
Он молчал. За окном стемнело окончательно, зажглись фонари во дворе, свет от них падал жёлтыми пятнами на мокрый асфальт.
— Ты мне ещё пожалеешь об этом, — сказал он наконец, но в голосе уже не было прежней уверенности, скорее звучала пустая, дежурная угроза, произнесённая по инерции.
— Может быть, — Светлана пожала плечами. — А может и нет. Это уже мои проблемы. Забирай вещи, Вадим.
Он постоял ещё немного, потом наклонился, схватил первый мешок, закинул его на плечо. Взял второй в руку, третий подцепил другой рукой, с трудом удерживая равновесие.
— Куда я хоть пойду сейчас, на ночь глядя, — пробормотал он, обращаясь то ли к ней, то ли к самому себе.
— Не знаю, Вадим. Придумай что-нибудь. Ты же у нас хозяин, решала. Вот и реши эту задачу.
Он посмотрел на неё ещё раз, в глазах у него было что-то похожее на настоящую растерянность, почти детскую, но Светлана уже отвернулась и пошла в сторону кухни, давая понять, что разговор окончен.
Дверь хлопнула через минуту, тяжело, с каким-то особенным звуком, будто закрывалась не просто дверь, а целая глава жизни. Светлана подошла к двери, повернула один замок, потом второй, потом накинула цепочку. Постояла, прислонившись спиной к стене, и почувствовала, как из груди медленно уходит то напряжение, что копилось там весь день, а может быть, годами.
Из комнаты вышла Нина Андреевна, встревоженная, в халате, с распущенными на ночь волосами.
— Светочка, что случилось? Я слышала крики.
— Всё хорошо, мам, — Светлана обняла её, прижала к себе крепко. — Всё уже хорошо.
— А Вадим где?
Светлана помолчала секунду, потом улыбнулась, впервые за весь день, и улыбка эта вышла лёгкой, почти невесомой.
— Вадим срочно уехал встречать Леру. Решил снять для них отдельное жильё, чтобы всем удобнее было. Сама понимаешь, дети маленькие, места мало, а тут гостиница какая-нибудь или квартира посуточно, никому не в тягость.
Нина Андреевна посмотрела на дочь внимательно, чуть прищурившись, будто хотела разглядеть за этими словами что-то другое, но не стала спрашивать дальше.
— Ну и правильно, — сказала она тихо. — Так всем спокойнее будет.
Они прошли на кухню вдвоём, и Светлана поставила чайник, хотя есть никому не хотелось. Просто нужно было чем-то занять руки, услышать привычный шум закипающей воды, почувствовать, что мир продолжает существовать в своих обычных, знакомых звуках.
Прошло полгода.
Светлана сидела на той же кухне, только теперь здесь многое изменилось. На стене появились новые часы, простые, электронные, которые больше не тикали так навязчиво, как старые. Кран давно починили, и вода больше не капала по ночам, не мешала спать.
Она разговаривала по телефону, прижав трубку плечом, а свободной рукой помешивала суп на плите.
— Да, Тань, представляешь, развод оформили окончательно на прошлой неделе, — говорила она подруге. — Судья быстро всё решила, спасибо, документы у нас были в порядке, расписка от мамы, банковские выписки, всё чисто, всё прозрачно.
— И как он, согласился?
— А куда ему было деваться, — Светлана усмехнулась, попробовала суп на соль. — Юрист посчитал всё по цифрам, вложение мамы оказалось основным, а его доля совсем небольшая получилась. Ему компенсацию присудили, сумму небольшую, но он согласился, спорить не стал. Понял, видимо, что бесполезно.
— А живёт он теперь где?
— У сестры, у Леры своей, — Светлана помешала суп ещё раз, выключила газ. — Она его к себе забрала в итоге. Ирония судьбы, да? Так хотел ей комнату отдать, а теперь сам у неё на диване спит, наверное.
— Ну надо же. А тебе не жалко его?
Светлана задумалась на секунду, глядя в окно, за которым сейчас, в феврале, лежал снег, а солнце светило по-зимнему ярко, отражаясь от сугробов.
— Знаешь, Тань, я думала, что будет жалко. А оказалось, нет. Просто как будто это было с кем-то другим, не со мной. Будто я про соседа рассказываю, а не про мужа, с которым двадцать три года прожила.
— А комната мамина осталась при ней?
— Осталась. Она теперь как хозяйка себя чувствует, представляешь. Занавески новые повесила, цветы на подоконник поставила. Говорит, впервые за много лет чувствует, что это её угол, а не временное пристанище.
Они поговорили ещё немного, о работе, о погоде, о том, что скоро весна, а потом попрощались. Светлана положила трубку и подошла к окну.
Во дворе играли дети, катались на санках с небольшой горки, которую соорудили из сугробов дворники. Она смотрела на них какое-то время, потом отвернулась и начала накрывать на стол.
Из своей комнаты вышла Нина Андреевна, в новом халате, который Светлана купила ей на прошлой неделе, в магазине «Радуга», между прочим, том же самом, где раньше покупала футболки для Вадима.
— Суп готов, мам?
— Готов, садись, — Светлана поставила тарелки на стол.
Они сели ужинать вдвоём, как делали это каждый вечер последние полгода. За окном темнело рано, по-зимнему, фонари во дворе уже горели жёлтым светом, и снег под ними казался чуть розоватым.
— Светочка, — сказала вдруг Нина Андреевна, отложив ложку, — а ты не жалеешь? Ну, что так всё вышло?
Светлана посмотрела на мать, подумала немного, прежде чем ответить.
— Не знаю, мам, если честно. Иногда бывает, знаешь, вечером сядешь, а квартира такая тихая, слишком тихая. Непривычно. Двадцать три года ведь вместе прожили, есть что вспомнить.
— А хорошего много вспоминается?
— По-разному, — Светлана помешала суп ложкой, хотя есть уже почти не хотелось. — Раньше казалось, что хорошего было много. А сейчас перебираю в голове и понимаю, что последние годы я просто терпела, привыкла считать это нормальным. А что там на самом деле было хорошего, уже и не разберу толком.
Нина Андреевна помолчала, глядя на дочь с какой-то особенной теплотой в глазах.
— Знаешь, а я ведь всё это время чувствовала себя виноватой. Как будто это я всё началось, тем, что дачу продала, к вам переехала.
— Мам, ну что ты. Ты нам помогла, а не виновата ни в чём.
— Я понимаю умом, а вот тут, — она приложила руку к груди, — не всегда получается принять. Столько лет прожила, стараясь никому не мешать, а тут вон как вышло, целую семью перевернула.
Светлана взяла руку матери в свою, сжала легонько.
— Мама, ты никого не переворачивала. Ты просто дала нам почувствовать, кто есть кто на самом деле. Это давно надо было понять, просто я не хотела видеть.
Они посидели молча ещё немного, доедая ужин, слушая, как за окном изредка проезжают машины, шурша шинами по снегу.
После ужина Светлана убрала посуду, вымыла тарелки, вытерла стол. Потом вышла в прихожую, где теперь стояла только её обувь да мамины тапочки, никаких больше мужских ботинок сорок пятого размера, никакой куртки на вешалке, которая раньше занимала половину места.
Зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, номер был незнакомый, но с местным кодом. Ответила настороженно.
— Алло.
— Светлана Викторовна? Здравствуйте, это из агентства недвижимости, по поводу вашего объявления по продаже двухкомнатной. У нас есть покупатели, хотели бы посмотреть квартиру на этой неделе, если возможно.
Светлана посмотрела на стены своей кухни, на полки с книгами в гостиной, на всё то пространство, где прошла значительная часть её жизни, где теперь оставалось меньше вещей, но больше воздуха, если так вообще можно сказать про квартиру.
— Да, конечно, — сказала она. — Давайте на субботу договоримся. Утром удобнее будет.
Они обсудили детали, время, договорились, что риелтор приедет заранее, чтобы всё подготовить. Светлана положила трубку и постояла ещё немного в прихожей, глядя на пустое место у вешалки, где раньше висела мужская куртка.
Продавать квартиру они с мамой решили ещё в декабре. После развода стало ясно, что двухкомнатная слишком большая для них двоих, слишком много счетов, слишком много пространства, которое напоминало о прошлом на каждом шагу. Решили купить что-то поменьше, но своё, только своё, без чужих претензий на комнаты и без разговоров о том, кто тут главный.
Мама предлагала снова уехать в деревню, но уже не в Малиновку, там дача была продана, а куда-нибудь поближе к городу, где можно и на воздухе пожить, и до врачей рукой подать. Светлана пока думала, взвешивала варианты, но чувствовала, что впервые за долгое время может выбирать сама, без оглядки на чужие требования и обещания.
Она вернулась на кухню, где мать уже мыла последнюю тарелку.
— Мам, звонили из агентства. В субботу покупатели приедут смотреть квартиру.
— Ну вот и хорошо, — Нина Андреевна вытерла руки полотенцем. — Значит, дело сдвигается.
— Дело сдвигается, — повторила Светлана, садясь за стол.
Она посмотрела на телефон, на список последних звонков, и вдруг вспомнила, что уже давно не получала сообщений от Вадима. Первое время он писал часто, то с претензиями, то с угрозами через юриста, то с попытками договориться по-хорошему, снизить сумму компенсации. Потом сообщения стали реже, а потом и вовсе прекратились, где-то месяца три назад.
Она не знала, как он живёт сейчас у сестры, как складываются его отношения с Лерой, которая, судя по всему, не была в восторге от постоянного присутствия брата в своей квартире. Не знала, нашёл ли он себе новое жильё, устроился ли на новую работу, потому что слышала краем уха от общих знакомых, что на прежнем производстве у него что-то не заладилось после развода.
Она отложила телефон и посмотрела на мать.
— Мам, а ты не думаешь иногда, как он там?
Нина Андреевна пожала плечами, села рядом с дочерью.
— Иногда думаю. Всё-таки двадцать три года зятем был, не чужой человек. Но знаешь, я стараюсь не думать долго. Это его путь теперь, пусть сам разбирается.
— Наверное, ты права.
За окном совсем стемнело, снег продолжал падать крупными хлопьями, и в свете фонарей это выглядело почти красиво, почти как в детстве, когда снегопад казался праздником, а не просто погодным явлением.
Светлана встала, подошла к окну, посмотрела на двор, на игровую площадку, где ещё недавно катались дети на санках, а теперь стояла пустая, засыпанная снегом.
Она подумала о том, что впереди у неё много неизвестного. Новая квартира, новая жизнь, которую предстоит выстроить заново, без привычных опор, без мужа, к которому она привыкла за столько лет, пусть даже привычка эта в последние годы больше напоминала терпение, чем настоящую близость.
Но было в этой неизвестности что-то лёгкое, почти воздушное, чего она не ощущала уже давно. Как будто дверь, которую она когда-то заперла на все замки, открылась в другую сторону, в сторону, где можно было решать самой, без оглядки на чей-то авторитет, без необходимости уступать пространство, которое по праву принадлежало ей и её матери.
— Мам, — сказала она, не оборачиваясь от окна, — а давай завтра сходим посмотрим ту квартиру, однокомнатную, на соседней улице. Риелтор говорила, что там кухня хорошая, светлая.
— Давай, доченька, — отозвалась Нина Андреевна с кухни. — Только пораньше пойдём, пока людей поменьше.
Светлана кивнула своему отражению в тёмном стекле, за которым продолжал падать снег, тихо, размеренно, укрывая двор, дорогу, весь город белым, ничем не потревоженным покрывалом. Она не знала точно, что будет дальше, куда именно приведёт её эта новая, ещё не обжитая свобода, но впервые за долгое время это незнание не пугало, а казалось похожим на начало чего-то, что стоило узнать самой, шаг за шагом, без чужих указаний.
Она задёрнула штору, выключила свет на кухне, оставив только маленькую лампу над плитой, и пошла готовиться ко сну, в свою комнату, где теперь никто не решал за неё, где ей место, а где нет.
