Когда Матвей уже почти потерял надежду, понимая, что его стариковских сил не хватит, чтобы одолеть могучую реку, собака развернулась и поплыла обратно, навстречу хозяину…
Весна нынче выдалась ранняя, бурная, и в ясный субботний день Матвей решил – пора.
Погрузил в старенькую «Ниву» резиновую лодку и мотор, всю зиму отдыхавший на пыльном чердаке, собрал в тряпичный рюкзачишко самое необходимое, открыл пассажирскую дверь:
— Веста, полезай!
Крупная чёрно-рыжая дворняга махнула хвостом туда-сюда и запрыгнула на продавленное сиденье.
За четверть часа они добрались до берега Волги, против которого вытянулся узкой полосой остров.
Матвей ступил на сырой песок, кое-где ещё серевший снежными буграми, и втянул полную грудь стылого апрельского воздуха, пахшего смолой и мокрой древесиной.
Старик достал лодку, накачал у самой кромки воды, прикрутил мотор, залил топливо.
— Ну, поехали, — сказал Матвей, кивая в сторону острова.
Веста забралась первой и привычно устроилась на носу, вытянув шею, будто штурман.
Мотор чихнул, кашлянул, потом ровно загудел, и лодка пошла, рассекая невысокие волны. По пути он всё капризничал: дымил и на малых оборотах норовил заглохнуть. Но ничего, дошёл.
Остров встретил первых гостей тихим шуршанием волн по песку и шелестом ветра.
Пролесок, ещё не успевший зазеленеть, темнел мокрыми ветками. За ним прятались три дачи, точно охраняя этот маленький клочок суши посреди тёмной воды.
Выскочив на берег вслед за хозяином, Веста тотчас уткнулась носом в землю, обнюхивая прошлогоднюю листву и островки ещё спящей травы.
Снятый на зиму настил для причала, сколоченный из крепких досок, лежал, где оставили. Матвей поднапрягся, крякнул и, отдуваясь, дотащил настил до берега. Установил на положенное место, утёр со лба пот.
— Теперь пошли, — махнул старик, закинул на плечо рюкзак и стал взбираться вверх по узкой тропинке, вьющейся меж редких голых деревьев.
Матвей поднялся на крыльцо, отпер замок. Из дома дохнуло влажной затхлостью. Внутри прятался от горячего весеннего солнышка зимний холод.
— Ничего, выгоним, — подмигнул хозяин застывшей на пороге собаке и вошёл.
Он открыл окно на втором этаже, осмотрелся. Волга поднялась высоко, выше обычного для апреля, но Матвей лишь прищурился.
Каждый год низину подтапливало: вода поднималась на полметра, порой на метр, стояла с неделю и укладывалась в привычное русло. Дачи находились на возвышении, до них река не добиралась.
— Не впервой, — вслух сказал старик, будто убеждая себя и Весту.
И всё же он вернулся к причалу, осмотрел сваи – держались крепко. Потом начал крепить настил, чтобы не унесло поднимавшейся водой, уже лизавшей верхушки свай.
Работал неторопливо, по-стариковски обстоятельно, так что провозился до самого обеда.
Веста сидела рядом, иногда поднимала уши, прислушиваясь к чему‑то, потом снова опускала голову и смотрела на подступавшую воду.
— Гляди-ка, всё идёт, — неодобрительно заметил Матвей, уже чуть не по колено стоявший в воде.
Холод пробрался сквозь резину болотников, штаны, две пары высоких носков и теперь неприятно пощипывал щиколотки.
— Вроде сладили, пора и закусить, — решил старик, и они вернулись в дом.
Весте достался сухой корм и миска чистой воды, Матвею – три картофелины в мундире с банкой сардин да ароматный сладкий чай из термоса.
Остаток дня прошёл за домашними хлопотами: печь протопить, половики пыльные выбить, крыльцо покосившееся подправить, посуду после зимы перемыть.
К вечеру Матвей устал, но чувствовал, что день прошёл не зря: дача в порядке, скоро можно приходить на островок с удочками и таскать из знакомых заводей щук.
Матвей поднялся на второй этаж и подошёл к окну. Уже залившая весь берег Волга, перекатывая тёмные воды, тяжело дышала внизу.
Солнце садилось, расцвечивая волны красными бликами, а злой ветер понапрасну бился в мутное стекло.
— Уйдёт, никуда не денется. Ещё на метр ей не вскарабкаться, поди не доберётся до нас, — проворчал старик и потрепал собаку за ухом.
Потом он устроился на самодельной кровати, покрытой тремя советскими матрасами, и укрылся шерстяным одеялом. Веста свернулась у двери, напоминая лохматый, подгоревший калач.
За окном шумела река – не сердито, а будто напевая протяжный древний мотив. Под эту мерную колыбельную собака и её хозяин погрузились в безмятежный сон.
Ночью Веста проснулась. Она подняла голову, навострила уши.
Ровный, нарастающий гул – как будто где-то далеко гудела труба или шёл поезд. Время шло, и звук становился всё глубже, ниже, ближе.
Собака слушала. Не плеск, не журчание – глухой мощный гул, от которого вибрировал пол. Это шла река, точно решив напомнить, кто здесь хозяин.
Веста залаяла – коротко, резко, настойчиво. Но спящий Матвей ничего не слышал: после тяжёлого дня организм требовал основательного отдыха.
Тогда собака залаяла снова, подошла к кровати, ткнулась мокрым носом в свисающую руку. Матвей заворочался. Она ткнулась ещё раз, заскулила, и старик наконец проснулся.
— Что? — пробормотал он впотьмах.
Потом сел, протирая глаза, засветил походный ночник.
Веста метнулась к лестнице, вернулась, снова метнулась. В глазах её застыла тревога, а движения выдавали нетерпение.
— Да что с тобой? — недовольно проворчал хозяин и пошёл за собакой.
Луч света от фонаря скользнул по полу первого этажа, и тут Матвей наконец увидел. Вода, уже стоящая у самого крыльца, начала подтапливать дом.
Старик бросился наверх, оделся, после чего, шлёпая по мокрому полу первого этажа, под жалобный скулёж Весты распахнул входную дверь.
Холодный воздух ударил в лицо, а вместе с ним – запах реки и тины. Там, где ещё вечером оставался сухой берег, где стерёг сушу пролесок, теперь блестела ровная тёмная поверхность воды, подобравшейся к самому дому.
Остров уходил под воду: постепенно, но неотвратимо.
Причал тоже затопило, однако сама лодка осталась на месте: привязанная, она покачивалась на волнах метрах в ста от крыльца.
— Что ж, делать нечего, — тихо сказал Матвей стоящей у ног Весте. — Пойдём…
*****
Большего ей и не требовалось. Собака вошла в воду первой – без колебаний, без заминки. Просто шагнула с крыльца и поплыла – ровно, уверенно, будто знала, куда и зачем.
Матвей вздохнул и, перекрестившись, начал спускаться по ступеням. Длинный шест помогал держать равновесие и ощупывать землю, за несколько часов превратившуюся в неверное дно.
Холод сковывал ноги, но первые полпути выручали болотники, поднимавшиеся выше середины бедра. Но вот плеснула в сапог первая волна, тотчас за ней – вторая, и вскоре старик оказался по пояс в ледяной воде.
Холод сжал, скрутил вмиг одеревеневшие мышцы, попытался выбить из груди весь воздух. Матвей сдюжил: крикнул, отдышался и упрямо пошёл вперёд, неся за согбенными плечами все свои семьдесят три года.
Течение сносило. Ноги скользили по невидимому глинистому дну, покрытому травой. Старик упал: ушёл с головой, вынырнул, откашлялся, встал. И двинулся дальше.
Снова потянуло в сторону, шест не спас. Матвей припал на колено и на этот раз встал не сразу: руки тряслись, ноги отказывались слушаться.
Лодка покачивалась в двадцати метрах, но и воды уже стало по грудь. От холода коченеют мышцы, диафрагма отказывается впускать в лёгкие кислород…
— Веста!
Когда Матвей уже почти потерял надежду, понимая, что его стариковских сил не хватит, чтобы одолеть могучую реку, собака развернулась и поплыла обратно, навстречу хозяину.
Лохматая мокрая голова с торчащими над водой ушами быстро приближалась.
Доплыла, ткнулась в плечо, поднырнула под руку. Старик ухватился – не за ошейник, а за загривок, – и Веста потащила.
«Давай, родная, выручай», — молил про себя Матвей, от холода уже не в состоянии говорить. Он двигал ногами, держась за собаку, и эти последние, самые тяжёлые метры они одолели вместе.
У лодки старик собрал остатки сил, навалился грудью на округлый борт и перевалился на дно. Он рухнул навзничь, тяжело дыша и глядя в светлеющее небо.
Матвей позволил себе минуту отдыха, после чего поднялся и помог Весте забраться в лодку. Его трясло от холода и напряжения, но времени рассиживаться не было: вода поднималась, лодка дёргалась на верёвке.
Старик потянулся к мотору, дёрнул шнур стартера. Мёртвый. Снова дёрнул – и опять тишина, только вода спокойно плещет о борта. Третий рывок – мотор выплюнул облако сизого дыма и наконец по-рабочему рыкнул.
Матвей перерезал верёвку, выкрутил газ, и лодка рванулась вперёд, разрезая тёмную воду.
Километр по затопленной пойме казался бесконечным. Веста сидела на носу, настороженно глядя вперёд, словно старалась приблизить берег.
И вот он прямо перед ними – сухой, уходящий вдаль, безопасный.
Пять утра. На берегу ни души. Матвей заглушил мотор в метре от земли, шагнул в воду и выволок лодку на песок.
Его «Нива» совсем рядом – старая, рыжая. Прямо как Веста, уже отряхивающаяся возле знакомой машины.
Старик завёл двигатель и полез на заднее сиденье, где всегда возил пакет с сухим бельём – мало ли, когда нужда придёт. Дрожащие руки слушались плохо, пуговицы не давались, но в итоге он справился.
Потом Матвей включил печку, и из нутра «Нивы» полилось долгожданное тепло. Стёкла запотели, в урчащем салоне воцарилось умиротворение: хозяин уложил влажную голову Весты себе на колени и укрыл её пледом.
Вскоре оба задремали, обессиленные и близкие друг другу, как никогда прежде…
*****
Через неделю вода ушла. Сначала спадала медленно, потом всё быстрее, сдавая позиции так же охотно, как недавно захватила их.
Матвей вернулся на остров. Дом устоял: стены выдержали, крыша осталась на месте. Но первый этаж превратился в руины: грязь, ил, отставшие обои, покоробленный пол, разбухшая дверь вылезла из косяка…
Старик взялся за уборку: выгребал испорченные вещи из шкафов, отмывал стены, соскребал грязь, собирал то, что можно спасти.
Веста не отходила ни на шаг. Когда хозяин носил воду, шла рядом. Когда отдирал обои, лежала в дверях и смотрела. Взялся чинить пол – собака сидела на лестнице и провожала глазами каждый гвоздь, каждую доску.
Матвей разговаривал с ней как обычно негромко, вполголоса:
— Ничего, Веста, главное, руки-ноги целы. А дачу – отмоем, спасём. Будет краше прежнего.
Дворняга в ответ стучала хвостом, будто соглашалась. И Матвей точно знал: пока Веста рядом, один на один с бедой он не останется. Вдвоём же – вдвоём им всё по плечу!
