— Мам, ну ты чего молчишь? Я же по делу пришел, не просто так чай пить.
Игорь сидел за столом, и клеенка под его локтями прилипала к коже с каждым движением, с тихим таким звуком, будто кто-то отдирает пластырь. Я стояла у плиты, и заварной чайник в руках у меня был тяжелым, тяжелее, чем обычно, хотя воды в нем было ровно столько же, сколько всегда. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода из крана в ванной, я давно собиралась вызвать сантехника, да все руки не доходили.
— Я не молчу, Игорь. Я слушаю, — сказала я, и голос у меня вышел ровнее, чем я думала.
— Вот смотри. Ты на пенсию вышла, да? У тебя теперь стабильный доход каждый месяц, а у нас с Оксанкой сплошная нервотрепка. То есть заказы, то нет заказов, у меня то премия, то без премии сижу. А Пашке скоро в школу, ему форму покупать надо, рюкзак, все дела. Оксана вон еле на полставки устроилась, воспитателем, копейки платят.
Я поставила чайник на плиту и повернулась к сыну. Он сидел, опустив глаза в клеенку, и я вдруг подумала, что он давно уже не смотрит на меня прямо, когда просит о чем-то. Раньше, маленьким, смотрел, требовал глазами. А теперь как будто стесняется, но все равно требует.
— И что ты предлагаешь? — спросила я, хотя уже понимала, к чему он клонит. Понимала с той минуты, как он позвонил вчера вечером и сказал, что зайдет.
— Дай мне карту. Свою, пенсионную. Я буду продукты закупать, для всех, для общей семьи. Тебе ведь одной много не надо, а нам как раз подмога будет. И тебе спокойнее, не будешь по магазинам таскаться, я сам все привезу.
В груди у меня что-то оборвалось, тихо так, будто нитка лопнула. Я стояла и смотрела на своего сына, тридцать четыре года ему, взрослый мужик вроде бы, а сидит и просит у матери отдать карту с пенсией, будто это само собой разумеется.
— Игорь, а ты хоть спросил, сколько там будет денег? Ты знаешь мою пенсию?
— Ну какая разница, мам, тысяч двадцать пять, наверное, тридцать. Нам с этим полегче будет.
Двадцать шесть тысяч четыреста рублей. Я знала эту цифру наизусть, мне ее назвали в пенсионном фонде две недели назад, и я всю дорогу домой считала в уме, что смогу себе позволить, а что нет. Коммуналка, лекарства, кое-какая одежда, может, наконец, схожу к стоматологу, зуб давно побаливает. Тридцать восемь лет фельдшером в поликлинике, я эту пенсию не с неба взяла.
— Игорь, я тебе так скажу. Карту я не дам.
Он поднял голову, и в глазах у него было такое искреннее удивление, будто я сказала что-то из ряда вон выходящее, будто попросила его улицу перейти на красный свет.
— Как не дашь? Мам, ты чего? Мы же семья.
— Семья, да. Но карту не дам. Деньгами помогу, если надо будет, если совсем прижмет, куплю Пашке что-то к школе. Но карту свою, целиком, отдавать не буду.
— Да ты чего вообще? Ты в своем уме? Я к тебе, можно сказать, с открытым сердцем, а ты мне тут условия ставишь!
Голос у него стал громче, и я почувствовала, как у меня начинают дрожать руки, мелко так, будто озноб. Я спрятала их за спину, оперлась о край стола.
— Я не ставлю условия, Игорь. Я просто говорю тебе, что думаю.
— Ты никогда так не говорила! Ты всегда помогала, всегда! А теперь что, характер решила показать на старости лет?
Это слово, «старости», оно как будто ударило меня чем-то тупым в висок. Не потому что обидное, а потому что я вдруг ясно увидела себя со стороны, глазами сына: старуха, которая должна отдать все, что у нее есть, потому что дети важнее. Только мне пятьдесят восемь. Пятьдесят восемь, не восемьдесят.
— Игорь, я не показываю характер. Я просто пенсию свою хочу сама тратить. Это разве плохо?
— Плохо, когда родной сын с внуком без нормальной еды сидит, а мать деньги от него прячет!
— Никто у тебя ничего не прячет! Я предложила помогать, конкретно, деньгами, продуктами могу привезти. Но карту всю, чтобы ты ей распоряжался, нет, не дам.
Он встал резко, стул под ним скрипнул, и этот скрип отозвался у меня где-то в затылке. Игорь прошелся по кухне два шага туда, два обратно, руками взмахнул, и я вдруг вспомнила, как он маленьким так же вот метался по комнате, когда ему не покупали игрушку.
— Знаешь что, мам? Я думал, ты другая. Я думал, ты нас правда любишь.
В ушах у меня зазвенело, тонко так, будто комар пролетел рядом с самым виском.
— Я вас люблю, Игорь. Именно поэтому и не хочу становиться обузой и заодно решать все ваши проблемы своей пенсией. Вам с Оксаной надо самим разбираться, работу лучше искать, а не у матери карту просить.
— Да ты что вообще несешь? Какую работу, ты в курсе, что сейчас творится? Ты вообще давно на рынке труда была?
Я вздохнула, и во рту у меня появилась сухость, будто я целый день ничего не пила.
— Игорь, уходи, пожалуйста.
Он замер на середине кухни, будто споткнулся о невидимую преграду.
— Что?
— Уходи. Я устала. Разговор окончен.
— Мам, ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя уйти, Игорь. Мы поговорим в другой раз, когда оба успокоимся.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было что-то среднее между обидой и растерянностью, потом развернулся и пошел в коридор. Я слышала, как он завозился со своими стоптанными кроссовками, которые до сих пор стояли у нас в коридоре с прошлого раза, как хлопнула дверь, не сильно, но достаточно громко, чтобы у меня в груди что-то екнуло еще раз.
Я осталась одна на кухне. Чайник на плите закипел, засвистел тонко, и я не сразу сообразила его снять. Руки у меня дрожали, я налила себе воды, выпила залпом, полстакана пролила мимо на клеенку.
Первый раз в жизни я отказала сыну. Первый раз за тридцать четыре года.
Я села за стол, туда же, где только что сидел Игорь, и клеенка была еще теплая от его локтей. За окном смеркалось, апрель в этом году выдался холодный, окна еще не открывали толком, и в квартире стоял привычный запах, немного валерьянки, немного хозяйственного мыла, которым я всегда стирала полотенца. Этот запах меня как будто немного отпустил, знакомый, домашний, тот, что был здесь всегда, даже когда муж мой, Виктор, был еще жив.
Я подумала о Викторе в этот момент, как ни странно. Он умер пять лет назад, инфаркт, быстро, не мучился почти. И вот я осталась одна в этой двушке, на окраине города, в спальном районе, где по вечерам из подъезда пахнет вареной капустой, потому что кто-то из соседей вечно готовит борщи на весь дом. Виктор бы, наверное, сказал что-то вроде: «Правильно, Галя, не отдавай последнее». Он был спокойный, рассудительный, умел говорить простые вещи так, что они звучали мудро.
Я взяла телефон, полежавший на подоконнике, и набрала Людмилу Степановну. Мы с ней тридцать лет проработали вместе в поликлинике, она была медсестрой в терапии, я фельдшером на вызовах. Вышла на пенсию она на два года раньше меня, и я всегда завидовала, немного, по-доброму, что она уже свободна, а я еще хожу на смены.
— Люда, привет, ты не занята?
— Галя, привет! Нет, сижу дома, телевизор смотрю. Ты чего звонишь, случилось что?
Голос у нее был теплый, немного хрипловатый, как всегда после чая с медом, она любила пить чай с медом по вечерам.
— Случилось, Люда. Игорь приходил.
— И что?
— Карту у меня просил. Пенсионную. Говорит, отдай, я буду продукты закупать для семьи.
На том конце трубки повисла пауза, короткая, но ощутимая.
— Ты чего, отдала?
— Нет. Отказала.
— Ну ты даешь, Галя! — в голосе Людмилы прозвучало что-то похожее на восхищение, но с оттенком тревоги. — И как он это принял?
— Плохо принял. Ушел обиженный. Сказал, что я не такая, какой он думал, что я их не люблю.
— Ой, Галя, — вздохнула Людмила, — это они все так говорят. У меня Светка тоже такая была, когда я ей отказала с ремонтом помочь деньгами. Помнишь, я тебе рассказывала?
— Помню. Ты тогда полгода с ней не разговаривала почти.
— Ну не полгода, но с месяц точно. А потом ничего, помирились. Она поняла, что я не банкомат, а мать.
Я слушала ее и чувствовала, как немного отпускает в груди, будто кто-то ослабил невидимый ремень, который стягивал ребра.
— Люда, а что если он теперь и правда обидится по-серьезному? Что если перестанет со мной общаться, Пашку не будет привозить?
— Галь, ну послушай меня. Ты сколько лет фельдшером отработала, скольким людям помогла? А теперь что, себе не имеешь права помочь? Пенсия это твоя, кровная, ты ее заработала не разгибая спины. Личные границы, слышала такое слово?
— Слышала, по телевизору говорят.
— Вот и у тебя они есть, границы эти. И имеешь ты полное право их отстаивать. Не переживай, перебесится твой Игорь. Мужики они такие, им скажи один раз твердо, они и притихнут. А начнешь давать слабину, так до конца жизни будешь всем должна.
Слова Людмилы немного успокаивали, но где-то внутри у меня все равно копошился холодок, тонкий такой, будто сквозняк из форточки, которая неплотно закрыта. Я поблагодарила подругу, договорилась, что на неделе зайду к ней в гости, попьем чаю, и повесила трубку.
Вечер тянулся медленно. Я приготовила себе легкий ужин, творог с чуть-чуть сметаны, заварила чай, села перед телевизором, но так и не смогла ничего толком посмотреть, мысли крутились вокруг разговора с сыном. Я вспоминала его лицо, то удивленное, то обиженное выражение, и каждый раз внутри что-то сжималось.
Спать я легла поздно, долго ворочалась, слушала, как в соседней квартире кто-то ходит по полу, скрипят половицы, знакомый звук, я уже привыкла к нему за эти годы. Заснула я только под утро, а проснулась от звонка телефона.
Было половина девятого утра. На экране высветилось «Оксана».
Невестку я всегда воспринимала спокойно, не то чтобы близкие отношения, но и не враждебные. Она была моложе Игоря на два года, работала на полставки в детском саду, воспитателем младшей группы, платили ей действительно мало, я это знала. Паша, сынишка их, ходил в этот же сад, только в другую группу.
— Алло, Галина Петровна? — голос у Оксаны был напряженный, сразу с порога, без обычного «доброе утро».
— Да, Оксана, слушаю.
— Вы что вчера Игорю сказали? Он всю ночь не спал, ходил по кухне, стоял на балконе. — Тут я заметила, что она произнесла слово, которое было под запретом в моей голове, я старалась не думать о таких вещах, но факт остался фактом, зять мой действительно иногда стоял на балконе, когда нервничал.
— Оксана, я сказала ему то, что думала. Что не буду отдавать карту с пенсией.
— Галина Петровна, ну вы понимаете, в каком мы положении? У нас аренда квартиры пятьдесят тысяч, у нас Пашка растет, у нас Игорь то с зарплатой, то без. Вы одна живете, вам много не надо.
Я почувствовала, как у меня начинает покалывать в висках, знакомое ощущение, предвестник головной боли.
— Оксана, я понимаю ваше положение. Но у меня своя жизнь, свои расходы. Я тридцать восемь лет отработала, имею право распоряжаться своей пенсией сама.
Пауза на другом конце длилась несколько секунд, и в этой паузе я почувствовала что-то нехорошее, будто воздух сгустился.
— Галина Петровна, вы, конечно, имеете право. Но вы подумайте, вам ведь Пашу видеть хочется, правда? Внука своего единственного?
У меня екнуло в груди, резко, будто споткнулась на ровном месте.
— Оксана, ты о чем?
— Да я так, к слову. Просто если вы с Игорем совсем разругаетесь, то и мне будет неудобно вас с Пашей видеться устраивать. Вы же понимаете, семья это такое дело, все взаимосвязано.
Я замолчала на несколько секунд, слушая, как в трубке потрескивает связь. Слова Оксаны звучали вежливо, почти ласково, но за этой вежливостью я отчетливо различила что-то холодное, расчетливое, будто она держала в руках нож, но пока не показывала его открыто, только намекала на его существование.
— Ты мне угрожаешь, Оксана?
— Да что вы, Галина Петровна, какие угрозы! Я просто говорю, как обстоят дела в жизни. Если отношения в семье портятся, то и все остальное портится, естественным образом.
У меня во рту снова появилась та самая сухость, я потянулась за стаканом воды, стоящим на тумбочке возле кровати.
— Оксана, я услышала тебя. Давай мы закончим этот разговор.
— Хорошо, Галина Петровна. Только вы подумайте хорошенько. Внук растет быстро, каждый месяц дорог.
Она попрощалась и повесила трубку, а я осталась лежать в кровати, глядя в потолок, и голова у меня раскалывалась, будто по вискам стучали молоточком с обеих сторон одновременно.
Целый день я провела как в тумане. Сходила в магазин за хлебом и молоком, готовила обед, но есть особо не хотелось. Мысли крутились вокруг слов Оксаны, вокруг угрозы, завуалированной, но от этого не менее реальной, лишить меня общения с внуком.
Паша был единственным внуком, единственным ребенком Игоря, и я его любила без памяти, как только можно любить пятилетнего мальчишку с растрепанными вихрами и вечно разбитыми коленками. Когда он приезжал ко мне в гости, я пекла ему блинчики, читала книжки про паровозики, водила гулять в парк неподалеку. Мысль о том, что я могу лишиться этого, вызывала во мне почти физическую боль, где-то под ребрами, тупую, ноющую.
Вечером я снова позвонила Людмиле, рассказала про звонок Оксаны.
— Ну вот, началось, — вздохнула подруга. — Классика жанра, Галя. Шантаж внуком, самое действенное оружие. У моей Светки муж точно так же делал, когда я денег на машину не дала.
— И что мне теперь делать, Люда?
— А ты не поддавайся. Слышишь меня? Не поддавайся ни в коем случае. Если ты сейчас дашь слабину, они тебя всю жизнь будут этим шантажировать. Каждый раз, как деньги понадобятся, будут внуком грозить.
— Но я же правда хочу Пашу видеть, Люда. Он единственный у меня.
— Понимаю, Галя, конечно понимаю. Но подумай сама, если ты сейчас все отдашь, что дальше? Через месяц опять придут, скажут, мало, добавь еще. И так до бесконечности, пока у тебя вообще ничего не останется, ни денег, ни здоровья.
Слова Людмилы звучали разумно, но легче мне от этого не становилось. Я лежала ночью без сна, слушала, как капает вода из крана в ванной, считала эти капли, будто овец, чтобы уснуть, но сон не шел.
Дни потянулись странной чередой. Игорь не звонил три дня подряд, и это молчание было, пожалуй, тяжелее любого скандала. Я то и дело смотрела на телефон, ожидая увидеть его имя на экране, но экран оставался темным.
На четвертый день я решила сама позвонить сыну.
— Алло, — голос у Игоря был усталый, будничный.
— Игорь, привет. Как ты?
— Нормально, мам. Как ты?
— Тоже нормально. Слушай, я хотела сказать тебе кое-что.
Он молчал, ждал, и в этой тишине я почувствовала, как у меня снова начинают дрожать руки.
— Игорь, я не хочу с тобой ссориться. Ты мой сын, я тебя люблю. Но я не изменю решения насчет карты.
— Мам, я понял уже, — в голосе его прозвучала усталость, но без прежней агрессии. — Оксана мне рассказала, что она тебе звонила.
— Да, звонила.
— Прости за это, мам. Она погорячилась немного. Насчет Пашки, я имею в виду.
Что-то внутри у меня чуть отпустило, но не совсем.
— Игорь, ты понимаешь, что это было похоже на угрозу?
Пауза, долгая, я слышала его дыхание в трубке.
— Мам, у нас правда тяжело сейчас. Я не оправдываю Оксану, но пойми и нас. Каждый месяц считаем копейки.
— Игорь, я готова помогать, я тебе говорила. Но не карту целиком.
— Ладно, мам. Я подумаю. Мне надо идти, работа.
Он попрощался быстро, суховато, и повесил трубку, а я осталась сидеть на кухне с телефоном в руках, глядя на потемневший экран.
Прошла неделя. Игорь не звонил, я тоже не звонила, выжидая, боясь снова начать разговор, который может закончиться ссорой. В один из дней ко мне зашла соседка, Валентина Николаевна, с пятого этажа, мы с ней иногда пили чай вместе, обсуждали новости, детей, внуков.
— Галина Петровна, а вы что грустная такая? — спросила она, размешивая сахар в чашке.
— Да так, Валя, семейные дела, — вздохнула я.
Я рассказала ей вкратце, не вдаваясь в подробности, про карту, про сына. Валентина Николаевна покачала головой, задумчиво посмотрела в окно.
— Знаете, Галина Петровна, у меня похожая история была, только с дочкой. Она у меня замуж вышла, муж непутевый попался, деньги все время просили. Я им года три помогала, все, что было, отдавала. А потом заболела, врачи сказали операция нужна, а денег нет, все дочке отдала.
— И что вы сделали?
— Отказала им впервые в жизни. Сказала, извините, дети, себе нужнее сейчас. Обиделись страшно, полгода не общались почти.
— А потом?
— А потом помирились. Поняли, что мать не бездонная бочка. Сейчас все хорошо, дочка приезжает, внуки бывают у меня. Но урок я усвоила, Галина Петровна. Себя тоже жалеть надо, особенно в нашем возрасте.
Ее слова засели у меня в голове крепко, я думала о них весь оставшийся день, готовя ужин, гладя белье, слушая радио на кухне.
Прошло еще несколько дней, и наступило время, когда мне на карту пришла пенсия. Двадцать шесть тысяч четыреста рублей, как я и предполагала. Я сидела дома одна, смотрела на экран телефона, где в приложении банка высветилась сумма, и чувствовала странную смесь чувств: радость, гордость, и одновременно какой-то безотчетный страх.
Впервые за много месяцев эти деньги принадлежали только мне. Не на квартплату полностью, не на лекарства, не на помощь детям. Мои.
Я решила, что первым делом схожу и куплю себе новые ботинки. Мои старые, коричневые, стоптанные почти на пятках, служили мне уже лет пять, и я давно приглядывалась к новым, удобным, на невысоком каблучке, видела их в витрине магазина неподалеку от дома.
На следующий день, в субботу, я оделась потеплее, накинула куртку, взяла сумку и пошла в торговый центр. Погода стояла солнечная, но прохладная, апрельский ветер задувал за воротник, и я невольно вспоминала, как мы с Виктором любили гулять в такую погоду по набережной, много лет назад, когда Игорь был еще совсем маленьким.
В магазине обуви было немноголюдно. Продавщица, молодая девушка лет двадцати пяти, приветливо улыбнулась мне.
— Здравствуйте, вам что-то конкретное нужно или посмотреть хотите?
— Ботинки нужны, весенние, удобные, чтобы не жали.
Она принесла мне несколько пар, и я долго примеряла, ходила по магазину туда-сюда, прислушиваясь к своим ощущениям. В итоге выбрала пару темно-синих, с небольшим каблучком, кожаные, мягкие внутри.
— Сколько они стоят? — спросила я.
— Три тысячи восемьсот, — ответила продавщица.
Рука моя, держащая карту, слегка дрогнула, когда я подносила ее к терминалу. Три тысячи восемьсот рублей на обувь, которую я покупаю только себе, без оглядки на то, что скажут дети, хватит ли денег до следующей зарплаты внука на памперсы или что-то еще. Терминал пискнул, оплата прошла, и я почувствовала странное облегчение, будто с плеч свалился какой-то груз.
Выйдя из магазина, я решила зайти в кондитерскую неподалеку. Там продавали торты, разные, красивые, с ягодами и кремом, я всегда проходила мимо, думая, что это лишняя трата, что лучше сэкономить, купить что-то нужное детям или отложить. Но сегодня я зашла внутрь.
В кондитерской пахло ванилью и свежей выпечкой, этот запах сразу напомнил мне детство, хотя торты тогда были совсем другие, простые, без затей. Я долго стояла у витрины, разглядывая разные варианты: с клубникой, с шоколадной глазурью, с орехами.
— Девушка, а вон тот, с малиной, сколько стоит? — спросила я у продавщицы за прилавком.
— Этот девятьсот пятьдесят рублей, небольшой, на четыре порции.
— Заверните мне его, пожалуйста.
Я купила торт с малиной, положила аккуратно в коробку, которую мне дала продавщица, и понесла домой, придерживая обеими руками, стараясь не наклонять, чтобы крем не съехал набок.
Дома я поставила чайник, достала из шкафа красивую чашку, ту самую, с золотым ободком, которую Виктор подарил мне на юбилей свадьбы, много лет назад, и которую я обычно берегла для особых случаев, никогда толком не используя. Сегодня я решила, что особый случай настал.
Я разрезала торт, положила себе кусок на тарелку, налила чай, и села за стол, туда, где всего пару недель назад сидел Игорь во время нашего тяжелого разговора. Клеенка была прохладная под руками, за окном светило неяркое апрельское солнце.
Я ела торт медленно, наслаждаясь каждым кусочком, малиновая начинка была кисло-сладкой, крем таял во рту, и я вдруг поймала себя на мысли, что уже очень давно не позволяла себе таких маленьких удовольствий просто так, без повода, без оправданий.
За чаепитием мысли мои снова вернулись к сыну. Я думала о том дне в поликлинике, когда Игорь еще был маленьким, лет пять, ровесник Паши сейчас, и как он однажды прибежал ко мне на работу, весь в слезах, разбил коленку во дворе. Я тогда бросила все дела, обработала ему рану, перевязала, дала конфетку, чтобы не плакал. Он смотрел на меня тогда с таким доверием, с такой любовью, что сердце сжималось.
Куда делось то доверие теперь? Почему разговор о деньгах превратился в такое противостояние?
Я допила чай, убрала посуду, вымыла чашку с золотым ободком и аккуратно поставила ее обратно в шкаф. День клонился к вечеру, и я включила телевизор, хотя смотреть особо не хотелось, просто чтобы был какой-то фон, звук человеческих голосов в пустой квартире.
Прошла еще неделя. Игорь позвонил однажды вечером, голос у него был спокойный, без прежней агрессии.
— Мам, привет. Как ты?
— Привет, Игорь. Хорошо, спасибо. А ты как?
— Нормально, потихоньку. Слушай, мам, я хотел сказать. Я подумал над твоими словами. Ты права, наверное, насчет карты. Мы сами должны разбираться со своими проблемами.
У меня что-то дрогнуло внутри, теплое, облегчающее.
— Игорь, я рада, что ты это понимаешь.
— Просто тяжело было признать, мам. Стыдно как-то, что не справляемся сами, вот и решил у тебя попросить.
— Игорь, стыдного тут ничего нет. Всем бывает тяжело. Но карту я тебе не отдам, это точно. А помочь, чем смогу, помогу.
— Хорошо, мам. Спасибо. Слушай, а можно мы с Пашкой к тебе в воскресенье заедем? Он скучает по тебе.
Сердце у меня забилось быстрее, радостно.
— Конечно, Игорь! Приезжайте, я блинчиков напеку.
— Отлично, мам. До воскресенья тогда.
Он повесил трубку, а я осталась сидеть с телефоном в руках, чувствуя, как внутри разливается тепло, смешанное с легкой тревогой. Про Оксану Игорь ничего не сказал, приедет ли она тоже, как она вообще относится теперь ко мне после того телефонного разговора.
Воскресенье наступило солнечное, я с утра встала пораньше, замесила тесто для блинов, достала из холодильника сметану, варенье, которое сама варила прошлым летом из вишни с дачи покойного мужа, куда я иногда еще ездила, хотя реже, чем хотелось бы.
Игорь приехал один, без Оксаны, привез Пашу. Мальчик, увидев меня, радостно закричал «Бабуля!» и бросился обнимать, а я почувствовала, как к горлу подкатывает ком, теплый, счастливый.
— Бабуль, а у тебя блинчики есть? — спросил Паша, снимая курточку в коридоре, где по-прежнему валялись старые кроссовки Игоря, которые он так и не забрал в прошлый раз.
— Есть, Пашенька, конечно есть. С вареньем будешь?
— Буду! С вишневым!
Мы сели на кухне, я подавала блинчики, Паша уплетал их с удовольствием, размазывая варенье по щекам, а Игорь сидел напротив меня, немного скованно, но уже без той агрессии, что была в прошлый раз.
— Мам, а как твои дела вообще? Как пенсия, привыкаешь? — спросил он, отпивая чай.
— Привыкаю потихоньку, Игорь. Знаешь, ботинки себе купила новые, давно хотела.
— Хорошо, мам, это правильно. Ты заслужила.
Мы разговаривали о простых вещах, о погоде, о том, как Паша скоро пойдет в подготовительную группу перед школой, о ценах в магазинах, которые постоянно растут. Оксана не звонила, не появлялась, и я старалась не думать об этом слишком много, наслаждаясь моментом, семейным теплом за столом с блинчиками.
Когда они уходили вечером, Паша крепко обнял меня на прощание, а Игорь на пороге вдруг остановился, будто хотел что-то сказать, но замешкался.
— Мам, спасибо тебе. За блины, за то, что не держишь зла.
— Игорь, какое зло, ты мой сын.
Он кивнул, взял Пашу за руку, и они ушли, а я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, слушая, как в подъезде затихают их шаги на лестнице.
После этого случая жизнь моя вошла в некое подобие нового ритма. Я стала выходить чаще на прогулки в парк неподалеку, познакомилась там с несколькими женщинами примерно моего возраста, тоже пенсионерками, мы иногда сидели на лавочке, обсуждали новости, делились рецептами, жаловались на цены и на молодежь, хотя я старалась не жаловаться на своих детей, помня разговоры с Людмилой и с Валентиной Николаевной.
Однажды, недели через две после того воскресного визита, мне позвонила Оксана. Голос у нее был другой, не такой напряженный, как в тот злополучный раз.
— Галина Петровна, здравствуйте. Как ваши дела?
— Здравствуй, Оксана. Хорошо, спасибо. А у вас как?
— Да так, потихоньку. Слушайте, я хотела извиниться за тот разговор, помните, недели три назад.
Я почувствовала легкое напряжение внутри, но постаралась говорить спокойно.
— Помню, Оксана.
— Я тогда погорячилась. Просто нервы совсем сдали, у Игоря на работе неприятности были, зарплату задержали, я сама на нервах ходила. Не хотела вас пугать насчет Паши, честное слово.
Я молчала несколько секунд, обдумывая ее слова. Извинения звучали искренне, но где-то глубоко внутри у меня оставался осадок, тонкий, едва уловимый, будто песчинка попала в обувь и время от времени напоминает о себе неприятным ощущением.
— Хорошо, Оксана. Я услышала тебя. Давай забудем этот разговор.
— Спасибо, Галина Петровна. Можно мы с Пашей на следующей неделе тоже заедем к вам, вместе с Игорем?
— Конечно, приезжайте, буду рада.
Разговор закончился на нейтральной ноте, но полностью я не могла успокоиться. Что-то во мне подсказывало, что вопрос с картой еще не закрыт окончательно, что где-то на горизонте маячит новый разговор, новая просьба, возможно, замаскированная под что-то другое.
Прошел месяц с того первого напряженного разговора с Игорем. Я привыкала к новой жизни пенсионерки, находила в ней свои маленькие радости: утренний кофе без спешки, прогулки в парке, встречи с подругами, чтение книг, которые давно откладывала на потом, все откладывала, пока работала, а теперь наконец могла себе позволить.
Как-то вечером, сидя на кухне и перебирая старые фотографии в коробке из-под обуви, которая хранилась у меня в шкафу, я наткнулась на снимок, где Игорю было лет пять, точно как сейчас Паше. Он стоял на фотографии рядом со мной, держась за руку, оба мы улыбались, а позади нас виднелось море, мы тогда ездили в отпуск на юг, единственный раз всей семьей.
Я долго рассматривала эту фотографию, вспоминая то время, когда все было проще, когда мои дети были маленькими, а проблемы, казалось, решались легко: разбитая коленка, температура, капризы перед сном. Сейчас проблемы стали другими, более сложными, более взрослыми, и я не всегда знала, как правильно поступать.
Телефон зазвонил, прервав мои размышления. На экране высветилось «Игорь».
Я взяла трубку не сразу, помедлила секунду, вспоминая все, что произошло за последний месяц: и первый скандал, и звонок Оксаны с завуалированной угрозой, и разговоры с подругами, и покупку ботинок, и торт с малиной, и воскресный визит с блинчиками.
— Алло, Игорь, — сказала я, наконец нажав на кнопку ответа.
— Мам, привет, — голос у него был какой-то странный, напряженный снова, и у меня внутри неприятно сжалось, предчувствие чего-то нехорошего.
— Привет, Игорь. Что-то случилось?
— Да так, мам, тут такое дело. Можно я заеду завтра, поговорим?
— Конечно, заезжай. А что случилось-то, скажи хоть в общих чертах.
Он помолчал секунду, будто подбирая слова.
— Понимаешь, мам, тут снова та же история. С деньгами. Только на этот раз, может, не карту, а…
Голос его прервался, я услышала на фоне какой-то шум, будто он шел по улице, машины гудели вдалеке.
— Игорь, что не карту?
— Мам, давай завтра поговорим, ладно? Не по телефону это.
Он попрощался быстро и повесил трубку, а я осталась сидеть на кухне с телефоном в руках, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать та самая тупая боль, знакомая уже, предвестник тяжелого разговора.
Я положила телефон на стол, рядом со старыми фотографиями, где Игорь маленький держится за мою руку, и посмотрела на темнеющий за окном двор, где фонари только начинали загораться один за другим.
Что он хочет попросить на этот раз, если не карту? Машину? Квартиру продать помочь с ремонтом? Мысли крутились в голове, тревожные, беспокойные, и я понимала, что легкость последних недель, то самое ощущение свободы, которое я почувствовала, покупая ботинки и торт, снова оказывается под вопросом.
Я взяла телефон снова, хотела было позвонить Людмиле, посоветоваться, но передумала, положила его обратно на стол. Завтра узнаю сама, что хочет сын, подумала я. И решу тогда, как поступить.
Я встала из-за стола, убрала фотографии обратно в коробку, задвинула ее в дальний угол шкафа, туда же, где хранились письма Виктора, его старые документы, вещи, которые я не могла заставить себя выбросить, но и смотреть на них часто тоже не хотелось.
Телефон лежал на столе, темный, молчаливый, но я знала, что завтра он снова оживет, зазвонит, и мне придется принимать очередное решение: где та грань между помощью детям и собственным правом на спокойную старость, между материнской любовью и элементарным здравым смыслом, которого требует моя собственная, единственная и уже не такая долгая жизнь.
Я подошла к столу, взяла телефон в руки, посмотрела на потемневший экран, где отражалось мое усталое лицо, и медленно открыла верхний ящик стола, тот самый, где хранились документы, старые квитанции, ручки, разная мелочь, накопившаяся за годы.
Положила телефон туда, задвинула ящик наполовину, но остановилась, не закрывая до конца. Взгляд мой все равно падал на темный экран, видневшийся в приоткрытом ящике, будто телефон и оттуда продолжал напоминать о завтрашнем разговоре, о новых требованиях, о новой борьбе за право самой распоряжаться собственной жизнью.
Я стояла так несколько секунд, чувствуя странную смесь легкости и тревоги внутри, будто одновременно и освободилась от чего-то, и одновременно приготовилась к новому испытанию, которое непременно наступит завтра, с новым звонком в дверь и новым напряженным разговором за кухонным столом, покрытым все той же клеенкой, к которой так легко прилипают локти в минуты волнения.
