— Ты хоть понимаешь, сколько стоит этот сыр? — Виктор держал упаковку двумя пальцами, как держат что-то нечистое. Он даже не смотрел на Анну, смотрел на ценник, приклеенный сбоку. — Четыреста восемьдесят рублей. За кусок сыра.
— Это с плесенью, — сказала Анна. Она стояла у плиты, помешивала суп. — Я взяла к субботе, думала, придут Лена с мужем.
— Лена с мужем. — Виктор поставил упаковку на стол с таким звуком, будто захлопнул книгу. — А платить кто будет? Ты? На чьи деньги ты покупаешь деликатесы в чужом доме?
— Я плачу половину коммуналки, — сказала Анна, не поворачиваясь.
— Половину коммуналки. — Он засмеялся, не весело, а так, как смеются, когда хотят показать, что тебе не верят. — Это квартира моей матери. Ты живёшь здесь из милости. Ты это понимаешь вообще?
Анна сняла ложку с крючка, попробовала суп. Немного соли не хватало.
— Понимаю, — сказала она.
— Не понимаешь. Если бы понимала, не тащила бы в дом всякое. На что ты вообще рассчитываешь?
Она взяла щепотку соли, бросила в кастрюлю. Виктор продолжал стоять у стола.
— Вот скажи мне честно, — он говорил теперь тише, что было хуже громкого. — Что твоё в этом доме? Назови мне хоть одну вещь. Твою вещь.
Анна помешала суп.
— Тапочки, — сказала она.
— Что?
— Тапочки мои. Вот те, розовые, у двери. Остальное, ты прав, не моё.
Виктор посмотрел на тапочки. Они были простые, из синтетики, с мягкой подошвой, такие продают в любом хозяйственном за сто пятьдесят рублей. Покупала их Анна сама, три года назад, потому что старые развалились, а свекровь ещё была жива и не разрешала ходить по квартире в носках.
— Вот именно, — сказал Виктор. — Тапочки. Это твой вклад.
Анна выключила конфорку.
Она жила в этой квартире девять лет. Девять лет она вставала раньше Виктора, потому что работа начиналась в восемь, а он мог позволить себе до девяти. Девять лет она везла из магазина пакеты, потому что он не любил магазины. Девять лет она платила за свет, воду, газ, интернет, а ещё за продукты, за бытовую химию, за лекарства, когда болели оба. Каждый месяц, второго числа, она переводила на счёт управляющей компании ровно половину суммы из квитанции. И ещё платила за телефон, свой и его, потому что у него был более удобный тариф на её карте.
Виктор тратил свою зарплату иначе. На что именно, Анна давно перестала спрашивать. На что-то тратил. Иногда приходил с новыми кроссовками. Иногда говорил, что ездил с коллегами за город. Иногда просто не объяснял, и она не настаивала.
Она работала бухгалтером в небольшой строительной компании. Место было надёжное, без блеска, зато стабильное. Платили вовремя, директор был человек нервный, но предсказуемый, а коллектив устоялся за годы и почти не менялся. Анна знала там каждый угол, каждую папку в архиве, каждую статью расходов. Ей было тридцать шесть лет, и она умела считать деньги лучше, чем большинство людей, которых она знала.
Это умение однажды её и спасло. Но она ещё не знала, что именно спасение уже началось.
Два года назад умерла тётка, одинокая, бездетная, жившая в небольшом городке в трёх часах езды. Анне досталось в наследство что-то неожиданное: старый дом, деревянный, с участком, в не слишком хорошем состоянии, но с документами в порядке. Виктор тогда оживился.
— Продавать будем? — спросил он.
— Посмотрю сначала, что там.
Она съездила одна. Дом был маленький, тёмный, с просевшим полом в одной из комнат. Участок зарос. Но нотариус подтвердил: всё чисто, всё её. Она постояла во дворе, посмотрела на яблоню, которая росла там, наверное, лет сорок, и что-то внутри неё переключилось. Тихо, без слов. Просто что-то встало на место.
Она продала дом через два месяца. Покупатель нашёлся быстро, молодая семья, они хотели переехать из города, хотели участок, хотели именно такой вот дом, требующий вложений, потому что дешевле. Сумма вышла приличная. Не огромная, но приличная.
Виктору она сказала: положила на вклад. Он кивнул. Спросил, на сколько процентов. Она назвала цифру. Он кивнул ещё раз и больше не спрашивал. Его интерес к чужим деньгам всегда был поверхностным: важно было знать, что они есть и что он к ним не имеет прямого отношения.
На самом деле она вложила их в строительство студии.
Небольшой жилой комплекс строился на тихой улице, в получасе езды от центра. Не элитный, обычный, для людей со средним достатком. Застройщик был проверенный, Анна навела справки через знакомых в строительной сфере, они у неё были, потому что компания, где она работала, часто пересекалась с такими объектами. Студия была небольшой, двадцать восемь квадратных метров, с отдельной кухней-нишей и нормальным санузлом. Этаж третий, окно во двор, тихо. Ей хватило почти впритык, пришлось добавить немного из своих накоплений, которые она откладывала последние три года маленькими суммами на карту, о которой Виктор не знал.
Дом сдали прошлым летом. Ключи она получила в пятницу, приехала одна, открыла дверь, вошла. Внутри было пусто, пахло штукатуркой и новым стеклом. Она прошлась по комнате, встала у окна. Внизу был двор с молодыми деревьями и детской площадкой. Она подумала: вот оно.
Ремонт она делала сама, с бригадой, которую нашла через знакомых. Приезжала туда каждые выходные, а иногда и по вечерам в будни. Виктору говорила разное: задержалась на работе, поехала к подруге, пошла на курсы повышения квалификации. Он не проверял. Он никогда особо не проверял, где она, если её отсутствие не создавало ему неудобств.
Последний месяц работа в студии была уже завершающей. Положили ламинат, покрасили стены, повесили шторы. Она купила небольшой диван, раскладной, светло-серый, и стол у окна, такой, чтобы было удобно работать с ноутбуком. Поставила холодильник, маленький, но нормальный. Из посуды взяла самое необходимое: две тарелки, две кружки, несколько вилок и ложек. Подушку и одеяло купила новые, хорошие, не экономила.
Соседи были незнакомые, молчаливые. Она никому не рассказывала, что это её квартира. Просто ездила, делала, уходила.
В эту субботу она поставила последнюю полку в ванной. Прикрутила крючки для полотенец. Протёрла зеркало. Вымыла пол.
Потом закрыла дверь, спустилась во двор и посидела на скамейке под молодым тополем. Был апрель, ещё прохладно, но солнце уже грело по-настоящему.
Она подумала, что осталось только собрать вещи.
Вернувшись домой, она застала Виктора на кухне. Он ужинал, смотрел что-то на телефоне, жевал бутерброд. Хлеб был тот, что она купила накануне. Колбаса тоже её.
— Где была? — спросил он, не поднимая глаз.
— У Нади, помогала с отчётом.
— Долго что-то.
— Там много было.
Он кивнул, перелистнул что-то в телефоне. Анна прошла мимо, разделась, умылась. Легла. Лежала, слушала, как за стеной Виктор ходит, как шумит вода, как хлопает дверца холодильника. Потолок был белый, с маленькой трещиной у карниза, которая появилась ещё при свекрови и с тех пор не изменилась.
Она думала о полке в ванной. О том, правильно ли вкрутила саморезы. Потом подумала: правильно, она проверила.
Утром была обычная среда. Анна встала в шесть сорок, сварила кашу, выпила кофе. Виктор спал. Она оделась, взяла сумку, вышла. На улице пахло весной, сырой землёй и чем-то цветущим, она не знала чем. Шла к остановке и думала о квартальном отчёте, который нужно было сдать в пятницу.
На работе всё шло своим ходом. Её коллега Надя, та самая, на чью помощь Анна регулярно ссылалась перед Виктором, пила чай и рассказывала что-то про свою дочь. Анна слушала вполуха, смотрела в экран.
— Ты сегодня какая-то тихая, — сказала Надя.
— Просто устала.
— К нам в пятницу на шашлыки. Муж зовёт, говорит, давно не собирались.
— Посмотрю.
Надя не обиделась. Она знала Анну много лет и понимала, что «посмотрю» означает либо да, либо нет, и выяснится это позже. Она налила себе ещё чаю и пошла к своему столу.
Анна открыла файл с отчётом и начала работать.
В обед она позвонила в строительную компанию, с которой работала по студии. Уточнила про гарантийный документ, который должны были прислать на почту. Ей сказали, что вышлют до конца недели. Она поблагодарила, повесила трубку.
Надя посмотрела на неё.
— Рабочее, — сказала Анна.
— А то я спрашиваю, — ответила Надя.
Она не спрашивала. Это Анна ценила в ней больше всего.
Вечером дома Виктор был в хорошем настроении, что иногда бывало хуже плохого. Хорошее настроение у него выражалось в том, что он начинал говорить, много и подряд, о разных вещах, о работе, о новостях, о каком-то приятеле, который что-то сделал или не сделал. Анна накрыла на стол, поставила тарелки, нарезала хлеб.
— Слушай, а этот сыр твой, — он кивнул на холодильник. — Ты его хоть сама ешь?
— Ем.
— И как?
— Нормально. Специфический вкус.
— Не понимаю я такое. Плесень в еде. Это же буквально испорченный продукт.
— Нет, это другой процесс.
— Ну да, ну да. — Он взял вилку. — На чеке написано «Рокфорель», что ли?
— Называется по-другому. «Верделль». Это вымышленное название.
— Четыреста восемьдесят рублей, — сказал он снова. Это была его особенность: возвращаться к цифрам. Цифры он запоминал хорошо. — За кусок сыра с названием.
— За сто двадцать граммов.
— Угу. А коммуналку за март ты уже заплатила?
— Заплатила. Второго числа.
— Хорошо.
Они поели в тишине. Виктор потом ушёл в комнату смотреть телевизор, Анна вымыла посуду, убрала остатки. Достала из холодильника тот сыр, отрезала тонкий кусочек, положила на хлеб, съела стоя у мойки. Потом завернула остаток, поставила обратно.
За окном темнело. Апрель всё ещё помнил зиму по вечерам.
Лена с мужем в субботу не пришли. Лена позвонила в пятницу вечером, извинилась, сказала, что у мужа заболела мама и они едут туда. Анна сказала: конечно, ничего страшного. Повесила трубку.
Виктор услышал.
— Не придут?
— Нет.
— И сыр этот теперь куда?
— Съедим.
— Я не буду.
— Тогда я.
Он помолчал.
— Знаешь, — начал он, и Анна почувствовала, что сейчас будет что-то. Это умение слышать начало разговора раньше слов появилось у неё не сразу. — Ты вот всё время так делаешь. Покупаешь что-то своё, а потом это стоит в холодильнике и занимает место.
— Он большой, — сказала Анна. Холодильник был большой, двухкамерный, купленный ещё при свекрови.
— Дело не в этом.
— А в чём?
Он не ответил сразу. Встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу.
— Ты ведёшь себя так, как будто ты тут хозяйка, — сказал он наконец. — Как будто это твой дом. А это не твой дом.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Если бы знала, то думала бы о том, что позволено, а что нет.
— Четыреста восемьдесят рублей за сыр, — сказала Анна. — Это мои деньги, Виктор.
— На чужой территории.
Она посмотрела на него. Он стоял у окна, руки скрещены, лицо спокойное, но вокруг рта та особая складка, которая говорила, что он уже решил, как пойдёт разговор.
— Чужой территории, — повторила она.
— Именно. Ты здесь приживалка, Анна. Я говорю тебе это не для того, чтобы обидеть. Просто чтобы ты понимала своё место.
Она ничего не ответила. Взяла со стола телефон, вышла в коридор, надела куртку.
— Куда?
— Пройдусь.
— Поздно уже.
— Недолго.
Она вышла. Спустилась по лестнице, вышла во двор. Постояла под фонарём. Было прохладно, пахло сырым асфальтом. Она позвонила Наде.
— Ты занята?
— Нет. Что случилось?
— Ничего. Просто так.
— Ага, «просто так» ты звонишь в половину одиннадцатого.
— Скажи мне, — начала Анна, и замолчала.
— Говори.
— Ты когда-нибудь думала, что тебе некуда уйти? Не потому что некуда физически, а потому что непонятно, куда идти и зачем.
Надя помолчала.
— Думала. Давно. Это было так, что я просто стояла у подъезда и не хотела заходить.
— И что ты сделала?
— Зашла в итоге. А потом жизнь как-то сама всё выровняла. Но это не совет тебе, ты сама знаешь лучше.
— Знаю, — сказала Анна.
— Ты в порядке?
— Да. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Она постояла ещё немного. Потом вернулась домой. Виктор уже спал, или делал вид. Она легла, не зажигая света.
Следующие две недели прошли ровно. Виктор был занят каким-то своим делом, приходил домой усталый, почти не разговаривал, ел, смотрел телефон, ложился. Анна работала, ездила в студию по вечерам, заканчивала последние мелочи. Повесила зеркало в коридоре. Нашла в строительном магазине небольшой коврик для ванной, синий, плотный. Поставила на подоконник маленький горшок с суккулентом, который давно стоял у неё на работе и которого она решила забрать домой, только в другой дом.
Однажды вечером она сидела в студии на диване с чашкой чая и смотрела на стену напротив. Стена была светло-бежевая, гладкая. На неё она ничего не повесила. Просто оставила.
Пришла мысль: она может жить вот так. Тихо, без лишнего, со своим чаем и своей стеной. Эта мысль не была тревожной. Она была очень простой.
Гарантийный документ от застройщика пришёл на почту в четверг. Она распечатала его на рабочем принтере, когда никого рядом не было, вложила в папку и убрала в сумку. Папку взяла домой, положила в ящик своего стола под несколькими другими бумагами.
Виктор к её столу не подходил никогда. Это была одна из немногих границ, которая держалась сама.
В последние числа апреля они поссорились снова. По незначительному поводу, как обычно. Анна купила не ту крупу, он хотел рис, а она взяла гречку, потому что рис дома был.
— Я сказал рис, — говорил Виктор. — Ты слышала меня?
— Рис есть в шкафу.
— Тот старый. Я не хочу тот.
— Они одинаковые.
— Ты не понимаешь. Когда тебя просят о чём-то конкретном, нужно делать конкретно. Я прошу рис. Ты приносишь гречку. Это неуважение.
Анна поставила пакет с крупой на полку.
— Хорошо. Куплю рис завтра.
— Дело не в рисе.
— А в чём?
— Дело в том, что ты не слышишь. Ты живёшь здесь, в этой квартире, за мой счёт, пользуешься всем, что здесь есть, и при этом не можешь выполнить простую просьбу.
— За твой счёт я не живу, — сказала Анна. — Я плачу коммуналку. Я покупаю продукты. Я плачу за интернет и за наши телефоны.
— Коммуналку в квартире моей матери! — Он повысил голос. — Ты хоть понимаешь разницу? Ты сюда пришла без ничего. У тебя нет здесь ничего своего. Ни-че-го.
— Тапочки, — снова сказала она.
— Что ты заладила про тапочки!
— Ты сам сказал. Что из моего здесь только тапочки. Вот я и помню.
Он смотрел на неё. Потом сказал, тише, но хуже:
— Ты приживалка, Анна. Я говорю тебе это второй раз. И в третий раз говорить не буду. Думай.
Она думала. Не в этот момент, не в этой кухне. Она думала уже два года. И додумала.
Вечером, когда он уснул, она достала телефон и открыла заметки. Там был список. Не длинный, но точный. Вещи, которые нужно забрать. Документы, которые лежат в ящике. Одежда, которой немного, потому что лишнего она не накапливала. Книги, несколько штук, любимые.
Она прочитала список, закрыла телефон и тоже уснула.
Наступил май. Тополя во дворе студии выпустили первые клейкие листья. Анна проверила ещё раз, как работает электрический счётчик, убедилась, что всё подключено правильно. Положила в ящик кухонного стола запасной ключ.
Основной ключ она носила на связке с рабочими ключами. Виктор никогда не смотрел на её ключи.
Та суббота, когда всё случилось, началась обычно. Анна встала в восемь, вскипятила чайник, достала хлеб. Виктор появился на кухне в начале десятого, непричёсанный, в домашних брюках. Молча налил себе кофе. Сел.
Она жарила яйца. Он листал телефон.
— Слушай, — начал он через несколько минут. — Ты когда говорила про вклад, тот, с деньгами от дома. Ты его пролонгировала?
Анна перевернула яйцо.
— Зачем спрашиваешь?
— Ну, интересно. Уже два года прошло почти. Там проценты накапают, я так понимаю.
— Накапают, — сказала она.
— И что с ними думаешь делать?
— Не решила ещё.
Он кивнул. Взял телефон снова. Потом положил.
— Нам бы надо машину, — сказал он. — Я смотрел, есть хорошие варианты. Подержанные, но нормальные. Если бы ты сняла часть с вклада.
— Я подумаю.
— Ты всегда говоришь «подумаю».
— Потому что я думаю, прежде чем отвечать.
— Анна. — Он отставил кружку. — Это общие деньги. Ты понимаешь? Ты замужем. Это значит, что деньги общие.
— Дом достался мне. По наследству. Это моё имущество.
— Но ты замужем. Мы вместе.
— Вместе, — повторила она. — Виктор, а вот та квартира. Квартира твоей матери. Она тоже общая?
Он на секунду замолчал.
— Это другое.
— В чём разница?
— Это наследство моей семьи. Это другое.
— Хорошо, — сказала она и сняла сковороду с плиты.
Яйца вышли немного пересушенными. Она положила их на тарелку, поставила перед ним. Себе сделала бутерброд.
— Значит, о машине ты не думаешь, — сказал он.
— Сейчас нет.
— Понятно. — Он начал есть. — Ты знаешь, Анна, я вот думаю иногда. Ты живёшь в этой квартире, ешь, пьёшь, пользуешься всем. При этом вклад у тебя свой, деньги свои. А кто я тебе? Сосед?
— Ты муж.
— Смешно. Муж, которому говорят «я подумаю», когда он просит о нормальном. О машине. Не о яхте, не о даче. О простой машине.
— Я не отказала, — сказала она. — Я сказала, что подумаю.
— Это вежливый отказ. — Он резал яйцо ножом, хотя обычно ел вилкой. — Ты умеешь вежливо говорить «нет», это я заметил. Улыбаешься, киваешь, и ничего.
Анна пила кофе. Смотрела в окно. За окном была улица, по которой шли люди, кто-то с собакой, кто-то с сумкой. Обычная суббота.
— Ты знаешь, что я думаю? — продолжал он. — Ты приживалка, которая научилась красиво держаться. Платишь свои копейки за коммуналку и думаешь, что это делает тебя равной. Нет. Ты в чужом доме. На чужом месте. И деньги твои не твои, потому что всё, что ты здесь имеешь, ты имеешь потому что я тебя сюда пустил.
Анна поставила кружку.
Встала.
Вышла из кухни.
Прошла в комнату. Открыла шкаф. Достала сумку. Большую, дорожную, она купила её три года назад, когда они ездили к морю, и с тех пор та стояла на верхней полке.
Начала складывать.
Одежда. Немного, только то, что носит часто. Несколько вещей. Пара джинсов, свитер, рабочие блузки, нижнее бельё. Косметика из ванной. Зубная щётка, крем, всякое необходимое. Она ходила туда и обратно спокойно, без лишних движений.
Виктор появился в дверях минут через пять.
— Что ты делаешь?
— Собираю вещи.
Он смотрел на неё молча. Потом:
— Куда ты собралась?
— Уходить.
— Что? — В его голосе было удивление, настоящее, не наигранное. — Что это за сцена?
— Никакой сцены. — Она сняла с вешалки пальто. — Я ухожу.
— Ты серьёзно?
Она подошла к столу, открыла ящик. Достала папку с документами. Положила в сумку. Виктор смотрел, как она это делает.
— Что в папке?
— Мои документы.
— Анна. — Он вошёл в комнату. — Прекрати это. Ты ведёшь себя как ребёнок.
— Нет. Я веду себя как человек, который уходит.
— Куда ты пойдёшь? — В голосе появилась насмешка. — У тебя нет жилья. У тебя только вклад, который ты сама придумала.
Она не ответила. Закрыла сумку. Застегнула молнию. Подняла, перекинула через плечо. Прошла в коридор.
Остановилась у двери.
Посмотрела на тапочки.
Те самые, розовые, простые, синтетические. Три года на этом пороге. Она наклонилась, взяла их. Засунула в боковой карман сумки.
— Ты берёшь тапочки? — Виктор стоял в коридоре, смотрел на неё. — Это… что это вообще?
— Ты же сам сказал. Из моего здесь только тапочки. Вот я и забираю.
— Анна. Стой. Ты куда идёшь?
Она открыла дверь.
— К себе.
— У тебя нет своего места!
— Есть. — Она посмотрела на него. — Просто ты не знал.
Он шагнул к ней.
— Что это значит? Это значит что? Ты мне что-то скрывала?
— Да.
— Что ты скрывала? Говори!
— Виктор. — Её голос был ровным. Она заметила это сама. — Я два года назад продала дом. Я не положила деньги на вклад. Я купила квартиру. Маленькую студию. Там уже сделан ремонт. Там есть диван, холодильник, и шторы на окнах. Туда я иду.
Он смотрел на неё. Долго. Потом:
— Ты… ты врала мне два года?
— Я сохраняла то, что могла.
— Это… — Он не нашёл слова. — Это измена. Это предательство.
— Нет, — сказала она спокойно. — Это планирование.
Она вышла. Закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла, тихо, как закрывают за собой, когда знают, что не вернутся.
В подъезде пахло знакомым: старыми перилами, чьей-то едой с верхнего этажа, весной из приоткрытого окна на площадке. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу.
Было около одиннадцати утра. Солнце стояло высоко. Люди шли по тротуару, кто-то смеялся. Прошёл мужчина с двумя детьми, девочка несла воздушный шар.
Анна поправила сумку на плече. Достала телефон, вызвала такси.
Пока ждала, вдруг подумала про суккулент на рабочем столе. Надо было забрать. Потом заберёт. В понедельник.
Машина пришла через семь минут. Водитель был немолодой, молчаливый. Она назвала адрес, он кивнул, поехал. За окном шёл город, привычный, весенний, с пробками и витринами. Она смотрела и думала ни о чём конкретном.
Через полчаса она стояла у своей двери. Ключ вошёл легко, замок щёлкнул чисто.
Она вошла. Поставила сумку. Сняла куртку, повесила на крючок у входа, который сама и вкрутила.
Прошла на кухню. Поставила чайник.
Пока ждала, когда закипит, достала телефон. Виктор уже написал. Несколько сообщений подряд.
Она прочитала. Не отвечала.
Потом позвонил. Она нажала «отклонить».
Налила кипяток в кружку. Достала из шкафчика пакетик чая. Взяла кружку, прошла к окну. Встала.
Внизу был двор. Дети катались на велосипедах. Пожилая женщина кормила голубей. Тополя стояли зелёные, настоящие, живые.
Телефон завибрировал снова. Она не смотрела.
Пила чай. Смотрела в окно.
Мысль пришла сама, тихая: надо купить нормальный чайник. Тот, что стоит сейчас, дешёвый, она взяла временный. Хотелось тот, с кнопкой выбора температуры. Не срочно. Когда-нибудь.
Потом она вспомнила про сыр в холодильнике. Тот, с плесенью, «Верделль». Оставшийся кусок. Она его не забрала. Ничего, пусть.
Не жалко.
Во вторник на работе Надя смотрела на неё иначе, чем обычно. Анна заметила ещё с утра, как та поглядывает, будто хочет спросить и не спрашивает.
Во время обеда Надя всё же не выдержала.
— Ты уехала от него?
Анна намазала хлеб маслом.
— Да.
— Куда?
— К себе.
Надя молчала секунду.
— У тебя было своё место?
— Было.
— И ты не говорила?
— Нет.
Надя взяла свою вилку, покрутила её.
— Давно?
— Два года готовилась. Месяц делала ремонт.
— Господи, Анна. Ты умеешь хранить тайны.
— Научилась, — сказала Анна.
— И как там?
— Тихо. Хорошо.
— Он звонит?
— Звонил. Я не отвечаю.
— И что теперь?
Анна пожала плечами.
— Не знаю пока. Документы подам, наверное. Посмотрю.
Надя снова помолчала. Потом:
— Страшно было?
— Нет, — сказала Анна и поняла, что это правда. — Не страшно. Странно. Но не страшно.
Она доела бутерброд, запила чаем. Снаружи шёл дождь, тихий, майский. Капли стекали по окну.
— Ты сильная, — сказала Надя.
— Нет, — ответила Анна. — Просто терпеливая. Но терпение тоже когда-то кончается.
Надя кивнула.
Они вернулись к своим столам. Анна открыла файл с отчётом. Начала работать.
Вечером она приехала домой, на свою улицу, к своему подъезду. Поднялась на третий этаж. Открыла дверь. Вошла.
В квартире пахло свежим деревом и чем-то слабым, своим, уже обживающимся. Она сняла туфли, поставила аккуратно. Достала из шкафчика тапочки.
Те самые, розовые, синтетические, с мягкой подошвой.
Надела.
Прошла на кухню. Открыла холодильник. Там стояло молоко, йогурт, немного овощей. Она достала яйца, решила сделать омлет. Просто, быстро, для себя одной.
Пока жарила, пришло сообщение. Она посмотрела. Виктор.
«Нам надо поговорить. Это не может вот так закончиться.»
Она убрала телефон.
Перевернула омлет. Посолила. Выключила плиту.
Поела за своим столом, у окна, в тишине. За окном темнело, зажигались фонари. Где-то внизу хлопнула дверь машины. Ребёнок прокричал что-то весёлое.
Она вымыла тарелку. Вытерла. Поставила на место.
Прошла в комнату. Легла на диван. Взяла книгу, которую не читала уже месяц, потому что не было спокойного времени. Открыла на закладке.
Читала долго. Потом выключила свет.
Телефон больше не вибрировал.
Наступило утро, первое по-настоящему своё утро. Не просто проснуться раньше него, не просто выйти тихонько, а проснуться в своей тишине, со своим потолком над головой. Потолок здесь был белый, гладкий, без трещин. Анна лежала и смотрела на него минуты три. Потом встала.
Сварила кашу. Сварила кофе. Поела у окна, читала с телефона новости, хотя обычно этого не делала с утра. Просто хотела, вот и читала. Никто не комментировал. Никто не говорил, что это трата времени. Тихо.
В пятницу вечером она зашла в небольшой продуктовый у дома. Магазин был простой, без лишнего, но с нормальным выбором. Она взяла молоко, хлеб, яблоки, творог. Потом задержалась у сырного прилавка.
«Верделля» здесь не было, но был другой, похожий, с похожей плесенью, назывался «Дорблан», и стоил немного дороже. Она взяла маленький кусочек. Положила в корзину. Не думала ни о чём, просто взяла.
Дома нарезала тонко, положила на крекеры. Поставила перед собой. Налила бокал газировки.
Съела. Не торопясь.
Потом вымыла тарелку и легла читать.
В субботу позвонила сестра Виктора, Ирина. Они не были особенно близки, но отношения держались нейтральные, без обид.
— Анна, ты что, ушла? — спросила Ирина сразу.
— Да.
— Виктор в… он очень расстроен.
— Понимаю.
— Ты не могла бы вернуться и поговорить? Он говорит, что вы не поговорили нормально.
— Ирина, — сказала Анна. — Мы девять лет говорили нормально. Точнее, я слушала, а он говорил. Мне кажется, этого достаточно.
Ирина помолчала.
— Он говорит, ты что-то скрывала. Что у тебя была квартира, а ты молчала.
— Всё правильно.
— Это… ну, это же нехорошо.
— Ирина. Ты помнишь, что он называл меня приживалкой в его маминой квартире? И не один раз?
Молчание.
— Он иногда говорит лишнее, — сказала наконец Ирина. — Ты же знаешь.
— Знаю. Девять лет знаю.
— Ну… ты подумаешь?
— Уже подумала, — сказала Анна. — Спасибо, что позвонила. Правда.
Она повесила трубку. Постояла у окна. Во дворе по дорожке шла та самая пожилая женщина с хлебом для голубей. Голуби слетались, толкались, клевали.
Анна подумала: надо купить горшок побольше для суккулента. Тот, что принесла с работы, сидит немного тесно. Корни, наверное, уже упираются.
Не срочно. Когда-нибудь на неделе.
В понедельник на работе директор попросил её задержаться после обеда. Ничего особенного, просто хотел пересмотреть статьи расходов за прошлый квартал. Они сидели за его столом, она объясняла цифры, он кивал и делал пометки. В конце сказал:
— Хорошо работаете, Анна Михайловна. Как всегда.
— Спасибо.
— Нам нужен ещё один бухгалтер в команду. Не сейчас, к осени. Есть кто на примете, кого вы бы порекомендовали?
— Подумаю. Есть одна знакомая, но она сейчас на другом месте, надо уточнить.
— Хорошо. Не срочно.
Она вернулась к своему столу. Надя смотрела вопросительно.
— Рабочее, — сказала Анна.
— Аналогично, — кивнула Надя.
Виктор написал ещё раз в среду. Длинное сообщение, она прочла его целиком. Там было разное. Упрёки, что она поступила нечестно, что скрывала. Немного обиды, что она ушла вот так, без настоящего разговора. Один момент, где он спрашивал, как так вообще вышло, что она купила квартиру и он не знал. Один вопрос в конце: «ты к адвокату идёшь?»
Она перечитала раз. Потом убрала телефон.
Вечером достала снова. Написала коротко: «Да, к адвокату пойду. Не сейчас, через месяц-два. Документы пришлю официально.»
Отправила. Убрала снова.
Потом сидела за столом у окна. Открыла ноутбук. Смотрела в таблицу, которую давно хотела пересчитать, расходы за последние три года, что она платила, что он. Раньше она не делала этого специально. Просто знала цифры, держала в голове. Теперь решила записать.
Цифры были честные и очень простые. Её столбик был больше его почти вдвое. Она посмотрела на это. Закрыла файл.
За окном шёл дождь. Майский, тихий. Капли стекали по стеклу. Где-то в доме играла музыка, не громко, через стену, что-то спокойное.
Анна закрыла ноутбук. Взяла книгу.
Читала до десяти. Потом легла.
Через неделю она позвонила в управляющую компанию и сообщила, что теперь будет оплачивать коммунальные услуги по новому адресу. Женщина на том конце что-то уточнила, Анна ответила, записала номер договора. Повесила трубку.
Потом позвонила на старый счёт, перестала автоплатёж на квартиру Виктора.
Сделала это просто. Без слов, без объяснений никому. Просто перестала платить за то, что ей больше не принадлежало.
В пятницу она приехала с работы раньше обычного. Зашла в магазин, купила всё необходимое на выходные. Поднялась домой. Переоделась.
Достала из шкафа тапочки. Надела.
Прошла в кухню. Поставила кастрюлю на плиту. Начала чистить картошку.
Телефон лежал на столе. Молчал.
Она чистила картошку и думала о том, что надо бы повесить ещё одну полку в комнате. Вот у той стены, напротив дивана. Небольшую, для книг. Книги пока лежат в стопке на полу, это неудобно.
Надо купить полку.
Она налила воду в кастрюлю. Посолила. Поставила на огонь.
Пока варилась картошка, вышла на балкон. Балкон был маленький, но был. Она прислонилась к перилам, смотрела на двор. Вечер был прохладный, чистый, с запахом земли и молодой листвы. Фонари уже зажглись.
Пожилая женщина с голубями сидела на скамейке внизу, не кормила, просто сидела. Рядом с ней была маленькая сумка и, кажется, термос. Она пила из крышки и смотрела куда-то вперёд.
Анна смотрела на неё. Потом вошла обратно. Проверила картошку. Ещё немного.
Телефон на столе завибрировал. Она подошла. Посмотрела.
Надя.
— Привет. Как ты там?
— Нормально. Сижу, варю картошку.
— Это хорошо. Это очень хорошо, знаешь. Варить картошку у себя дома.
— Да, — согласилась Анна. — Хорошо.
— Значит, всё в порядке?
— В порядке.
— Слушай, а тот суккулент ты забрала с работы?
— Нет ещё.
— Он там скучает. Уже немного завял, по-моему.
— Завтра заберу.
— Хорошо. Ну, всё. Не отвлекаю. Пока.
— Пока, Надь. Спасибо.
— За что?
— Ни за что. Просто так.
Надя засмеялась и положила трубку.
Анна убрала телефон. Подошла к плите. Проверила картошку. Готова.
Слила воду. Размяла. Немного масла, немного соли. Попробовала.
Хорошо.
Поела. Вымыла посуду. Вытерла столешницу.
Потом взяла кружку с чаем, прошла к окну. Встала. Смотрела на улицу.
Прошли две девушки, громко говорили о чём-то. Прошёл мужчина с собакой. Загорелся свет в окне напротив.
Жизнь шла, как всегда. Просто теперь Анна смотрела на неё из другого окна.
Она подумала про полку. Завтра посмотрит в строительном. Что-нибудь простое, светлое. Или, может, деревянное, с фактурой. Посмотрит.
Телефон молчал.
Она допила чай. Поставила кружку.
Легла.
Лежала на спине, смотрела в потолок. Белый, гладкий, без трещин.
Через какое-то время зазвонил телефон. Она посмотрела. Незнакомый номер. Дала звонку отзвучать.
Потом написало сообщение с того же номера: «Анна, это Константин, адвокат. Виктор Павлов просил передать, что готов к разговору. Вы можете позвонить.»
Она прочитала. Убрала телефон под подушку. Перевернулась на бок.
Завтра. Может быть.
Или через неделю.
Никуда не торопилась.
За окном прошёл последний трамвай. Потом стало совсем тихо. Только ветер иногда, и где-то далеко, за несколькими улицами, собака.
Анна закрыла глаза.
Уснула.
Утром она встала рано, ещё до будильника. Умылась, оделась, вышла. Небо было белёсое, светлое, воздух пах мокрой зеленью. Она дошла до парка неподалёку, прошлась по дорожке между деревьями. Было тихо, почти пусто. Бегун обогнал её, потом ещё один. Старушка с маленькой собачкой шла навстречу.
— Доброе утро, — сказала старушка.
— Доброе, — ответила Анна.
Она дошла до конца дорожки, постояла у пруда. Вода была спокойная, немного туманная по краям. Утки плыли медленно, без цели.
Она думала: нужно ли ей отвечать адвокату сразу. Наверное, нет. Наверное, можно подождать. Пусть Виктор подождёт. Она ждала девять лет, он подождёт немного.
Не со злым умыслом. Просто потому что не нужно торопиться.
Она повернулась и пошла обратно. По дороге зашла в маленькую булочную на углу, взяла один слойку и кофе в бумажном стакане. Поела прямо там, стоя у витрины. Было вкусно.
Дома она сняла куртку, надела тапочки. Включила чайник. Открыла ноутбук.
На почте было несколько рабочих писем и одно от застройщика. Гарантийное уведомление, о котором они говорили в апреле. Пришло наконец. Она открыла, сохранила, распечатает в понедельник на работе.
Закрыла почту. Открыла таблицу с расходами.
Сидела, смотрела на цифры. Не с горечью. Просто смотрела. Это была её история в числах. Девять лет в двух столбиках.
Потом закрыла и это.
Налила кипяток в кружку. Положила пакетик.
Взяла телефон. Нашла номер адвоката. Напечатала: «Добрый день. Я получила ваше сообщение. Готова к разговору в удобное для меня время. Свяжусь на следующей неделе.»
Отправила.
Убрала телефон.
Взяла кружку. Прошла к окну.
Во дворе было утро. Дети бежали куда-то с рюкзаками. Женщина развешивала что-то на балконе через дом. Тополь у скамейки стоял зелёный, молодой, чуть качался на ветру.
Анна пила чай.
Смотрела в окно.
Думала про полку. Сегодня точно надо съездить, посмотреть. И за суккулентом заехать. Надя права, он там завянет без неё.
И, может быть, купить тот чайник с температурой. Не очень дорогой. Просто хороший.
Никуда не торопясь, она думала о своих вещах. Маленьких, обычных, совершенно своих.
Телефон завибрировал. Она не смотрела.
Допила чай. Поставила кружку.
Взяла сумку.
Вышла.
