— Ты серьезно сейчас поедешь? В такую рань?
— Серьезно, — ответила Анна, застегивая куртку. — Кусты не будут ждать, пока ты выспишься. Через неделю земля встанет, и все, ничего не выкопаешь до весны.
— Мама просила не приезжать сегодня.
Анна на секунду перестала возиться с молнией.
— Почему это?
— Она хочет посидеть там с подругами. Тихо, спокойно. Ты же знаешь, ей нужно иногда отдохнуть от города.
— Андрей, участок мой. Я не понимаю, при чем тут вообще, приезжать мне или нет.
— Ну ты же можешь в другой день выкопать эти кусты.
— В другой день будет минус пять и снег. Я это уже слышу третью осень подряд.
Он сел на кровати, потер лицо ладонями.
— Просто съезди в обед, а не с утра. Пусть мама с девочками своими посидит спокойно, шашлычок, разговоры. Что тебе, жалко пары часов?
Анна посмотрела на мужа. За семнадцать лет она научилась различать в его голосе оттенки, которые сам он, кажется, не замечал. Сейчас в этом голосе была неловкость, будто он повторял чужие слова, не до конца в них веря.
— Андрей, ты мне что-то не договариваешь.
— Ничего я не договариваю. Просто прошу по-человечески.
— Хорошо, — сказала она, хотя ничего хорошего в этом не было. — Я все равно поеду сейчас. Кусты подождать не могут, а твоя мама с подругами вроде бы взрослые люди, которые справятся без моего присутствия.
Он не стал спорить дальше, только вздохнул и снова лег, отвернувшись к стене. Анна допила кофе стоя, у окна, глядя на пустую в этот час улицу Вишневую, где машины еще стояли под инеем, а фонари не выключились. Она чувствовала неладное, но не могла понять, откуда именно оно идет. За годы жизни с Андреем она привыкла к этому чувству и привыкла его игнорировать. Обычно оказывалось, что подвоха нет, есть просто очередная просьба Галины Ивановны, поданная как нечто важное, хотя на деле пустяковое.
На кухне пахло вчерашним ужином и свежемолотым кофе. Анна взяла с полки перчатки, старый совок, моток веревки, все то, что нужно для пересадки кустов. За две недели до этого она решила, что три куста жасмина и один барбарис, которые посадила еще ее бабушка, поедут с ней в город, туда, где она собиралась разбить маленький сад на балконе и, может быть, потом на новом участке, если он появится. Пока участок был один, тот, что достался ей от бабушки по линии матери, тот самый, из-за которого сейчас, судя по всему, и разгорался весь этот утренний разговор.
Дорога до садового товарищества Ромашка занимала около сорока минут, если ехать по объездной, минуя центр города. Анна вела машину привычно, без напряжения, и мысли ее плыли назад, туда, откуда все началось.
Участок в товариществе Ромашка на Дачном проезде достался ей от бабушки, матери ее отца, задолго до того, как она познакомилась с Андреем. Земля была небольшая, шесть соток, с ветхим домиком и старой беседкой, которую бабушка когда-то построила своими руками вместе с дедом. Анна помнила эту беседку с детства, помнила, как пахло свежим деревом, когда дед строгал доски рубанком, как бабушка развешивала на веревке между яблонями простыни, и они хлопали на ветру, будто белые паруса.
Когда бабушка умерла, участок перешел к Анне, тогда еще студентке, и много лет она приезжала туда одна или с подругами, ничего особенно не меняя, разве что подсаживая цветы. Когда она вышла замуж за Андрея, дача так и осталась ее собственностью, оформленной на нее одну, добрачным имуществом, как сказал бы юрист. Андрей поначалу это уважал, называл дачу ее крепостью, шутил, что туда мужчинам вход только по приглашению. Потом что-то стало меняться.
Изменения начались, когда Галина Ивановна, мать Андрея, впервые побывала на участке. Ей было тогда около шестидесяти, она недавно овдовела и искала, куда бы приложить силы и внимание. Дача понравилась ей сразу, и с тех пор она стала называть ее не иначе как наша дача, хотя ни рубля, ни часа труда в нее не вложила.
Анна тогда не придала этому значения. Ей казалось естественным, что свекровь хочет проводить время на природе, что ей, пожилой женщине, нужно место для отдыха. Она не возражала, когда Галина Ивановна начала привозить туда своих подруг, устраивать чаепития в беседке, сажать петрушку на грядке, которую сама же и разбила без спроса. Со временем количество подруг увеличилось, чаепития превратились в посиделки с угощениями, а грядка с петрушкой заняла половину огорода.
Анна вспоминала, как однажды, лет пять назад, приехала на дачу в будний день, чтобы просто побыть одной, и застала там компанию из четырех женщин, которые жарили картошку на решетке и обсуждали, как бы неплохо было построить на участке баню. Тогда она впервые почувствовала что-то похожее на раздражение, но сказала себе, что это временно, что свекровь просто одинока, что нужно потерпеть.
Терпеть пришлось долго. Со временем Галина Ивановна начала распоряжаться участком так, будто он принадлежал ей по праву. Она приглашала гостей, не спрашивая Анну, переставляла мебель в домике, однажды даже наняла бригаду, чтобы перекрасить забор в цвет, который ей понравился, зеленый вместо коричневого. Андрей во всех этих случаях занимал позицию человека, который просто хочет мира в семье. Он говорил Анне: ну что тебе, жалко, пусть мама порадуется. Он говорил матери: Анюта не против, она у нас не жадная.
Анна была против, но каждый раз, взвесив, сколько сил уйдет на спор и сколько на смирение, выбирала смирение. Так продолжалось годами, и за эти годы участок незаметно перестал ощущаться ее собственным. Она приезжала туда все реже, будто в гости к чужим людям, которые просто позволяли ей появляться на пороге.
Свернув на Дачный проезд, Анна заметила, что асфальт здесь так и не положили, хотя обещали еще три года назад. Колеса застучали по грунтовке, поднимая пыль, несмотря на утреннюю сырость. Мимо проплывали заборы соседних участков, кое-где еще горел свет в окнах домиков, кто-то топил печь, и дым поднимался ровным столбом в неподвижном воздухе.
Она думала о разговоре с Андреем и о том странном чувстве, которое так и не отпустило ее за всю дорогу. В последний месяц Андрей стал каким-то рассеянным, часто выходил на балкон разговаривать по телефону, хотя раньше всегда говорил при ней. Однажды она увидела на его телефоне сообщение от матери с фразой «главное, чтобы Анна не приезжала до обеда», но не придала этому значения, списав на очередную причуду свекрови.
Подъезжая к участку, Анна еще издалека услышала музыку. Сначала подумала, что ошиблась поворотом, что это где-то у соседей. Но чем ближе она подъезжала, тем яснее становилось, что звук идет именно от ее ворот.
Калитка была приоткрыта, и через щель виднелись машины, припаркованные прямо на газоне, три или четыре, среди них незнакомый ей микроавтобус. Анна остановила свою машину у забора и вышла, чувствуя, как холодный воздух неприятно колет щеки.
За забором обнаружилась картина, совершенно не похожая на тихие посиделки, о которых говорил Андрей. Во дворе, там, где раньше росли ее любимые ирисы, теперь стоял большой мангал, из которого поднимался густой дым. Рядом с домиком, на месте старой песочницы, был установлен яркий батут, на котором прыгали двое детей лет семи, визжа и хохоча. Из колонки, поставленной прямо на крыльцо, играла музыка, достаточно громкая, чтобы ее было слышно за квартал.
Анна прошла через калитку, и первой ее заметила женщина в цветастом халате, накинутом поверх куртки, сидевшая в старом плетеном кресле, которое когда-то принадлежало бабушке.
— Анют, ты чего приехала, — сказала женщина, не вставая. Анна узнала в ней Тамару, одну из постоянных подруг Галины Ивановны. — Тебе же Андрюша должен был передать, что мы тут сегодня отдыхаем.
— Он передал, — ответила Анна. — Только не сказал, что отдых будет в таком масштабе.
В этот момент из домика вышла сама Галина Ивановна, в фартуке, с половником в руке, будто хозяйка большого праздника. Увидев невестку, она на мгновение застыла, но быстро справилась с растерянностью и расплылась в улыбке.
— Анечка, приехала, — сказала она таким тоном, будто ждала гостью, о которой давно мечтала. — А мы тут скромно, по-семейному, с девочками посидели чуть-чуть. Хорошо, что ты подъехала, поможешь мне с салатами, а то Валя обещала прийти пораньше, но задержалась.
— Галина Ивановна, — сказала Анна, стараясь говорить ровно. — Мне сказали, что вы хотите тихо посидеть вдвоем или втроем с подругами. Здесь человек десять, не меньше, и дети на батуте.
— Ну какая разница, десять или три, — отмахнулась свекровь, все еще улыбаясь. — Люди же не в тягость. Ты проходи, проходи, вот тут стол накрыт, картошку сейчас доснимут с мангала.
— Мне не нужна картошка. Мне нужно выкопать кусты, ради этого я и приехала.
— Кусты успеешь, куда они денутся. Ты сначала помоги со столом, а то у меня спина сегодня не разгибается, а Тамара, сама видишь, только сидит.
Анна почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое и очень знакомое, то самое чувство, с которым она сталкивалась годами, когда любые ее планы автоматически становились менее важными, чем нужды свекрови. Обычно в такие моменты она сдавалась, брала тряпку, резала овощи, разливала чай, потому что спорить казалось бессмысленным и утомительным.
Но в это утро что-то было по-другому. Может быть, дело было в батуте, стоящем прямо на грядке, которую Анна сама разбивала весной. Может быть, в звуке чужого детского смеха там, где раньше слышался только скрип калитки и шелест яблонь. А может быть, в том простом факте, что впервые за долгое время Анна знала то, чего пока не знали остальные.
— Галина Ивановна, — сказала она, — я приехала не одна.
Свекровь оглянулась на калитку с легким недоумением.
— С кем это ты?
Из машины, оставленной у забора, вышел мужчина лет пятидесяти, крепкого сложения, в рабочей куртке и с папкой под мышкой. Он подошел неспешно, оглядывая участок цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего смотреть на землю не как на место для отдыха, а как на объект работы.
— Знакомьтесь, — сказала Анна. — Сергей Петрович. Строитель. И, с сегодняшнего дня, новый владелец этого участка.
На несколько секунд во дворе стало тихо, если не считать музыки из колонки и визга детей на батуте. Тамара медленно поднялась с кресла. Галина Ивановна опустила половник.
— Как это владелец, — сказала она наконец. — Ты чего несешь, Анна?
— Я продала дачу, — ответила Анна спокойно. — На прошлой неделе подписали документы. Земля теперь принадлежит Сергею Петровичу, он планирует здесь строить.
— А Андрей знает?
— Андрей узнает сегодня. Как и вы.
Сергей Петрович кашлянул, давая понять, что не собирается вмешиваться в семейные дела больше необходимого.
— Я, собственно, приехал посмотреть периметр и договориться насчет вывоза старого сарая, — сказал он. — Мне назначено на сегодняшнее утро.
— Вот именно, — подхватила Анна. — Поэтому у меня к вам просьба, Галина Ивановна. У всех, кто здесь находится, есть полчаса, чтобы собраться и уехать. Мангал потушить, батут сдуть, машины убрать с газона.
— Ты в своем уме? — голос свекрови стал резче, потерял налет притворной ласки. — Это же наша дача, мы сюда столько лет ездим.
— Это моя дача, — поправила Анна. — Была моей с тех пор, как умерла моя бабушка, задолго до того, как я вышла замуж за вашего сына. Вы приезжали сюда, потому что я вам это позволяла. Теперь я это не позволяю, потому что участок больше не мой, а Сергея Петровича.
Тамара тихо отошла в сторону, будто стараясь стать незаметной. Дети на батуте замедлили прыжки, почувствовав, что взрослые говорят о чем-то серьезном.
Галина Ивановна достала из кармана фартука телефон, руки у нее слегка дрожали, но голос звучал требовательно.
— Андрей, — сказала она в трубку, не здороваясь. — Твоя жена тут устроила. Дачу продала, представляешь. Приехала с каким-то мужиком, говорит, все выселяйтесь. Ты можешь приехать разобраться?
Анна не слышала, что отвечал Андрей, но по лицу свекрови поняла, что ответ ее не устроил.
— Как это ничего сделать не можешь, — говорила Галина Ивановна в трубку. — Ты муж или кто? Разбирайся со своей женой.
Она послушала еще немного, потом отняла телефон от уха с таким видом, будто он ее чем-то ужалил.
— Он говорит, что участок был твой, и он ничего сделать не может, — сказала она, обращаясь к Анне, и в голосе ее впервые за это утро прозвучала растерянность вместо привычной уверенности.
— Правильно говорит, — ответила Анна. — Потому что так оно и есть.
Она подошла к грядке, где под слоем опавших листьев все еще виднелись кусты жасмина, ради которых, собственно, все и затевалось. Присела, начала аккуратно разгребать землю руками, не обращая внимания на то, что вокруг постепенно нарастал шум сборов: кто-то гасил угли в мангале, кто-то звал детей слезать с батута, кто-то с грохотом складывал раскладные стулья.
Сергей Петрович подошел к ней, присел рядом на корточки.
— Помочь? — спросил он.
— Спасибо, я сама, — ответила Анна. — Это быстро. Три куста и один барбарис, остальное можете сносить вместе с сараем.
— А беседку тоже? — уточнил он, кивая в сторону старой деревянной постройки, потемневшей от времени, с резными наличниками, которые дед Анны когда-то вырезал сам.
Анна на секунду задержала взгляд на беседке. Там она пила чай с бабушкой в детстве, там же, много позже, Галина Ивановна устраивала посиделки, о которых Анне даже не сообщали.
— Беседку тоже, — сказала она. — Это уже ваша земля, Сергей Петрович, решать вам.
Он кивнул и отошел, чтобы обсудить с Анной детали чуть позже, когда участок опустеет.
Тем временем Тамара уже загружала в машину складной стол, а вторая подруга Галины Ивановны, которую Анна знала только по имени Валентина, торопливо сматывала гирлянду лампочек, развешанную между яблонями специально для сегодняшнего праздника. Дети, недовольные тем, что развлечение закончилось, канючили и просили еще немного покататься на батуте, но взрослые уже сдували его, торопясь уложиться в отведенное время.
Галина Ивановна какое-то время стояла посреди двора неподвижно, глядя, как рушится ее представление о том, каким должен быть этот день. Потом подошла к Анне, которая уже упаковывала выкопанные кустики в мешковину.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила, — сказала она тихо, без прежней требовательности. — Ты же семью разрушила.
— Семью разрушила не я, — ответила Анна, не поднимая головы от работы. — Я просто перестала делать вид, что тут все хорошо.
— Мы же тебя всегда как родную принимали.
— Вы принимали меня как родную, пока я приносила пользу, Галина Ивановна. Готовила, убирала, отдавала свою дачу под ваши посиделки, молчала, когда переставляли мою мебель и красили мой забор. Стоило мне один раз сказать нет, и я сразу разрушительница семьи.
Свекровь не нашлась, что ответить. Она развернулась и пошла к машине, где ее уже ждали подруги, притихшие и явно смущенные тем, что оказались невольными свидетелями чужого скандала.
Через тридцать пять минут, чуть дольше отведенного получаса, участок опустел. Осталась только Анна с мешковиной, полной кустов, и Сергей Петрович, который спокойно ходил по территории с рулеткой, отмечая что-то в блокноте.
— Извините, что так вышло, — сказала Анна, поднимаясь с земли и отряхивая колени.
— Ничего страшного не вышло, — ответил он. — Земля есть земля, я привык, что при продаже иногда всплывают семейные истории. Главное, что документы в порядке.
— Документы в порядке, — подтвердила Анна.
Она в последний раз обвела взглядом двор: примятую траву на месте батута, черное пятно от углей мангала, старую беседку, которой оставалось стоять считанные дни. Ей казалось, что она должна почувствовать что-то большое, что-то, что можно было бы назвать облегчением или, наоборот, сожалением. Но чувствовала она в основном усталость и легкий голод, потому что с самого утра ничего не ела.
— Спасибо за понимание, — сказала она Сергею Петровичу и пошла к машине с мешковиной наперевес.
Дорога домой заняла те же сорок минут, но проходила совсем в другом настроении, чем дорога туда. Анна ехала медленно, поглядывая на кустики жасмина, лежащие на заднем сиденье, завернутые во влажную мешковину. Она думала о том, что скажет Андрей, когда она вернется, и о том, что он, судя по звонку матери, уже все знает.
Андрей встретил ее в дверях квартиры, все еще в домашней одежде, но уже не сонный, а собранный, как человек, готовящийся к трудному разговору.
— Ты продала дачу, — сказал он вместо приветствия.
— Продала.
— Без меня. Без разговора со мной.
— Дача была моя, Андрей. Добрачная. Мне не требовалось твое согласие, чтобы ее продать, точно так же, как тебе не требовалось мое согласие, чтобы разрешить маме устраивать там гулянки, о которых мне не сообщали.
— Это не гулянка была, это семейный праздник.
— Это был день рождения твоей матери, о котором мне никто не сказал, потому что боялись, что я не разрешу привезти туда десять человек и надувной батут.
Андрей замолчал, и по этому молчанию Анна поняла, что попала в точку.
— У мамы был юбилей, — признал он наконец. — Шестьдесят семь. Она хотела отметить на природе, с подругами. Я думал, если сказать тебе прямо, ты откажешь, ты в последнее время как будто специально ищешь повод, чтобы туда не пускать.
— Я не искала повод, — сказала Анна. — Я просто устала быть гостьей на собственной земле.
Он опустился на стул на кухне, туда же, где утром сидел, пытаясь ее отговорить.
— И что теперь? — спросил он.
— Теперь я ищу квартиру. Съемную, пока не решим, как делить эту.
Так началось то, что позже, спустя месяцы, Анна будет называть просто переездом, хотя на деле это был развод, растянутый на несколько недель бытовых мелочей: раздел мебели, споры о том, кому достанется сервиз, доставшийся от родителей Андрея, письма юристам, подписи под документами.
Съемная квартира нашлась быстро, небольшая, на третьем этаже дома на улице Полевой, с окнами во двор, где росла старая липа. Анна переезжала налегке: несколько коробок с одеждой, документы, кухонная утварь, которую она считала своей, и, конечно, кустики жасмина и барбарис, которые она посадила на балконе в больших пластиковых ящиках, купленных в хозяйственном магазине неподалеку.
Первые недели на новом месте прошли в странном равновесии между растерянностью и облегчением. Анна вставала утром в тишине, без необходимости готовить завтрак на двоих, без ожидания звонка от свекрови с очередной просьбой. Иногда ей было одиноко, особенно вечерами, когда за окном темнело рано, а звонить было некому, разве что подруге Ире, с которой они дружили еще со школы.
— Ты как вообще, не жалеешь? — спросила ее Ира по телефону однажды в конце ноября, когда Анна уже почти обжила новую квартиру.
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Иногда кажется, что я потеряла все сразу: дом, мужа, привычную жизнь. А иногда кажется, что я наконец-то дышу свободно.
— А Андрей как?
— Живет у матери. Она ему готовит, стирает, как раньше. Говорят, довольны друг другом.
— А тебе не обидно, что он так легко к ней вернулся?
Анна на секунду задумалась, глядя в окно на голые ветки липы.
— Нет, — сказала она. — Мне кажется, ему там просто удобно. Ему всегда было удобно, чтобы кто-то за него решал: мама, потом я. Теперь снова мама.
Развод оформили в начале декабря, без особых сложностей, потому что делить, по сути, было почти нечего: квартиру, в которой они жили раньше, оставили Андрею, машину Анна забрала себе, поскольку купила ее сама еще до брака, а мебель разделили по принципу, кто что покупал.
Деньги от продажи дачи Анна вложила частично в аренду квартиры, а частично, ко всеобщему удивлению, в маленькое помещение на первом этаже старого дома на улице Гончарной, недалеко от центра города. Помещение раньше занимала сапожная мастерская, потом долго пустовало, и Анна, проходя мимо него однажды в начале зимы, вдруг подумала, что хочет открыть там что-то свое.
— Мастерскую? — переспросила Ира, когда Анна рассказала ей о своей идее. — Какую именно?
— Столярную, — ответила Анна. — Ну, не совсем столярную. Буду восстанавливать старую мебель, делать кашпо для растений, что-то в этом духе. У меня же руки не из того места, откуда у некоторых, я еще в юности с дедом рубанком училась работать.
— А раньше молчала.
— Раньше было не до того. Раньше я в основном занималась тем, чтобы всем было удобно, кроме себя.
Открытие мастерской заняло почти всю зиму. Анна сама красила стены, сама подбирала инструменты, часть которых, к своему удивлению, нашла на рынке недалеко от старого автовокзала, у пожилого мастера, который распродавал имущество перед переездом к дочери в другой город. Помещение постепенно наполнялось запахом свежей древесины, лака, стружки, тем самым запахом, который она помнила с детства из дедовской мастерской на даче.
Кусты жасмина и барбарис она пересадила из балконных ящиков прямо у входа в мастерскую, в небольшие кадки, которые сама же и сколотила из остатков досок. Весной, когда жасмин впервые зацвел на новом месте, к мастерской заглянула соседка по съемной квартире, женщина лет пятидесяти по имени Людмила, с которой Анна к тому времени успела подружиться.
— Красиво у тебя тут, — сказала Людмила, разглядывая восстановленный комод, который стоял у входа как образец работы. — И запах какой приятный. Не то что у нас в подъезде.
— Спасибо, — улыбнулась Анна. — Это еще не все. Я тут заказала краску, специальную, для мебели, привезут завтра. Хочу начать с зеленого оттенка, как раз для этого комода.
— А как Андрей, звонит хоть иногда?
Анна на секунду задумалась, вытирая руки о фартук.
— Звонит иногда. В прошлом месяце звонил, спрашивал про документы на машину, забыл, куда положил техпаспорт.
— И все?
— И все. Спросил еще, как я, я сказала, что нормально, он сказал, что тоже нормально. Говорят, беседку на даче снесли уже, ту, что от деда осталась. Сергей Петрович там гараж строит.
— Не жалко?
— Жалко, наверное, — сказала Анна, глядя на цветущий куст жасмина у входа. — Но знаешь, есть вещи, которые все равно надо было отпустить. Вопрос был только в том, когда именно это сделать.
Людмила помолчала немного, потом кивнула на телефон, лежащий на верстаке.
— Ты говорила, тебе краску должны привезти, договор подписывать надо?
— Ага, — Анна взяла телефон, набрала номер поставщика. — Сейчас, только уточню время доставки, а то у меня завтра еще заказ на кашпо, клиентка приедет с утра, ей нужно шесть штук под герань.
Она поднесла телефон к уху, и в трубке раздались гудки, а потом голос менеджера, деловито уточняющий адрес: улица Гончарная, дом номер семь, мастерская без вывески, вход со двора.
