Телефон зазвонил в половине одиннадцатого утра, когда Елена Петровна как раз налила себе кофе и открыла балконную дверь. Май в этом году выдался ранний, тёплый, и она наслаждалась каждым таким утром так, как прежде не умела, не позволяла себе. Три недели на пенсии. Три недели, которые она потихоньку, неловко, как учатся ходить заново после болезни, обживала как своё собственное время.
На экране высветилось «Таня».
Елена Петровна взяла трубку с тем лёгким напряжением, которое всегда появлялось при звонке младшей сестры. Не страх. Не нелюбовь. Просто что-то похожее на то, как человек чуть сжимается перед порывом ветра, зная по опыту, что будет холодно.
— Лен, привет. Слушай, у нас тут такое дело, — начала Татьяна без паузы, голосом деловым и немного нетерпеливым. — Нам с Витей подвернулась горящая путёвка в Турцию. Вылет послезавтра, на десять дней. Цена смешная, грех отказываться. Ты же понимаешь.
— Ну, хорошо, — осторожно сказала Елена Петровна. — Поздравляю. Давно вам надо было…
— Да подожди ты с поздравлениями. Я к тому, что детей к тебе привезём сегодня вечером. Часов в восемь, наверное. Мы уже всё решили.
Кофе так и остался стоять на подоконнике. Елена Петровна поставила чашку на стол, не глядя, почти промахнулась.
— Татя, подожди. Каких детей? Когда?
— Лен, ну ты что. Мишку и Серёжку. Кого ещё. На десять дней. Ты же дома, ты на пенсии теперь. Тебе всё равно делать нечего, а тут при деле будешь.
В трубке было слышно, как Татьяна одновременно что-то перекладывает, куда-то идёт, говорит вполголоса что-то мужу. Жизнь там кипела, собиралась, упаковывалась в чемоданы. А Елена Петровна стояла посреди своей кухни и чувствовала, как то самое утреннее спокойствие, которое она так бережно накапливала эти три недели, медленно вытекает куда-то в пол.
— Татя, я… Я не могу вот так, без предупреждения. У меня спина, ты же знаешь. И давление последнее время…
— Лен, они же не грудные младенцы. Восемь лет. Сами едят, сами одеваются. Чего там следить-то особо.
— Они восемь лет, но их двое, — начала было Елена Петровна, и тут же поймала себя на том, что оправдывается, объясняет, просит разрешения отказать. Это было так привычно, что почти не замечалось.
— Лена. — Голос у Татьяны стал чуть резче, как всегда, когда разговор шёл не туда, куда ей было нужно. — Я же не прошу тебя луну с неба достать. Десять дней. Они нормальные дети. Ты им бабушка практически.
— Я им тётя.
— Ну тётя. Какая разница. Лен, мы уже всё оплатили. Невозвратный тариф. Понимаешь? Мы не можем отказаться.
— А у меня не спросили.
Пауза. Короткая, удивлённая. Татьяна явно не ожидала такого тона.
— Ты серьёзно сейчас? — произнесла она с той особой интонацией, в которой было всё сразу: и лёгкая обида, и недоумение, и намёк на то, что Елена Петровна ведёт себя как-то неправильно, нехорошо, не по-родственному.
— Я серьёзно, — сказала Елена Петровна. — Я перезвоню тебе.
И положила трубку.
Кофе уже не грел. Она отнесла чашку в раковину и долго стояла, держась руками за край мойки, глядя в окно на майские деревья. Руки слегка дрожали. Не от злости. Она не умела злиться по-настоящему, это было не её. От чего-то другого. От усилия, которое потребовалось, чтобы произнести вслух то, что она произнесла.
Она сказала «нет».
Ну, почти сказала.
***
Дни перед предыдущим визитом племянников она не забыла. Это было полтора года назад, в феврале, когда у Татьяны случилось что-то с работой, потом заболел Виктор, потом ещё что-то. Елена Петровна тогда ещё работала, доводила последние месяцы до пенсии, уставала так, что по вечерам ноги отказывали. Но отказать не смогла. Не нашла слов. Не нашла внутри чего-то твёрдого, на что можно было бы опереться.
Мишка и Серёжка приехали с двумя рюкзаками, планшетами и запасом энергии, которого, казалось, хватило бы на небольшой завод. Первые сутки ещё было терпимо. На вторые они разобрали старый будильник, который стоял у Елены Петровны на тумбочке с тех пор, как его подарил муж, ещё живой, ещё молодой. Собрать обратно не смогли. На третий день один из них, она так и не выяснила кто именно, закрасил фломастерами добрый метр обоев в коридоре. Посередине этого художества красовалась рожица и подпись «МИСЕ» с орфографической ошибкой.
Штора в гостиной слетела вместе с карнизом. Карниз погнулся, штора порвалась у крепления. Елена Петровна починила карниз сама, потому что просить было некого, и потянула спину. Три дня ходила согнувшись, принимала таблетки, которые мутили голову. Мальчики в это время носились по квартире и требовали «нормальной еды», а не «этого всего».
Под конец десяти дней у неё поднялось давление. Она лежала в своей комнате с закрытой дверью, слушала, как они там грохочут и переругиваются, и думала о том, что если бы у неё была кошка, кошка бы не пережила этого визита.
Татьяна забрала детей и сказала на прощание: «Ты молодец, Лена, справилась». Как будто Елена Петровна сдала какой-то экзамен. Как будто иначе и быть не могло.
Спина болела ещё месяц.
***
Она вышла на балкон и долго смотрела на улицу. Внизу шла пожилая женщина с собакой на поводке, неторопливо, никуда не спеша. Дерево у подъезда зацвело белым, некстати и пышно. Было тихо.
Три недели пенсии. Она впервые в жизни высыпалась. Впервые ела завтрак не на ходу. Впервые за много лет сходила в поликлинику не по острой нужде, а просто провериться, и врач сказал, что давление стабилизировалось, и что надо беречься. Она записалась на массаж. Купила в магазине «Ромашка» новые занавески в спальню. Начала читать книгу, которую откладывала года три. Вечерами сидела с чашкой чая и смотрела в окно, и это ничегонеделание, которое прежде вызывало у неё что-то похожее на вину, теперь казалось ей правом. Заработанным. Кровным.
«Тебе всё равно делать нечего».
Эта фраза ходила по кругу в голове, как ходят иногда слова, которые зацепили что-то живое.
Она не была человеком, который умеет громко обижаться. Этому её не учили. Мама говорила: «Своих надо любить, что бы ни было». Папа говорил меньше, но показывал примером. Они оба отдавали, не считая. Елена Петровна выросла с убеждением, что именно в этом и есть смысл, в том, чтобы отдавать. Быть нужной. Быть удобной. Быть тем человеком, на которого можно положиться, позвонить, привезти детей.
Но три недели тихой жизни сделали с ней что-то странное. Они показали ей, каково это, когда тебе не надо ни за кого отвечать. Когда спина не болит. Когда утро твоё.
Она взяла телефон и позвонила Нине Борисовне, подруге, с которой дружила ещё со времён работы на заводе.
— Нин, ты сейчас свободна?
— Для тебя всегда. Что случилось?
Елена Петровна рассказала. Коротко, без лишних слов. Нина Борисовна слушала, не перебивая. Потом помолчала.
— Лен, а ты помнишь, как в прошлый раз с давлением лежала?
— Помню.
— И спина.
— Помню.
— Ну вот. Ты сама-то что думаешь?
Елена Петровна помолчала. Смотрела на зацветшее дерево.
— Думаю, что не хочу.
— Тогда не бери, — сказала Нина Борисовна просто, как будто это было очевидно. — Они взрослые люди. Найдут выход.
После разговора Елена Петровна ещё долго сидела на балконе. Что-то внутри неё сопротивлялось, привычно ныло, требовало одуматься. Семья. Сестра. Дети. Как можно. Что скажут. Сама же потом пожалеет.
Но рядом с этим нытьём сидело что-то другое, маленькое, но упрямое. Что-то, что она прежде почти не слышала.
***
Мастера по замкам она нашла по объявлению на столбе. Позвонила, договорилась. Он приехал на следующий день, вежливый немолодой мужчина с чемоданчиком инструментов, и за сорок минут поставил новый замок. Хороший, надёжный.
— Расписочку возьмите, — сказал он, уходя.
— Спасибо, — сказала Елена Петровна, закрывая за ним дверь.
Она держала новые ключи в ладони. Два одинаковых, холодных, тяжелее, чем прежние. Стояла в прихожей и смотрела на замочную скважину.
Татьяна позвонила ещё трижды за этот день. Елена Петровна брала трубку, слушала, говорила одно и то же: «Тань, я подумаю». Что думать было незачем, она уже знала. Но говорила так, потому что ещё не была готова к прямому разговору. Ещё не собрала себя.
Путёвку она нашла в интернете. Зять Нины Борисовны помог, подсказал сайт. Санаторий «Лесной ключ», Тверская область, двенадцать дней, с питанием и лечебными процедурами. Путёвка стоила немало, но деньги у неё были. Она копила их аккуратно, откладывала с каждой зарплаты, ни разу не позволив себе потратить «просто так». Всегда думала: вдруг понадоблюсь кому-то. Вдруг нужны будут деньги на что-то важное.
Оказалось, важное, это она сама.
Оплатила не сразу. Сидела перед экраном минут двадцать, палец на кнопке «оплатить». Потом нажала. Сердце у неё билось не так, как обычно. Не от радости пока. От того, что назад дороги нет.
***
Той ночью она почти не спала.
Лежала в темноте и разговаривала сама с собой. Точнее, в ней разговаривали двое. Один голос был узнаваемый, привычный, он прожил с ней всю жизнь. Он говорил: ты бросаешь детей. Ты бросаешь сестру. Они же своих, что ли. Ты потом не простишь себе. Она тебе никогда этого не забудет. Мама бы так не поступила.
Другой голос был тише. Он говорил только одно, и говорил это медленно, как будто учил её читать по слогам: ты имеешь право.
Она думала о том, что Татьяна позвонила ей, уже всё решив. Не спросила. Не предложила обсудить. Не извинилась. «Тебе всё равно делать нечего». Три недели счастья, которые она позволила себе, были перечёркнуты одной фразой так легко, как будто их и не было.
Потом она думала о прошлом визите. О спине. О давлении. О том, как лежала в закрытой комнате и слушала топот за стеной.
Потом думала о Татьяне маленькой. Они росли в одной комнате, делили всё. Елена была старше на восемь лет и опекала сестру с детства так, как умеют только дети, взявшие на себя роль взрослого раньше срока. Кормила. Водила в школу. Объясняла уроки. Татьяна была любимицей, избалованной и живой, и Елена не обижалась. Так вышло. Так было.
Но из этого «так было» получилось что-то, что тянулось и тянулось сквозь десятилетия. Привычка, что Лена поможет. Привычка, что Лена не откажет. Привычка, что у Лены всегда найдётся время, силы, терпение.
Где-то около трёх ночи она встала, выпила воды, подошла к окну. Город спал. Фонари стояли тихо. Она смотрела на пустую улицу и думала: если не сейчас, то когда. Если не сейчас, когда у неё впервые за много лет есть время и нет никаких обязательств, кроме тех, что она сама выберет. Если не сейчас, то никогда.
Она вернулась в постель и уснула ближе к пяти. Спала без снов.
***
Автобус на станцию отходил рано, в половине восьмого. Она встала в шесть, собралась быстро, чемодан был уложен ещё с вечера. В прихожей постояла, оглядела квартиру. Всё было на своих местах: тихо, чисто, по-утреннему золотисто от первого света в окнах. Новые занавески в спальне слегка покачивались от сквозняка.
Татьяна позвонила в семь двадцать. Елена Петровна взяла трубку.
— Лен, мы сейчас выезжаем, будем у тебя в восемь. Ты дома?
— Нет, Таня. Я уезжаю.
— Куда уезжаешь? — в голосе было то же изумление, что и в прошлый раз.
— В санаторий. Путёвка на двенадцать дней.
Долгая пауза. Потом:
— Ты серьёзно?
— Да. Таня, я не могу взять детей. Мне жаль, что так получилось с вашей путёвкой. Но меня никто не спросил.
— Лена, у нас самолёт послезавтра! Куда мы их денем?
— Я не знаю. — Голос у неё был ровный, она сама удивилась этому. — Это не мой вопрос, Таня.
— Ты понимаешь, что мы потеряем деньги за тур?
— Понимаю.
— И тебе всё равно?!
Елена Петровна закрыла глаза на секунду. Там, внутри, опять что-то ныло. Привычно, требовательно. Но она уже надела пальто. Чемодан стоял у двери.
— Позвони мне, когда успокоишься, — сказала она. — Я тебя люблю.
И отключилась.
На улице было прохладно и пахло черёмухой. Она шла к остановке, тащила чемодан по неровному асфальту и думала: вот и всё. Сказала. Сделала. Теперь будь что будет.
Спина не болела. Это она заметила отдельно.
***
Санаторий «Лесной ключ» стоял в сосновом бору, в пяти километрах от маленького городка. Корпус был советской постройки, но внутри всё переделали добротно, по-современному. Номер ей достался на третьем этаже, с видом на лес. Кровать была широкая, с хорошим матрасом. Тумбочка, маленький стол у окна, кресло. Чисто, просто и как-то сразу уютно.
Она распаковала чемодан, повесила вещи, поставила на подоконник маленький термос, который брала с собой в дорогу. Постояла у окна. Сосны стояли плотно, тёмно-зелёные, и между ними золотело что-то, то ли свет, то ли молодые побеги.
Первые два дня она почти ни с кем не разговаривала. Ходила на процедуры, которые назначил местный врач, добродушный мужчина лет пятидесяти пяти с бородкой. Он посмотрел карточку, послушал, померил давление и сказал:
— Вам надо хорошенько отдохнуть. По-настоящему. Понимаете?
— Понимаю, — сказала она.
— Нет, — улыбнулся он. — Большинство говорят «понимаю» и продолжают думать о делах. Попробуйте не думать.
Это было труднее всего.
Телефон она поставила на беззвучный. Татьяна написала семь раз за первый день. Потом восемь. Потом позвонила с другого номера. Елена Петровна взяла трубку один раз, услышала высокий, срывающийся голос сестры: «Лена, они у подъезда, замок не открывается, ты что вообще сделала», и сказала спокойно, почти нежно:
— Таня. Я не обязана быть бесплатной няней. Я люблю Мишу и Серёжу. Но я не могу и не хочу снова лежать с давлением из-за того, что вы не посчитали нужным спросить моего согласия.
— Ты чудовище, — сказала Татьяна, и по голосу было слышно, что она плачет.
— Может быть, — согласилась Елена Петровна. — Но я здорова. Береги себя.
Она заблокировала номер. Посидела с телефоном в руках. Потом положила его на кровать и пошла на вечернюю прогулку по терренкуру, тропинке, которая петляла между соснами и выходила к небольшому пруду.
Вечер был тихий, слегка туманный над водой. Она шла медленно, слушала, как скрипят сосны. Где-то далеко кричала птица. На скамейке у пруда сидел мужчина и читал книгу.
Она бы прошла мимо, но он поднял голову и сказал:
— Добрый вечер. Вы недавно приехали?
— Позавчера.
— Садитесь, если хотите. Место есть.
Она секунду помедлила и села. Не потому что очень хотела общаться. Просто скамейка была хорошая, прямо у воды, и птица всё кричала в лесу.
Его звали Александр Николаевич. В отставке, полковник. Приезжал в «Лесной ключ» уже в третий раз, говорил, что лучшего места для спины не нашёл. Спина. Они оба засмеялись этому совпадению.
Он был немногословен, но говорил точно, без лишнего. Она заметила, что он не торопится заполнить паузы словами. Это было редкое качество, она оценила его сразу.
— Давно на пенсии? — спросил он.
— Месяц.
— Тяжело?
— Нет. Наоборот. Но по-другому тяжело.
Он понял, не переспрашивая.
— Это проходит, — сказал он. — Месяца через три привыкаешь. Потом думаешь: как я вообще работал столько лет.
Они просидели у пруда часа полтора. Говорили о разном, о городах, о книгах, о том, что здоровье надо беречь заранее, а не тогда, когда уже поздно. Он жил в Петербурге. Она бывала там дважды, давно, ещё с мужем.
— Красивый город, — сказала она.
— Живой, — согласился он. — Летом особенно.
***
Процедуры в санатории были простые, негромкие. Грязевые аппликации на спину, массаж, хвойные ванны. После каждой она чувствовала, как тело становится чуть тяжелее, как будто земля притягивает его мягче. Врач говорил, что это нормально. Что организм отдаёт напряжение. Она думала: сколько же его накопилось за эти годы, напряжения.
На четвёртый день она поняла, что не думает об тех звонках. Не ждёт, что позвонят снова. Телефон лежал в ящике тумбочки, и она доставала его два раза в день, проверить, не написала ли Нина Борисовна или дочь приятельницы, с которой изредка переписывалась. Больше никто не беспокоил.
По вечерам она читала. Книга, которую откладывала три года, оказалась хорошей. Плотной, умной, с живыми людьми внутри. Она читала и думала, что раньше у неё не было даже часа в день для книги. Всегда что-то. Всегда кто-то. Всегда было надо.
С Александром Николаевичем они встречались каждый вечер у пруда. Это получилось как-то само собой, без договорённостей. Просто оба приходили к семи, садились на одну скамейку, смотрели на воду.
Однажды он принёс термос с чаем и два стакана.
— У вас, кажется, тоже есть термос, — сказал он, немного смущённо. — Я видел в столовой.
— Есть, — улыбнулась она. — Но у вас лучше чай.
Разговоры их были неспешными. Он рассказывал о Петербурге, о набережных, о том, как по утрам ходит по Васильевскому острову. Она рассказывала о своём городе, о заводе, где проработала двадцать восемь лет, о том, каково это, когда работа заканчивается и надо заново учиться быть просто собой.
— Это не просто, — сказал он однажды.
— Нет, — согласилась она.
— Но у вас получается, — добавил он, и это не было комплиментом в привычном смысле. Просто наблюдением. Он говорил это так, как врач говорит «хорошо заживает».
Она думала о нём вечерами, уже в номере. Не с тем волнением, которое бывает в молодости, нет. Скорее с тем тихим интересом, который приходит позже, когда человек перестаёт торопиться и начинает замечать то, что раньше пролетало мимо. Он был интересным человеком. Внимательным. Одиноким, это чувствовалось, но одиноким не тяжело, а как-то достойно, как будто сам выбрал этот лад и не жалеет.
На восьмой день она разблокировала Татьянин номер. Просмотрела сообщения, не отвечая. Их было много, и разных. Сначала злые, потом обиженные, потом в одном было написано коротко: «дети у Витиной мамы, не переживай». Она выдохнула. Это было важно. Дети были устроены. Всё обошлось.
Последнее сообщение пришло на шестой день и было совсем коротким: «Позвони, когда сможешь».
***
Домой она вернулась в среду утром. Такси от станции, знакомые улицы, подъезд с новым кодом, который она сама же поставила год назад и всё время забывала. Квартира встретила её чистотой и тишиной. Занавески не двигались. Будильник стоял на тумбочке. Всё было на своих местах.
Она открыла балкон, поставила чайник. Спина не болела. Давление она мерила утром в санатории: сто двадцать на семьдесят пять. Врач сказал: «Вот видите».
Татьяна позвонила в тот же день, около четырёх. Елена Петровна была готова. Она сидела в кресле с чашкой чая и ждала этого звонка без страха, просто как чего-то неизбежного.
— Ты вернулась? — начала Татьяна голосом ровным, сдержанным. Это уже было хорошим знаком. Не тот срывающийся голос у подъезда.
— Вернулась. Как дети?
— Нормально. У Нины Ивановны побыли, потом мы прилетели.
— Хорошо отдохнули?
Пауза.
— Лена. Я хочу поговорить серьёзно.
— Я слушаю.
— Ты понимаешь, что мы потеряли деньги за путёвку? Нам пришлось переделывать на другие числа, это стоило…
— Таня, — сказала Елена Петровна спокойно. — Я понимаю, что вам это стоило денег. И я понимаю, что ты сердишься. Но я хочу тебе сказать кое-что, и прошу выслушать до конца.
Татьяна молчала.
— В прошлый раз, когда мальчики были у меня, я лежала с давлением и с больной спиной. Ты об этом знаешь. Ты уехала, сказала «молодец», и всё. Никто не спросил, как я. Никто не позвонил на следующий день. Теперь ты звонишь мне, уже всё решив, и сообщаешь, что я буду сидеть с детьми, потому что мне «всё равно делать нечего». Это не просьба. Это приказ.
— Я не думала, что ты воспримешь это так…
— Таня. Я на пенсии. Это не значит, что моё время больше ничего не стоит. Это не значит, что я теперь бесплатная няня для всех, кому понадоблюсь.
— Но ты же семья, — сказала Татьяна. В голосе было что-то усталое, почти детское.
— Именно поэтому я говорю тебе это прямо. Я люблю тебя и люблю мальчиков. Но я не могу помогать в ущерб своему здоровью. И я не буду. Не потому что злюсь, а потому что мне так нельзя.
Долгое молчание.
— А замок зачем меняла? — спросила Татьяна, и в этом вопросе было что-то уже не злое, просто растерянное.
— Потому что боялась, что приедете и войдёте без меня. А я не была готова к этому разговору тогда. Теперь готова.
Снова пауза.
— Лена, — сказала Татьяна наконец, и голос её был уже другим, тише, будто воздух вышел. — Я не думала, что тебе было так плохо в прошлый раз. Ты ничего не говорила.
— Я знаю. Это тоже моя ошибка.
Они помолчали обе. Это было не то молчание, которое давит. Скорее то, которое что-то переваривает.
— Мы можем встретиться на следующей неделе? — спросила Татьяна наконец. — Просто чаю выпить.
— Да. Позвони, договоримся.
Она положила трубку и долго сидела, глядя на чашку в руках. Руки не дрожали. Внутри было что-то, что она не сразу опознала. Потом поняла. Это была усталость. Нормальная, человеческая усталость после трудного дела. Не опустошённость. Просто усталость.
***
Вечером позвонил Александр Николаевич.
Они обменялись номерами в последний день санатория, просто, буднично, как обмениваются люди, которые хотят продолжить разговор. Без лишних слов и без намёков. Только: «Позвоните, если будете в Петербурге». Она сказала: «Позвоню».
— Как добрались? — спросил он.
— Хорошо. Дома тихо.
— Это хорошо. — Пауза. Такая, как у пруда. Без дискомфорта. — Я тут подумал. У нас в июне хорошо. Белые ночи начинаются. Если соберётесь, я мог бы показать город. По-настоящему, не как туристу.
Она посмотрела на чемодан, который стоял в прихожей и ещё не был убран. Потом на занавески в спальне. Потом на ключи, которые лежали на тумбочке, новые, чуть тяжелее прежних.
— В июне, — повторила она медленно. — Это, наверное, можно устроить.
— Вот и хорошо, — сказал он. И в голосе его было что-то спокойное, без торопливости. Как у человека, которому есть время.
Она убрала телефон и пошла доставать чемодан из прихожей. Поставила его на кровать. Открыла. Внутри ещё лежали вещи из санатория, немного примятые от дороги.
Она начала их вынимать, перекладывать, встряхивать. Потом остановилась, подошла к окну. Вечер был майский, тёплый, с тем особым светом, который бывает в начале лета. Дерево под окном всё ещё цвело.
Она думала о Татьяне. О том, что разговор был трудным, но не сломал ничего окончательно. Что всё ещё впереди, и следующая встреча будет другой, это она чувствовала. Может быть, лучше. Может быть, нет. Люди меняются медленно, и она знала это по себе.
Она думала о мальчиках, Мишке и Серёжке. О том, что любит их, да. Что когда-нибудь сама захочет их видеть. Но на своих условиях. Предупреждённая. Готовая.
Она думала о санатории, о соснах, о пруде в тумане. О том, как тело постепенно отпускало то, что держало в себе годами.
И о Петербурге. О белых ночах, которых она никогда не видела по-настоящему. Только на фотографиях.
Она вернулась к чемодану и начала складывать заново. Аккуратно, не торопясь. Джемпер, который хорошо сидит. Туфли на небольшом каблуке, которые она почти не носила последние годы. Шарф цвета морской волны, купленный в магазине «Ромашка» перед санаторием, лёгкий, летний.
Чемодан получался небольшим. На неделю, может, на полторы.
Она закрыла его, поставила у стены. Взяла ключи с тумбочки, подержала в ладони. Два одинаковых, тяжёлых, холодных сначала, а потом быстро согревающихся.
Телефон лежал рядом. Она посмотрела на него, потом взяла и набрала номер Александра Николаевича.
— Слушаю, — сказал он.
— Я подумала, — сказала Елена Петровна. — Июнь подходит. Когда лучше приехать?
Небольшая пауза, и в ней было что-то живое.
— Числа с десятого, — сказал он. — Как раз начнётся.
— Хорошо, — сказала она. — Договорились.
Она убрала телефон, подошла к балкону и открыла дверь. Вечерний воздух был тёплым и пах черёмухой где-то рядом. Она стояла в дверях и смотрела на улицу, на фонари, на людей внизу, идущих по своим делам.
Чемодан стоял у стены, почти собранный.
