Пакет с тушёнкой и хлебом Антон переложил из правой руки в левую, потом обратно. Бутылка тянула низом, била по коленке через целлофан. До его калитки оставалось метров двести.
В магазине он сегодня ничего лишнего не взял. Хлеб, банка тушёнки, бутылка. Продавщица Зина спросила «как сам», Антон сказал «нормально», она кивнула в смысле «понятно, что нормально» и больше не спрашивала.
Деревня в октябре была пустая, не считая ворон. Сухая пыль на дороге, бесцветный заборный штакетник, по которому Антон шёл, ведя пальцами, не глядя.
Дошёл до дома Леонида Петровича. Дом стоял с забитыми крест-накрест окнами с весны, когда Светка приезжала на похороны. Светка тогда дом продавала, объявление «продаётся» провисело до июля, потом упало в крапиву и там и осталось.
За домом Лёни стоял старый сарай, бывшая банька, ещё довоенная. Туда Антон никогда не смотрел, привычки не было. И сейчас тоже не посмотрел.
Свернул на тропу к своей калитке. Тропа шла мимо кустов, заросших до плеча, и в одном месте сужалась так, что сапоги задевали ветки. Антон поправил пакет и сделал шаг.
Из кустов вылетело что-то серое, тяжёлое, как мешок муки в полпуда. Антон оказался на земле раньше, чем понял, что произошло.
Бутылка глухо хрустнула под целлофаном.
* * *
Он лежал ничком, лицом в пыль. На спине была тяжесть, тёплая, шерстяная. Шерсть пахла псиной, лесом и чем-то ещё, мокрым, давним, как тряпка из колодца.
Антон не двигался. Пальцы скребли по асфальту, потом замерли. В голове было пусто, только одно слово стучало внутри: «всё». Что «всё», он сам не понимал.
Собака поднялась со спины медленно. Антон почуял, как её лапы переступили через него, сначала передние, потом задние, чуть прихрамывая на левую. Она обошла его и села напротив, мордой к лицу, в полуметре. Антон поднял голову.
Сверху смотрела огромная серая овчарка. Старая. На ушах рубцы, на морде седина. Дышала тяжело, с хрипом, как старики курильщики дышат на лавке у магазина.
– Найда? – сказал Антон.
Собака не двинулась. Только моргнула один раз, очень медленно, как будто подтверждала. Он узнал её — это собака Леонида, исчезнувшая сразу после его смерти.
Он сел. Потом встал, опираясь на колено. Пакет был разорван, бутылка вытекала тёмным пятном в пыль, кусок хлеба валялся в стороне. Антон поднял хлеб, отряхнул о штанину машинально и сунул в карман куртки.
Найда смотрела.
– Ну, – сказал Антон. – Ну ладно.
Он пошёл к своей калитке. Слышал за спиной, что собака идёт следом, прихрамывая. До калитки оставалось метров сто пятьдесят. Шёл медленно, как будто боялся, что если ускорится, то собака отстанет.
У калитки Антон остановился. Собака остановилась тоже, в трёх шагах позади.
– Дальше нельзя, – сказал Антон.
Найда села.
Он зашёл во двор, закрыл калитку, набросил щеколду. Прошёл к крыльцу, не оборачиваясь. Только на крыльце оглянулся через плечо.
В щели калитки была видна серая морда. Глаза были на уровне щели, собака сидела прямо у забора, спиной к улице, как будто заняла пост.
Антон зашёл в дом и захлопнул дверь.
* * *
Спал он плохо. Сначала из-за того, что хотелось допить, а допивать было нечего. Потом из-за того, что под окном кто-то дышал. Антон вставал три раза, отдёргивал занавеску. За забором, в свете уличного фонаря, виднелся серый комок. Не двигался.
Утром во дворе был туман. Антон вышел в одних носках, в галошах поверх, с банкой в руке. Банка была от тушёнки, только пустая.
Хлеб из кармана куртки за ночь подсох. Антон накрошил в банку, налил воды из ковша, перемешал пальцем. Получилась мокрая каша.
Подошёл к калитке, открыл. Собака сидела в той же позе, что и вечером, как будто всю ночь не двигалась.
– Иди сюда, – сказал Антон.
Найда не двинулась.
Он поставил банку на землю в полуметре от калитки и отошёл. Собака подошла, обнюхала. Не ела. Подняла голову, посмотрела на Антона.
– Ну ешь, дура.
Он сделал ещё шаг назад. Тогда Найда легла рядом с банкой, головой к ней, и быстро, не жуя, опорожнила её до дна. Облизала край. Села снова.
Антон стоял в калитке, чесал щетину ладонью.
– Дяденька, у вас волкособака!
По дороге бежал соседский Пашка, лет восьми, в шапке набок и без одного рукава у куртки. Остановился, во все глаза смотрел на Найду.
– Это не волкособака, – сказал Антон. – Иди давай, в школу опоздаешь.
– Не опоздаю, сегодня суббота.
– Ну в лес тогда иди, грибы собирай.
Пашка ещё постоял, рассмотрел собаку и побежал дальше. Найда даже не повернула головы.
Антон забрал пустую банку. Закрыл калитку.
* * *
К обеду пришла бабка Рая. Шла со своего огорода с пустым ведром, остановилась у забора Антона, как останавливаются по делу.
– Антон Васильич.
– Чего?
Она протёрла очки уголком платка, надела обратно. Платок у неё был серый, в мелкий тёмный узор, пах нафталином и сушёными яблоками. Антон стоял по эту сторону забора, в той же тельняшке, что и вчера.
– А чья ж это собака у тебя сидит?
Найда лежала под лавкой у калитки, с улицы её было хорошо видно.
– Не у меня. Сама пришла.
Бабка Рая прищурилась. Подошла к собаке вплотную, через штакетник.
– Найдушка, – сказала она тихо. – Ты ли это, родная?
Собака подняла голову. Хвостом не виляла, но не отвернулась. Бабка Рая постояла, потом обернулась к Антону.
– Это же Лёнина. Леонида Петровича. Я её щенком помню, она у него с двухтысячного, что ли, года живёт. Как он умер весной, она пропала. Светка её три дня искала, потом уехала, плакала, говорит, в лес ушла, не выжила. А она вон где была.
– Ну вот, не в лесу, – сказал Антон.
– А где же она была всё лето?
– Я знаю?
Бабка Рая ещё постояла у забора. Перехватила ведро в другую руку.
– Лёня её сам выкармливал из соски, когда мать её, ту суку, машина задавила. Помнишь Лёнину серую? Ну вот это её дочь. И на вид один в один. Лёня её на школьную линейку приводил, в День знаний, дети её гладили, она никого не цапнула ни разу. Так и говорил, моя помощница.
– Не помню.
– Помнишь, помнишь. Просто думать не хочешь.
Она поправила на сгибе локтя ведро. Постояла, как будто решала, говорить или нет.
– Антон. Ты её не гони. Если она к тебе пришла, значит так надо.
– Кому надо?
Бабка Рая посмотрела на него поверх очков, долго.
– Лёня тебе кум был. Забыл, что ли? Сашку твоего, царство ему небесное, на руках держал, когда ты в армию уходил, а Валя одна с пузом сидела. И на похоронах твоей Вали стоял до конца, не ушёл. Подумай, кому.
Антон не ответил.
– Подумай, – повторила бабка Рая и пошла к своему дому. Ведро у неё постукивало по штакетнику, пока не свернула.
* * *
Антон вышел из дома вечером, когда уже темнело. Без бутылки. Куда шёл, не спрашивал у себя.
Найда поднялась из-под лавки и пошла за ним. Прошли по тропе, тем самым местом, где он вчера упал. Содержимое разбившейся бутылки ещё было видно в пыли. Прошли мимо забитого дома Лёни. Свернули за дом, где Антон никогда не ходил, к старой баньке.
Найда обошла его, забежала вперёд. Прихрамывала чуть сильнее, чем днём. Подошла к боковой стене баньки, и Антон увидел: в стене была выломана нижняя доска, ровно настолько, чтобы собака могла протиснуться. Края доски были потёрты, лоснились, в нескольких местах темнели от шерсти.
Найда пролезла внутрь. Антон постоял, потом отжал ладонью соседнюю доску, она тоже поддалась. Он наклонился, зашёл.
Внутри пахло мышами, сырым войлоком, чем-то мужским, давним. Не выветренным.
На полу, в углу, у бывшей печки-каменки, лежала лежанка. Старое мужское пальто, длинное, тёмно-зелёное, армейского сукна, скомканное в гнездо. По бортам были видны валки шерсти, много, накопленные за месяцы.
Антон присел на корточки.
Найда подошла к лежанке, легла, положила морду на воротник пальто. Закрыла глаза. Бок её ходил медленно, тяжело, как у старой лошади после дороги.
Антон сидел.
Он узнал пальто. Лёня в нём ходил зимой, на остановку, к автобусу. Сине-зелёное, с латкой на левом локте. Латку Антон помнил, потому что Лёня одно время этой латкой гордился, сам нашил, ровно, шов в шов. Светка, видимо, оставила в баньке, выкидывать не повезла. А может, и не знала про эту баньку, она тут не жила лет тридцать, после института всё в городе.
Антон протянул руку, отогнул угол пальто. Под ним обнажился пол, тёмный от шерсти. У стены лежал старый учебник, разбухший от сырости, обложкой вниз. Антон поднял, перевернул. «Родная речь, 3 класс». На форзаце аккуратным почерком, синими чернилами: «Лёнечка Соколов, 3 Б». Сам Лёня и подписывал, когда был ещё в третьем классе, в этой же деревне.
Антон положил книгу обратно.
На доске у входа, той, что отгибалась, торчал гвоздь.
– Это ты тут лапу зацепила, – сказал он Найде. – Когда лазила.
Найда не отрывала от него глаз.
Он встал, медленно. В баньке было холодно, изо рта шёл пар, и пар оседал на пальто, на воротнике, рядом с собачьей мордой.
– Дура ты, – сказал он. – Полгода тут жила?
Найда моргнула.
Антон отжал доску шире, протиснулся обратно наружу. Постоял у баньки, в темноте, под мелким октябрьским дождём, которого до этого как будто не было.
Слышал, как внутри Найда поднялась, протиснулась за ним. Подошла, села у ноги.
– Пошли, – сказал Антон.
Пошли к нему. Слышал за спиной мягкое прихрамывание. На полпути остановился, оглянулся. Найда отстала шагов на десять, но шла. Антон подождал. Когда она поравнялась, пошли рядом.
* * *
Будку Антон сколотил из досок, найденных на чердаке. Доски были сухие, ровные, только пара гвоздей со ржавчиной, выправил молотком. Крышу обил толью. Поставил под яблоней, в углу двора, чтобы зимой не задувало. Внутри постелил старый ватник, тот, в котором сам копал картошку весной и осенью.
Бабка Рая пришла на третий день. С узелком.
– На.
Антон развернул узелок на крыльце. Внутри была алюминиевая миска. Старая, со вмятинкой по борту, и по дну крупно, ровными буквами, выбитыми шилом: Найда.
– Лёня сам бил, – сказала бабка Рая. – Перед больницей мне отдал, на хранение. Сказал, вернусь, заберу. Вот, не вернулся, а собака сама пришла.
– Угу, – сказал Антон.
Он отнёс миску во двор, поставил у будки. Налил воды из ковша. Найда подошла, понюхала миску по краю, потом легла рядом.
В субботу Антон побрился. Перед треснутым зеркалом в сенях, старой бритвой, которую не доставал с зимы. Под скулой получилось неровно, в одном месте он порезался. Кровь промокнул газетой. Помыл лицо холодной водой из рукомойника, вытерся полотенцем, повесил полотенце ровно, как раньше при Вале вешал.
Вышел во двор и сел на лавку у калитки. Найда вышла из будки, легла у его ног, прижалась боком к голенищу его сапога. Не двигалась.
По дороге шли с базара бабы. Одна, другая, потом ещё две. Все смотрели через забор, и каждая что-то говорила соседке, и каждая, поравнявшись с лавкой, кивала Антону.
– Здоровы.
– Здоровы.
– Васильич?
– Васильич.
Антон кивал в ответ.
Прошла Зина из магазина, в куртке поверх рабочего халата. Она остановилась у калитки, посмотрела на собаку, потом на Антона.
– Васильич, хлеб завтра подвезут свежий. С утра приходи.
– Приду, – сказал Антон.
Зина кивнула и пошла.
Бабка Рая прошла последней, с булкой в авоське.
– Светке-то надо отбить, что нашлась собака, – сказала она у калитки. – Адрес-то у меня записан.
Антон посмотрел вниз, на серую голову у своего сапога. На миску, в которой солнце переломилось.
– Успеется, – сказал он. – Пускай тут зиму переживёт. А там видно».
Бабка Рая постояла, кивнула и пошла к себе.
Найда положила морду на его сапог.
