— Слушай, она вообще понимает, что мешает? — голос зятя доносился из большой комнаты приглушённо, но отчётливо. Галина Павловна замерла в коридоре с чайником в руках. — Ходит туда-сюда, смотрит своими глазами. Как будто мы в гостях, а не она.
— Олег, тише, — это Ирина. Дочь. Но голос у неё был не просительный, а такой, как бывает, когда человек говорит «тише» для вида. — Она услышит.
— Ну и пусть. Я устал. Полгода в трёхкомнатной квартире, и нам досталась эта нора с окном в стену. Это нормально, по-твоему?
— Мы работаем над ситуацией.
— Ты работаешь. Я жду, когда ты объяснишь матери, что она могла бы жить поспокойнее. Где-нибудь поменьше. Ей же одной много, сама говорила.
Галина Павловна стояла и смотрела на чайник в своей руке. Хороший чайник, эмалированный, в синий горошек. Муж Витя купил его лет двадцать назад на рынке, долго выбирал. Она держала его и не двигалась с места, потому что если двигаться, то надо было куда-то идти. А идти было некуда. Вся квартира была её, и одновременно уже как будто не её.
В коридоре тихо тикали старые часы с боем. Тяжёлые, в деревянном корпусе цвета мёда, они висели здесь с тех пор, как Галина Павловна переехала сюда молодой женой. Часы отбивали каждые полчаса, и раньше она их не замечала. Теперь замечала.
Она на цыпочках вернулась на кухню, поставила чайник на плиту «Ладога», зажгла конфорку. За окном был ноябрь. Серый, мокрый, с мелким дождём, который никак не мог решить, то ли ему оставаться дождём, то ли уже стать снегом. Фиалки на подоконнике — их было шесть горшочков — смотрели на неё лиловыми и белыми звёздочками. Последнее, что у неё здесь осталось своего.
Фиалки убрали три недели спустя.
— Мам, ну они же пыль собирают, — сказала Ирина, снимая горшки один за другим. Буднично, как снимают лишние вещи с полки. — И вообще, Олег чихает от них.
— Олег чихает от фиалок?
— От земли. От всего этого. Аллергия, мам, это серьёзно.
— Куда ты их несёшь?
— Поставлю пока на лестницу.
— На лестницу? В ноябре?
— Мам, ну не делай из этого историю.
Галина Павловна ту ночь не спала. Лежала в своей маленькой спальне, смотрела в потолок с лепниной. Когда они переехали сюда с Витей, лепнина казалась им роскошью. Теперь она смотрела на завитки и думала о фиалках, которые стояли на холодной лестничной площадке и, наверное, уже замерзали.
Утром она вышла и забрала два горшочка обратно. Ирина увидела, ничего не сказала, только поджала губы. Но через два дня горшочки исчезли совсем. Галина Павловна не спрашивала, куда.
Так оно и шло. Полгода назад, в мае, Ирина позвонила и сказала, что у них с Олегом временные трудности, что банк пересматривает условия по ипотеке и им нужно где-то перекантоваться месяц-другой. Галина Павловна тогда даже обрадовалась. Она жила одна уже четыре года, с тех пор как ушёл Витя, и тишина в трёхкомнатной квартире с высокими потолками порой делалась такой густой, что было трудно дышать. Она сама предложила отдать им большую комнату, светлую, с двумя окнами на липу.
— Вы молодые, вам нужно больше места, — сказала она тогда. — А мне что, я и в своей спальне помещусь.
Месяц прошёл. Потом ещё один. Потом лето кончилось, начался сентябрь, потом октябрь. Никаких разговоров про ипотеку Галина Павловна больше не слышала. Зато слышала другое. Как Олег говорит, что борщ слишком жирный. Как Ирина просит её не включать телевизор после десяти, потому что им рано вставать. Как они оба, будто сговорившись, начали называть её комнату «комнатой мамы», как будто остальные две комнаты были уже не её.
Она терпела. Она умела терпеть, это у неё было с детства. Говорила себе: родная дочь, трудности у людей бывают, надо помочь. Витя бы не одобрил её ворчания. Витя вообще был терпеливый человек. Она иногда разговаривала с ним мысленно, когда совсем было тяжело. «Витенька, что делать?» — спрашивала она в темноту спальни. Темнота не отвечала.
В первых числах ноября она как-то утром вышла на кухню и застала там незнакомого мужчину. Он стоял посреди кухни с рулеткой и что-то измерял. Был он невысокий, в рабочей куртке, с карандашом за ухом.
— Здравствуйте, — сказала Галина Павловна. — Вы кто?
— Прораб, — сказал мужчина, не оборачиваясь. — Замеры делаю.
— Какие замеры?
— Ну, перед ремонтом. Плитку считать буду, трубы смотреть.
Галина Павловна посмотрела на него, потом на кухню, потом снова на него.
— Какой ремонт? — сказала она тихо.
В коридоре появилась Ирина. Была она уже одета, причёсана, с сумкой через плечо. Смотрела на мать спокойно, даже как-то отчуждённо. Галина Павловна потом долго думала об этом взгляде. Он был не злой. Он был деловой.
— Мам, садись, поговорим.
— Я стою.
— Ну как хочешь. — Ирина поправила ремень сумки. — В общем, мы решили сделать здесь ремонт. Капитальный. Нужно менять трубы, сантехнику, на кухне плитка старая, в ванной вообще смотреть нельзя. Это большая работа, здесь будет шумно и грязно.
— И что?
— И то, что тебе лучше на это время уехать. Мы нашли тебе комнату. Хорошую, в приличной коммуналке, недалеко от центра. Там пожилая хозяйка, чистенько всё.
Галина Павловна молчала. Часы в коридоре начали отбивать восемь ударов. Один, два, три. Она считала удары.
— Олег вчера твои вещи уже собрал, — продолжала Ирина. — Там немного, самое необходимое. Остальное пока у нас побудет.
— «У нас», — повторила Галина Павловна.
— Мам, ну не надо так.
— Как «так»?
— Вот так вот. Драматизировать. Это временно, пока ремонт. Месяца три, может, четыре.
— Четыре месяца.
— Ну или сколько займёт. — Ирина уже смотрела на телефон. — Такси я заказала, будет через двадцать минут. Оденься потеплее, на улице холодно.
Галина Павловна стояла на кухне своей квартиры, в которой прожила тридцать восемь лет, смотрела на дочь и понимала, что происходит что-то такое, чему она не знает названия. Это не была ссора. Это была даже не грубость. Это было что-то хуже, потому что делалось спокойно, деловито, без злобы. Как переставляют мебель.
Она оделась. Не потому что согласилась, а потому что не нашлась, что сказать. Этот момент она потом вспоминала много раз: она стояла перед своим шкафом, надевала пальто, и руки её не слушались, никак не попадали в рукав. В коридоре стояли две сумки, набитые чужими руками.
На улице был дождь со снегом. Именно такой, промежуточный, нерешительный. Такси приехало, Ирина вышла проводить, сказала «ну давай, мам, звони, если что» и быстро пошла обратно. Водитель взял сумки, посмотрел на Галину Павловну с тем особым выражением, когда человек всё понимает, но молчит, потому что не его дело.
— Куда едем? — спросил он.
Галина Павловна назвала адрес, который написала ей Ирина. Они поехали. Она смотрела в окно на мокрые улицы, на облетевшие уже деревья, на людей с зонтами. Где-то посередине дороги она попросила остановить.
— Здесь? — удивился водитель.
— Да. Вот здесь, пожалуйста.
Он остановился. Она вышла, он вытащил сумки, уехал. Галина Павловна осмотрелась. Она была в двух кварталах от своего дома, на маленькой площади со старыми скамейками и кустами боярышника. Здесь она гуляла с Ириной, когда та была маленькой. Здесь они с Витей зимними вечерами возвращались из кино.
Она села на скамейку. Сумки поставила рядом. Дождь всё шёл, она была в пальто, которое не очень-то держало воду, и через какое-то время почувствовала, что плечи промокли. Но не вставала. Сидела и смотрела, как голубь ходит по луже и почему-то не улетает, хотя лужа явно ему не нравится.
Вот так её и нашла Тоня.
Антонина Ивановна жила в соседнем доме и каждое утро, в любую погоду, выходила за хлебом в булочную через площадь. Это была её привычка, выработанная годами. Она шла через площадь, увидела одинокую фигуру на скамейке, узнала пальто. Пальто у Галины Павловны было тёмно-синее, финское, с большими пуговицами, она носила его уже лет десять.
— Галя, — сказала Тоня, подходя. — Ты что тут делаешь?
Галина Павловна подняла голову. Тоня стояла перед ней с зонтом и смотрела в лицо. У Тони было круглое, хорошее лицо, немного расплывшееся с годами, с морщинами у глаз, которые появились от смеха, а не от горя.
— Сижу, — сказала Галина Павловна.
— Под дождём.
— Ну да.
— С двумя сумками.
— Тоня, не надо.
Но Тоня уже присела рядом, не обращая внимания на мокрую скамейку, и взяла её за руку. Молча. Просто взяла и держала, и это почему-то оказалось хуже всего, потому что Галина Павловна всё это утро держалась, а тут перестала держаться. Не рыдала, не причитала. Просто у неё потекли слёзы, тихо и как-то неостановимо, как этот дождь.
— Ну, — сказала Тоня через некоторое время. — Пошли ко мне. Хлеб куплю по дороге.
— Куда мне с сумками-то.
— Галя, ты меня слышишь? Пошли ко мне.
У Тони было две комнаты, чисто, немного тесновато, много книг и рыжий кот Персик, который сразу обнюхал сумки Галины Павловны и одобрил. Тоня поставила чайник, достала баранки, позвонила куда-то и говорила вполголоса, отвернувшись к окну. Галина Павловна сидела за кухонным столом и грела руки о чашку.
— Я позвонила Павлику, — сказала Тоня, вернувшись. — Он завтра утром сможет прийти.
— Какому Павлику?
— Племяннику. Он юрист. Адвокат, если точнее, но это то же самое, только дороже. — Тоня чуть усмехнулась. — Ему тридцать лет, но он толковый. Ты же собственница квартиры?
— Ну да. На меня всё оформлено.
— И прописаны там кто?
— Я одна. Ирина выписалась, когда замуж выходила, они с Олегом в его квартире были прописаны. Мне кажется.
— «Кажется» — это не юридически. Павлик разберётся. Ешь баранку, Галя, ты с утра ела вообще?
Галина Павловна подумала. Утром она вышла на кухню, увидела прораба и больше ничего не ела.
— Нет.
— Вот и я думаю. — Тоня встала, открыла холодильник. — Сейчас суп разогрею, у меня гороховый.
Они сидели и ели гороховый суп. Персик устроился на подоконнике и смотрел на дождь. Тоня не задавала лишних вопросов, только слушала, когда Галина Павловна говорила. А говорила она долго, всё подряд, как бывает, когда долго молчишь, а потом открываешь рот человеку, которому доверяешь. Про фиалки. Про то, как её попросили не включать телевизор. Про то, как Олег однажды пришёл на кухню, когда она варила варенье, и сказал, что запах «немного приторный». Про две собранные сумки в коридоре.
— Понятно, — сказала Тоня, когда Галина Павловна замолчала.
— Что тебе понятно?
— Всё мне понятно. Павлик придёт в десять утра.
Павел оказался невысоким молодым человеком с серьёзным лицом и очень светлыми глазами. Он пришёл ровно в десять, в хорошем пальто, с папкой. Тоня сразу видно его любила, называла «Павликом» и норовила поставить перед ним тарелку с чем-нибудь. Он же с тёткиным кормлением явно смирился давно и ел автоматически, не прекращая говорить.
— Значит так, Галина Павловна, — сказал он, раскрывая папку. — Давайте сначала установим факты. Квартира у вас в собственности, вы единственный собственник?
— Да. Мы её с мужем приватизировали, потом он переоформил на меня.
— Дочь и зять зарегистрированы по месту жительства в вашей квартире?
— Нет. Они не прописаны.
Павел кивнул, что-то записал.
— У них есть с вами какой-то письменный договор? Аренды, безвозмездного пользования, что угодно?
— Нет. Они просто приехали. Ирина сказала — временно.
— Ключи от квартиры у них есть?
— Ну, я дала. Им же надо было входить-выходить.
— Это неприятно, но поправимо. — Павел закрыл папку. — Галина Павловна, я скажу вам коротко. Юридически ваша дочь и зять не имеют никаких прав на вашу квартиру. Они не собственники, они не зарегистрированы. Они гости, которые задержались. Вы имеете право потребовать, чтобы они освободили жильё. Если они откажутся, это будет предметом судебного разбирательства, и суд будет на вашей стороне, я вам это говорю как специалист.
Галина Павловна смотрела на него.
— И что мне делать? — спросила она.
— Пойти домой, — сказал Павел просто.
— Они меня не пустят.
— Пустят. Потому что мы пойдём вместе. Тётя Тоня тоже, для моральной поддержки. — Он чуть улыбнулся. — Я вам не советую делать это в одиночку. Не потому что это незаконно. А потому что с людьми бывает легче держаться, когда рядом кто-то стоит.
В эту ночь Галина Павловна спала на диване у Тони. Персик устроился у неё в ногах, тяжёлый и тёплый. Она лежала и смотрела в незнакомый потолок и думала о квартире. О высоких потолках с лепниной. О часах с боем. О подоконнике, где больше не было фиалок.
Она думала ещё об одном, о чём не хотела думать, но всё равно думала. Об Ирине. Маленькой Ирке, которая в три года боялась собак и пряталась за её спину. Об Ирке, которую она учила читать за этим самым кухонным столом. Об Ирке, которая звонила ей из роддома и плакала от счастья. Правда, детей у них с Олегом не было, потом как-то не вышло, и Ирина об этом не говорила. И Галина Павловна не спрашивала.
Куда делась та Ирка. Была или нет.
Она не нашла ответа и под утро наконец заснула.
На следующее утро они вышли из дома в половину одиннадцатого. Тоня взяла зонт, Павел свою папку, Галина Павловна ничего не взяла. Дождь прекратился, но небо было низкое, ватное, почти касалось крыш. Они шли через двор молча, только Тоня один раз взяла Галину Павловну под руку.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — сказала Галина Павловна. И почти не солгала.
Они поднялись на второй этаж. Галина Павловна достала ключи. Пауза была долгой, секунды три, не больше. Потом она вставила ключ в замок и открыла дверь.
В прихожей было накурено. Вернее, пахло не табаком, а чем-то химическим, строительным. Прораб и ещё двое рабочих стояли на кухне и о чём-то спорили. Из большой комнаты слышался Олег, разговаривавший по телефону.
Ирина вышла из ванной в халате, с мокрой головой, и остановилась как вкопанная.
— Мама? — сказала она. — Ты зачем…
— Я домой пришла, — сказала Галина Павловна. — К себе домой.
— Мам, тут рабочие, тут…
— Вижу. — Галина Павловна прошла в коридор, сняла пальто, повесила на вешалку. — Рабочие уйдут.
— Как уйдут, они…
— Ирина. — Это сказал Павел, спокойно и без повышения голоса. — Меня зовут Павел, я адвокат. Галина Павловна является единственным собственником этой квартиры. У неё есть все основания находиться здесь и требовать освобождения жилой площади от лиц, не имеющих на неё правовых оснований.
Ирина посмотрела на него, потом на Тоню, потом на мать.
— Мама, ты адвоката привела? Против меня?
— Я пришла домой, — повторила Галина Павловна. — И прошу тебя и Олега собрать вещи в течение двух часов.
Из большой комнаты вышел Олег. Он был без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и смотрел на происходящее с видом человека, которого оторвали от важного.
— Что тут за цирк? — сказал он.
— Олег Дмитриевич, — сказал Павел, — у вас два часа. Я готов проконсультировать вас по последствиям отказа занять помещение, если это необходимо.
— Да что ты мне… — начал Олег и осёкся под взглядом жены.
Ирина подошла к матери ближе. Голос у неё стал другим, мягче, появились знакомые нотки, которые Галина Павловна помнила с детства.
— Мам. Мамочка. Ну ты же понимаешь, мы не со зла. У нас действительно трудности, мы не знали, куда нам. Олег вспыльчивый, ты знаешь, он не подумал, что говорит. Ну куда мы сейчас, на улицу?
— Ирина, — сказала Галина Павловна. Она говорила тихо, но слова выговаривала отчётливо, одно за другим, как будто боялась, что они разбегутся. — Ты меня собрала как чемодан. Ты заказала мне такси в чужую комнату в коммуналке. Твой муж сказал моим рабочим делать замеры в моей кухне. Это ты не со зла?
— Мам, это же ремонт, это же лучше станет, и тебе…
— Два часа, Ирина.
— Ты нас выгоняешь? Меня, свою дочь?
— Я прошу вас освободить мою квартиру.
Ирина смотрела на неё, и Галина Павловна видела, как в дочернем лице что-то меняется. Сначала было обиженное выражение, потом растерянное, потом что-то холодное и далёкое. Они смотрели друг на друга. Галина Павловна думала: я её знаю с первого её дня. Я помню, как она пахла в роддоме. Я помню все её болезни и все её первые шаги. И сейчас я смотрю на неё и не понимаю этого человека.
Тоня тихо тронула её за плечо.
— Пойдём на кухню, посидим, — сказала она.
На кухню прораб с рабочими ушли сами, когда Павел коротко объяснил им ситуацию. Галина Павловна поставила свой чайник в синий горошек, зажгла плиту. Из большой комнаты слышались приглушённые голоса, Ирины и Олега. Иногда слова были различимы, иногда нет. Тоня сидела рядом и молчала. Это было хорошее молчание, надёжное.
Часы отбили половину двенадцатого.
Через час сорок пять минут Олег с двумя большими сумками прошёл через прихожую, не посмотрев в сторону кухни. Хлопнула дверь. Ирина вышла последней. Она остановилась в дверях кухни. Была уже одета, с накрашенными, несмотря ни на что, губами.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Одна будешь сидеть и пожалеешь.
Галина Павловна смотрела на свой чайник.
— Может, и пожалею, — сказала она. — Но это моё дело.
Ирина ушла. Дверь закрылась. Тоня встала и сделала то, что только она умела делать в такие моменты: налила ещё чаю и подвинула чашку ближе.
— Вот и хорошо, — сказала она.
— Хорошо, — согласилась Галина Павловна, хотя не знала, хорошо ли.
Потом был ноябрь, остаток его. Потом декабрь. Галина Павловна сделала ремонт, настоящий, тот, который хотела давно. Не капитальный, нет, но стены она перекрасила, в прихожей сменила обои на «Уют», светло-жёлтые, тёплые. На кухне положила новую плитку, белую с синим, она нашла именно такую, какую давно присматривала. Плиту «Ладога» не меняла, та ещё отлично работала. Только отмыла её как следует, до блеска.
Фиалки она купила в первый же день, как рабочие ушли. Пришла на рынок и выбирала долго, придирчиво, пока продавец уже не стал смотреть с лёгким беспокойством. Взяла восемь горшочков вместо прежних шести. Расставила по подоконнику. Встала посреди кухни и посмотрела на них.
Было тихо. Часы отбили три удара. За окном шёл снег, настоящий уже, декабрьский.
В январе она дала объявление о комнате. Большой, светлой, с двумя окнами на липу. Написала коротко: сдаётся одинокой женщине, некурящей, тихой. Позвонили несколько человек. Одни ей не понравились, другим, кажется, не понравилась она. Потом позвонила Леночка.
Голос был молодой и немного смущённый.
— Здравствуйте, я по объявлению. Меня зовут Лена, я студентка консерватории. Мне сказали, вы сдаёте комнату.
— Сдаю.
— Я вас не обманываю, я скрипачка. То есть я занимаюсь каждый день. Мне очень нужна комната, я готова обсудить все условия, но я понимаю, что со скрипкой… это может быть неудобно.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать два.
— Когда ты занимаешься?
— Обычно с трёх до шести. Иногда с утра немного, но это тихо совсем, разминка.
Галина Павловна подумала секунду.
— Приходи, посмотришь.
Леночка оказалась невысокой девушкой с длинной косой и очень серьёзными глазами. Она пришла в аккуратном пальто, с футляром от скрипки. Оглядывала квартиру с выражением человека, который не хочет показать, что ему очень нравится.
— Потолки высокие, — сказала она тихо. — Здесь хорошая акустика, наверное.
— Не знаю, — сказала Галина Павловна. — Никогда не думала об этом. У нас Витя, муж мой, пел иногда. На кухне.
— Хорошо пел?
— Громко. Особенно «Подмосковные вечера».
Леночка чуть улыбнулась. Первый раз за всё время, как пришла.
Она въехала в феврале, принесла с собой мало вещей: чемодан, стопку нот, скрипку и небольшой фикус в горшке.
— Можно я фикус на подоконник поставлю? — спросила она.
— Ставь, — сказала Галина Павловна. — Место есть.
Со скрипкой поначалу было непривычно. Галина Павловна не то чтобы любила классическую музыку. Витя любил, он иногда ставил пластинки по воскресеньям. Она вежливо слушала. Но когда в три часа дня из-за закрытой двери начинала звучать скрипка, это было что-то другое. Это было живое, это было рядом. Иногда неровно, с остановками и повторами, иногда вдруг разливалось что-то такое, что Галина Павловна переставала мыть посуду и просто стояла.
Однажды вечером они пили чай на кухне вместе. Это стало получаться само собой, без приглашений, просто Леночка выходила на кухню, Галина Павловна ставила чайник.
— Вы что сегодня играли? — спросила Галина Павловна. — В конце, медленное.
— Элегию, — сказала Леночка. — Форе. Французский композитор.
— Красиво.
— Вам понравилось? — Леночка посмотрела с искренним интересом. — Правда?
— Правда. У тебя что-то грустное было сегодня?
Леночка немного помолчала.
— Трудно с одной вещью. Никак не выходит так, как я слышу внутри. — Она посмотрела в чашку. — Это самое трудное в музыке. Слышишь одно, а получается другое.
Галина Павловна кивнула. Она не очень понимала про музыку. Но про то, как слышишь одно, а получается другое, она понимала очень хорошо.
Дочь позвонила в марте. Первый раз с ноября.
Галина Павловна как раз поливала фиалки. Телефон зазвонил, она посмотрела на экран и некоторое время смотрела на имя «Ирина». Потом взяла трубку.
— Мама. — Голос у Ирины был усталый. — Как ты?
— Хорошо. А ты?
— Нормально. — Пауза. — Мам, нам нужна помощь. Ты же понимаешь. У Олега сейчас с работой сложно, и мы… в общем, ты не могла бы нам помочь. Деньгами. Немного.
Галина Павловна перестала поливать фиалки.
— Ирина, — сказала она, — у меня пенсия и то, что папа откладывал. Этого мне хватает. Не больше.
— Мам, но это же мы. Я же дочь твоя.
— Да.
— Ну и что значит это «да»?
— Значит, что я рада, что ты позвонила. — Галина Павловна посмотрела на фиалки. — Если захочешь просто поговорить, звони. Деньгами помочь не смогу.
— Ты злишься.
— Нет. Просто знаю, что могу, а что нет.
— Ты думаешь, я не переживаю? — голос у Ирины дрогнул. — Думаешь, мне не больно?
— Ирина, я не знаю, что ты переживаешь. Я не была у тебя внутри.
Долгая пауза.
— Ты стала другая, — сказала Ирина.
— Может быть.
— Мам…
— Звони, когда просто так. — Галина Павловна снова взяла лейку. — Пока.
Она положила трубку и долго смотрела на телефон. Потом на фиалки. Потом за окно, где была ранняя ещё, нерешительная весна. Снег сошёл, но деревья стояли пока голые, только на самых кончиках веток намечалось что-то зелёное, чуть заметное. Надо приглядываться, чтобы увидеть.
В соседней комнате Леночка начала играть гаммы. Медленно, сосредоточенно. Галина Павловна поставила лейку, умыла руки и стала разогревать суп. Гороховый, по Тониному рецепту, который та ей наконец-то отдала.
На плите тихо булькало. В коридоре часы отбили половину шестого. В комнате у Леночки гаммы плавно перетекли во что-то другое, Галина Павловна не знала название, но мелодия была такая, будто кто-то что-то ищет и не совсем ещё нашёл, но уже близко.
Она помешала суп и прислушалась.
Позвонит ли Ирина ещё раз, просто так, без просьбы, она не знала. Захочет ли узнать про фиалки, про Леночку, про то, как мать живёт теперь. Может, и захочет. Может, пройдёт время, и что-то переменится. Люди меняются иногда. Иногда нет.
Галина Павловна не думала об этом слишком долго. Это было её дело, дочери, её собственная работа. Как музыкант, у которого слышится одно, а выходит другое. Пока не совпадёт.
А суп уже был готов. Она сняла крышку, попробовала. Хватало всего, только перчику чуть добавить. Она нашла перец, добавила, снова попробовала. Теперь хорошо.
Из комнаты доносилась скрипка. Медленная, чуть печальная мелодия текла сквозь стену, смешивалась с запахом супа, с запахом жёлтых обоев, которые только весной ещё пахнут свежо, и с запахом восьми горшочков с фиалками на подоконнике.
Галина Павловна выключила плиту, вытерла руки о фартук и пошла накрывать на стол. Два места. Она давно уже привыкла накрывать два места, не спрашивая.
За окном весна пока только намекала на себя. Но намекала уже уверенно.
