— Ты уверена, что беременна именно от моего сына?
Голос Марины Викторовны прозвучал негромко, но так, что за соседними столиками в «Вишнёвом доме» на мгновение стихли разговоры.
Анна поставила бокал с морсом на белую скатерть и почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Марина Викторовна, я не понимаю вопроса.
— Всё ты понимаешь, — женщина расправила салфетку на коленях, будто готовилась к долгому разговору. — Я консультировалась с врачом. По срокам, которые ты называешь, зачатие произошло в конце февраля. А Дима весь конец февраля провёл в командировке в другом городе. Он мне сам об этом сказал.
Дмитрий сидел рядом, крутил в руках вилку и молчал.
Анна повернулась к нему, ожидая, что он скажет хоть слово в её защиту. Он не поднимал глаз.
— Дима, — тихо позвала она. — Скажи маме, что это неправда.
— Аня, я… — он замялся, посмотрел на мать, потом снова опустил взгляд в тарелку. — Я правда был в командировке до третьего марта. Я не понимаю, как так вышло по срокам.
За столом повисла тишина, которую нарушал только тихий звон приборов где то в глубине зала.
Анна медленно вдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.
Три месяца назад они сидели за этим же столом, только совсем другими людьми. Дмитрий тогда держал её за руку и говорил родителям, что нашёл ту самую женщину, с которой хочет прожить жизнь. Игорь Петрович, отец Дмитрия, тогда улыбался и заказывал шампанское для всех, кроме будущей невестки, ей принесли морс, потому что уже знали о беременности.
Сегодня тот же зал, тот же официант, та же скатерть. Но взгляд Марины Викторовны был совсем другим, холодным и оценивающим, будто она рассматривала не будущую невестку, а подозреваемую на допросе.
— Я тридцать лет замужем за Игорем, — сказала Марина Викторовна, — и я знаю, что такое семья. Я не позволю, чтобы в нашу семью попал чужой ребёнок под видом нашего наследника.
— Наследника, — повторила Анна, и в её голосе прозвучала горечь. — Вы говорите о ребёнке, как о документе на квартиру.
— Не передёргивай мои слова.
— Я ничего не передёргиваю. Я слышу, что вы говорите.
Игорь Петрович, до этого молчавший, положил руку на плечо жены.
— Марина, может, не здесь.
— А где, Игорь? Дома, когда всё уже случится и будет поздно? Я хочу разобраться сейчас, при Диме, пока он ещё может думать головой, а не тем местом, которым думают в его возрасте.
Анна почувствовала, как краснеет от возмущения. Она посмотрела на Дмитрия ещё раз, дала ему последний шанс.
— Дима. Ты мне веришь?
Он поднял глаза, и в них было столько сомнения, сколько она не видела за весь год их отношений.
— Аня, я хочу тебе верить. Правда хочу. Но сроки… Я тоже считал, и у меня не сходится.
Внутри у Анны будто оборвалась какая то натянутая струна. Она сидела и смотрела на человека, которого любила, и видела перед собой чужого, слабого мужчину, который выбирал не её, а спокойствие своей матери.
— Хорошо, — сказала она, и голос её прозвучал ровнее, чем она сама ожидала. — Раз вы оба сомневаетесь, у меня есть предложение.
Марина Викторовна чуть подняла бровь, будто ждала именно этого момента.
— Слушаю.
— Сделаем дородовой тест ДНК. Есть такие методы, которые определяют отцовство ещё до родов, по крови матери и отца. Я знаю, они дорогие, но раз вопрос стоит именно в деньгах и репутации вашей семьи, вы можете себе это позволить.
— Разумно, — кивнула Марина Викторовна с холодным удовлетворением. — Наконец разумные слова.
— Но у меня есть условие, — продолжила Анна, чувствуя, как в груди крепнет какая то новая, незнакомая ей самой твёрдость. — Пока результатов нет, я не хочу видеть ни вас, ни Диму. Никаких звонков, никаких сообщений, никаких встреч. Полная тишина до тех пор, пока не придёт результат.
— Аня, это уже слишком, — подал голос Дмитрий.
— Нет, — она посмотрела на него в упор. — Это не слишком. Это единственное, что я могу сделать для себя, пока вы решаете, доверяете мне или нет. Я не собираюсь сидеть рядом с людьми, которые каждый день будут смотреть на меня с подозрением.
Марина Викторовна побарабанила пальцами по столу, обдумывая.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Мы согласны. Я завтра же узнаю, где делают такой анализ, и оплачу его. Но если результат подтвердит, что ребёнок от Димы, я жду от тебя понимания. Матери свойственно защищать сына.
— А дочери свойственно защищать себя, — ответила Анна и поднялась из за стола.
Она взяла сумку, кивнула официанту, который стоял неподалёку и явно слышал каждое слово, и вышла на улицу, не оглядываясь.
На улице было прохладно, начало сентября уже пахло осенью. Анна остановилась у входа в ресторан, положила руку на живот, где под тонкой тканью платья уже угадывалась небольшая округлость, и постояла так с минуту, приходя в себя.
Потом достала телефон и набрала подругу.
— Оля, — сказала она, как только та ответила, — можно я к тебе сегодня заеду?
— Конечно, что случилось? У тебя голос странный.
— Расскажу при встрече. Мне нужно с кем то поговорить, пока я не наделала глупостей.
Через сорок минут Анна сидела на кухне у Оли, самой близкой своей подруги ещё со школы, и рассказывала всё по порядку. Оля молчала, слушала, разливала чай, и только когда Анна закончила, покачала головой.
— Слушай, а как вообще так вышло со сроками? Это же не первый твой прием у врача.
— В том то и дело, — Анна устало потёрла лицо. — Врач считает срок по последним месячным, а у меня цикл никогда не был регулярным. Плюс я в феврале ездила к маме в Ольховку на неделю, у меня был небольшой сбой, задержка. Врач пересчитала срок с поправкой, но получилось около недели туда сюда. Марина Викторовна взяла именно ту цифру, которая ей удобна, и построила на ней всю свою теорию.
— А Дима что, сам не мог разобраться, что цикл бывает нерегулярным? Он же вроде взрослый мужчина.
— Дима, — Анна невесело усмехнулась, — оказался мальчиком рядом с мамой. Как только она начала говорить, у него сразу же появились сомнения. Даже не в её словах дело. Дело в том, что он не встал на мою сторону, когда это было нужно больше всего.
Оля обняла подругу за плечи.
— Ты как вообще, держишься?
— Стараюсь. Мне надо переехать, Оль. Я снимаю квартиру в доме, который принадлежит их семье, через агентство, но фактически это дом Быковых. Я не хочу оставаться там ни дня.
— У меня есть знакомая, сдаёт однушку недалеко от метро, недорого. Могу поговорить.
— Поговори, пожалуйста. Мне сейчас важно почувствовать, что я стою на собственных ногах, а не на чужом одолжении.
Через неделю Анна уже перевозила вещи в новую квартиру, небольшую, но светлую, на четвёртом этаже старого дома с высокими потолками. Коробок оказалось немного, она никогда не была человеком, который обрастает вещами, а последний год и вовсе жила будто на два дома, между своей маленькой съёмной квартирой и особняком Быковых, где часто ночевала у Дмитрия.
Расставляя книги на новой полке, Анна вдруг поняла, что впервые за долгое время делает что то только для себя, без оглядки на то, понравится ли это будущей свекрови или удобно ли это Дмитрию.
Работа спасала. Анна работала в небольшой студии архитектурного проектирования, занималась визуализацией интерьеров и фасадов, готовила проектную графику для заказчиков. Начальница, Валентина Сергеевна, женщина строгая, но справедливая, узнав о ситуации в общих чертах, не стала расспрашивать подробности, просто сказала:
— Работай в своём темпе, Анна. Декретный отпуск тебе положен по закону, но пока ты с нами, справляйся, как получается. Здоровье важнее сроков сдачи проекта.
Дни потекли по новому распорядку. Утром Анна вставала пораньше, чтобы успеть дойти до студии пешком, благо новая квартира располагалась удобно. Работала до обеда над проектами, после обеда позволяла себе отдых, потому что врач советовала не перенапрягаться. Вечерами гуляла в ближайшем парке, сидела на лавочке, слушала, как шуршат первые опавшие листья, и разговаривала с ребёнком внутри себя, будто он уже мог её услышать.
Первые дни без звонков от Дмитрия дались тяжело. Телефон молчал, и это молчание было оглушительным. Она то и дело ловила себя на желании написать ему, спросить, как он, вспомнить какую то мелочь из их совместной жизни. Потом одёргивала себя.
«Ты сама поставила это условие, — говорила она себе. — Держись».
Через две недели после разговора в ресторане Анна поехала на консультацию к гинекологу, Светлане Андреевне, женщине лет пятидесяти с добрыми, внимательными глазами.
— Как вы себя чувствуете, Анна? — спросила врач.
Светлана Андреевна посмотрела результаты обследования.
— По всем показателям ребёнок развивается хорошо, сердцебиение в норме, размеры соответствуют сроку. А вот вы, — она внимательно посмотрела на Анну, — выглядите уставшей. Что нибудь беспокоит?
Анна коротко рассказала о ситуации, не вдаваясь в подробности, только суть: сомнения со стороны семьи отца ребёнка, предстоящий дородовой тест.
— Такой анализ действительно существует, — кивнула врач. — Берут кровь у матери, в ней содержится небольшое количество ДНК плода, сравнивают с кровью предполагаемого отца. Точность очень высокая, около девяноста девяти и девяноста девяти сотых процента. Это безопасно для ребёнка, не переживайте на этот счёт.
— Я не переживаю за безопасность, — призналась Анна. — Я переживаю, что вообще дошло до этого.
Светлана Андреевна помолчала, потом сказала мягко:
— Знаете, Анна, я за свою практику видела разных пациенток в разных обстоятельствах. Скажу вам одну вещь. То, как ведут себя близкие люди в трудную минуту, часто говорит о них больше, чем годы спокойной, безоблачной жизни. Берегите себя и малыша, а с остальным разберётесь.
Эти слова засели в голове у Анны надолго. Она возвращалась к ним снова и снова, лёжа вечерами без сна, положив руку на живот и чувствуя первые лёгкие толчки изнутри.
Прошла ещё неделя. Анна съездила в клинику, где делают пренатальный тест, сдала кровь. Марина Викторовна, как и обещала, оплатила процедуру, деньги перевели напрямую в клинику, минуя Анну, так, что ей не пришлось даже общаться с бывшей почти свекровью напрямую. Администратор клиники сказала, что результат придёт через две недели, современные методы требуют времени на лабораторный анализ.
Две недели ожидания оказались едва ли не самыми долгими в жизни Анны.
Она продолжала работать, ходить на прогулки, встречаться с Олей по выходным, но где то на фоне постоянно звучала одна и та же мысль: а что, если результат подтвердит то, во что она сама верила, а Дмитрий и его мать всё равно найдут повод усомниться снова? Что, если даже точная наука не сможет пробить их упрямство?
А иногда приходили мысли совсем другого рода. Она думала о том, что даже если тест всё подтвердит, захочет ли она вернуться к человеку, который так легко отвернулся от неё при первом же обвинении.
В один из вечеров, когда дожди зарядили на несколько дней подряд, Анна сидела на кухне с чашкой травяного чая и листала старые фотографии в телефоне. Вот они с Дмитрием на набережной, смеются, он обнимает её со спины. Вот фотография с дня рождения его отца, где она впервые познакомилась с Мариной Викторовной, тогда та улыбалась и говорила комплименты её платью. Вот скан первого ультразвука, который она отправила Дмитрию в мессенджере с сердечком.
Она вспомнила, как росла в Ольховке, небольшом городке в двухстах километрах от областного центра, как мать растила её одна после того, как отец ушёл из семьи, когда Анне было семь лет. Мать никогда не жаловалась, работала на двух работах, но вырастила дочь так, чтобы та ни от кого не зависела и ни перед кем не склоняла голову напрасно.
«Достоинство, доченька, дороже любых денег, — говорила мать. — Деньги можно заработать заново, а вот себя потерять сложно вернуть».
Анна тогда была подростком и слушала эти слова вполуха, а теперь, сидя на кухне съёмной квартиры на восьмом месяце сомнений и ожиданий, вдруг поняла, насколько они оказались пророческими.
Она позвонила матери в тот вечер.
— Мам, привет.
— Анечка, привет, как ты, как малыш?
Анна коротко рассказала о ситуации, стараясь не драматизировать, но мать, конечно, всё поняла по интонации.
— Доченька, — сказала мать после долгой паузы, — я тебе одно скажу. Что бы ни показал этот анализ, ты уже сделала главное. Ты не позволила себя унизить молчанием, ты не стала оправдываться и умолять, ты поставила условие и ушла с высоко поднятой головой. Этим можно гордиться, независимо от результата.
— Мне иногда кажется, что я слишком резко поступила, — призналась Анна. — Может, надо было проявить терпение, попытаться поговорить, объяснить.
— А ты пыталась объяснить? — спросила мать.
— Пыталась. Никто не хотел слушать.
— Тогда что тут резкого? Ты не хлопнула дверью на пустом месте. Ты хлопнула дверью, когда тебя перестали слышать. Это разные вещи.
После этого разговора Анне стало немного легче. Она отложила телефон, доела остывший чай, и впервые за долгое время уснула без тревожных мыслей.
Дни складывались в недели. Осень набирала силу, деревья за окном облетали, и Анна всё чаще ловила себя на мысли, что скоро зима, а вместе с ней роды, декретный отпуск, новая, совсем другая жизнь.
Работа в студии продолжалась в привычном ритме. Коллеги знали о её положении, относились бережно, помогали с тяжёлыми папками, уступали место у окна, где было больше света для работы с чертежами. Валентина Сергеевна как то раз подошла к её столу и без лишних слов положила рядом небольшую коробку, в которой оказались детские вещи, аккуратно сложенные и почти новые.
— Дочь выросла, вещи остались, — сказала начальница просто. — Возьми, вдруг пригодится, стирать всё равно придётся, но качество хорошее.
Анна поблагодарила, чувствуя, как к глазам подступают слёзы благодарности. В такие моменты она особенно остро ощущала, что мир не состоит только из людей вроде Марины Викторовны, что рядом есть те, кто готов поддержать без всяких условий и проверок.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, Анна встретила во дворе своего нового дома соседку, пожилую женщину по имени Валентина Ивановна, которая часто сидела на лавочке у подъезда с вязанием.
— Ну что, дочка, скоро уже? — спросила соседка, кивая на живот.
— Через два месяца, наверное, — улыбнулась Анна.
— Одна рожать будешь?
Анна на секунду замялась, но потом ответила честно:
— Пока похоже, что одна. Но у меня есть мама, подруга, коллеги. Не совсем одна.
— Это правильно, — кивнула Валентина Ивановна, продолжая вязать. — Главное, чтобы рядом были люди, которые не предадут в трудную минуту. А остальное приложится. Я вот тоже своего сына одна поднимала, отец его рано ушёл из семьи. Ничего, вырос хорошим человеком, теперь внуков мне дарит.
Эти случайные разговоры со случайными людьми почему то грели Анну больше, чем она могла ожидать. Будто мир вокруг, состоящий из простых, не обременённых деньгами и статусом людей, был честнее и добрее того круга, в который она чуть было не попала через замужество.
Тем временем результаты теста должны были прийти со дня на день.
В один из вторников Анна получила сообщение от администратора клиники: результаты готовы, можно забрать лично или получить электронную копию на почту.
Руки у неё слегка дрожали, когда она открывала письмо на ноутбуке дома, сидя за кухонным столом.
Документ был составлен сухим медицинским языком, с указанием методики исследования, вероятностными расчётами, генетическими маркерами. Анна пробежала глазами вводную часть и остановилась на главной строке.
Вероятность отцовства составляла девяносто девять целых девяносто девять сотых процента.
Она долго сидела, глядя на экран, не в силах пошевелиться. Внутри поднималось странное чувство, смесь облегчения и какой то горькой обиды. Облегчения, потому что теперь любые сомнения научно опровергнуты. Обиды, потому что для этого вообще пришлось проходить через унизительную процедуру доказывания очевидного.
Она отправила скан результата на электронную почту, которую ей оставила Марина Викторовна ещё в ресторане, коротко написав: «Результат прилагаю. Дальнейшее общение считаю возможным только при уважительном отношении».
Ответ пришёл быстро, от Дмитрия.
«Аня, можно я приеду? Нам очень нужно поговорить».
Анна посмотрела на экран, подумала, и написала: «Хорошо. Завтра в шесть вечера, у меня дома. Один, без мамы».
Весь следующий день она провела как на иголках. Работа не клеилась, мысли постоянно возвращались к предстоящему разговору. Она репетировала про себя разные фразы, представляла, как отреагирует на извинения, если они прозвучат, представляла, каким тоном будет говорить, если извинений не будет вовсе.
Ровно в шесть вечера раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Дмитрий с большим букетом белых роз и рядом с ним, что стало для Анны неожиданностью, Марина Викторовна с небольшой коробочкой в руках.
— Я же просила прийти одного, — сказала Анна, не спеша впускать гостей.
— Аня, прости, — Дмитрий выглядел смущённым и одновременно каким то воодушевлённым, будто пришёл сообщить радостную новость. — Мама настояла. Она тоже хочет извиниться, лично, а не по телефону.
Анна помолчала, потом отступила в сторону, впуская обоих в прихожую.
В квартире было тесновато для троих, но Анна не собиралась приглашать бывшую почти родню в комнату, они остались стоять в небольшом коридоре, среди коробок с вещами и сохнущего на сушилке белья.
— Аня, — начала Марина Викторовна, и голос её звучал непривычно мягко, — я хочу извиниться. Материнская тревога иногда толкает на необдуманные слова. Тест всё подтвердил, и я рада, искренне рада, что ты носишь моего внука или внучку.
Дмитрий протянул букет.
— Аня, я тоже виноват. Я должен был встать на твою сторону сразу, без всяких анализов. Прости меня, пожалуйста. Я всё это время думал, скучал, понял, насколько ты мне дорога.
Он опустился на одно колено, насколько позволяло пространство узкого коридора, и открыл коробочку, которую до этого держала Марина Викторовна. Внутри блеснуло кольцо с небольшим бриллиантом.
— Выходи за меня, Аня. Давай забудем всё, что было, распишемся, устроим свадьбу, как и планировали. Ребёнок должен родиться в полной семье, с фамилией отца, с достойным положением.
Анна стояла, глядя на это кольцо, на растерянное, но какое то самодовольное лицо Дмитрия, на выжидательное выражение на лице Марины Викторовны, и чувствовала, как внутри неё нарастает удивительное спокойствие.
— Встань, пожалуйста, — сказала она тихо.
Дмитрий поднялся, всё ещё держа коробочку с кольцом.
— Я не выйду за тебя замуж, Дима.
В коридоре повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов на кухне.
— Аня, но результат же подтвердил, — растерянно проговорил Дмитрий. — Ребёнок мой, всё разрешилось. Что ещё тебе нужно?
— Ты не понимаешь, — Анна покачала головой. — Дело не в том, чей это ребёнок. Это никогда не было под вопросом для меня, я то точно знала правду с самого начала. Дело в том, как вы оба повели себя, когда возникло сомнение.
Она перевела взгляд на Марину Викторовну.
— Вы, Марина Викторовна, приняли меня в свою семью только на словах. На деле вы всегда смотрели на меня как на девушку из провинции, которая непонятно как оказалась рядом с вашим сыном. Первое же неудобное совпадение дат стало для вас поводом обвинить меня в самом худшем, что только можно представить, вместо того чтобы просто спросить, поговорить, поверить хотя бы на время.
— Аня, я мать, я обязана защищать интересы сына, — попыталась возразить Марина Викторовна.
— А я, получается, никого не обязана защищать? — Анна усмехнулась, но без злобы, скорее с грустью. — Мой ребёнок тоже нуждался в защите все эти месяцы. И я защищала его одна, когда вы решали, достойна ли я доверия.
Она снова посмотрела на Дмитрия.
— А ты, Дима. Ты человек, который вроде бы любит меня, с которым я собиралась прожить жизнь. Но в тот момент, когда мне нужна была твоя поддержка больше всего, ты выбрал сомнение вместо доверия. Ты сидел рядом со мной и позволил своей маме обвинять меня в неверности, ни разу не сказав твёрдое «нет, я ей верю».
— Я растерялся, — тихо сказал Дмитрий. — Цифры действительно не сходились, я испугался.
— Растерялся, — повторила Анна. — Знаешь, Дима, растеряться можно в мелочах. Забыть купить хлеб, перепутать время встречи. Но когда речь идёт о человеке, который носит твоего ребёнка, растерянность недопустима. В такой момент либо ты веришь, либо нет. Ты выбрал не верить.
— Но теперь то я верю! Теперь всё подтвердилось!
— А если бы тест показал другой результат? — спросила Анна прямо. — Что тогда? Ты бы ушёл, бросил меня одну на восьмом месяце, потому что цифры сложились не в твою пользу?
Дмитрий не нашёлся, что ответить, только опустил взгляд.
— Вот видишь, — тихо сказала Анна. — Этот тест проверял не только генетику ребёнка. Он проверял вашу человечность, вашу способность верить и поддерживать в трудную минуту. И вы оба этот экзамен не сдали.
Марина Викторовна нахмурилась, в её голосе снова зазвучали властные нотки.
— Ты слишком много на себя берёшь, Анна. Мы предлагаем тебе достойную жизнь, обеспеченную семью для ребёнка, фамилию, положение в обществе. Ты собираешься отказаться от всего этого из за гордости?
— Не из за гордости, — покачала головой Анна. — Из за достоинства. Это разные вещи, Марина Викторовна. Гордость мешает признавать ошибки. Достоинство не позволяет мириться с неуважением. Я готова забыть о гордости и простить многое. Но мириться с тем, как вы обошлись со мной, я не хочу и не буду, потому что тогда я перестану уважать саму себя.
Она подошла к входной двери и открыла её, давая понять, что разговор подходит к концу.
— Аня, подожди, — Дмитрий шагнул к ней. — А как же ребёнок? Ты же не будешь лишать меня отцовства?
— Не буду, — спокойно ответила Анна. — Ты отец, и это доказано, и я не собираюсь скрывать это от ребёнка или от тебя. У тебя есть право видеться с сыном или дочерью, когда родится, по закону, по согласованному графику. Есть обязанность платить алименты, тоже по закону. Я не собираюсь мстить тебе через ребёнка, лишать его отца или лишать тебя возможности участвовать в его жизни. Но я не собираюсь снова становиться частью вашей семьи в качестве невестки, о которой судят по срокам менструального цикла.
Марина Викторовна поджала губы, забрала у сына коробочку с кольцом.
— Ты ещё пожалеешь об этом решении, Анна. Растить ребёнка одной непросто, поверь опыту.
— Возможно, будут трудные дни, — согласилась Анна. — Но я уже растила себя без отца, моя мама справилась одна, и я справлюсь. Лучше трудности с достоинством, чем лёгкая жизнь с постоянным унижением.
Дмитрий постоял ещё немного в дверях, будто собирался сказать что то ещё, но так и не нашёл слов. Он положил букет белых роз на тумбочку у входа.
— Я буду звонить, узнавать, как у тебя дела, — сказал он тихо. — Можно?
— Можно, — кивнула Анна. — Только без мамы рядом на этот раз.
Дверь закрылась. Анна постояла в тишине прихожей, слушая, как затихают шаги на лестнице, потом прошла на кухню и села за стол.
Букет роз так и остался лежать на тумбочке, белый, красивый, но какой то чужой в этой маленькой квартире, где Анна строила теперь свою собственную, самостоятельную жизнь.
Она достала телефон и написала Оле: «Заходи вечером, если можешь. Расскажу всё».
Потом положила руку на живот, где ребёнок как раз завозился, будто отзываясь на смену настроения матери.
— Ну что, малыш, — прошептала она, — кажется, мы с тобой теперь точно знаем, кому можно доверять, а кому нет.
За окном начинался мелкий осенний дождь. Анна включила свет на кухне, поставила чайник, и впервые за долгие недели почувствовала не тревогу, а что то похожее на лёгкость.
Прошло ещё несколько недель. Дмитрий действительно звонил, сначала осторожно, раз в несколько дней, спрашивал о здоровье, предлагал помощь с покупками для будущего ребёнка. Анна принимала эту помощь спокойно, без лишних эмоций, понимая, что для малыша важно сохранить связь с отцом, даже если личные отношения между взрослыми людьми уже не сложатся так, как планировалось изначально.
Марина Викторовна больше не появлялась и не звонила, только однажды прислала через Дмитрия конверт с деньгами на детские вещи, без единого слова, без записки. Анна деньги приняла, рассудив, что это тоже часть той помощи, на которую имеет право её ребёнок, но внутреннего отношения к бывшей почти свекрови это не изменило.
Зима наступила рано, в конце ноября выпал первый настоящий снег. Анна всё чаще сидела вечерами дома, готовила детскую комнату, вернее, уголок в единственной большой комнате квартиры, куда поставила кроватку, подаренную Валентиной Сергеевной.
В один из декабрьских вечеров, когда за окном мела метель, а Анна сидела на диване с чашкой чая, читая книгу о первых месяцах жизни ребёнка, в дверь позвонили.
Она подошла, посмотрела в глазок и увидела на площадке Олю, замёрзшую, с двумя пакетами продуктов и с каким то взволнованным выражением на лице.
— Оль, ты чего в такую погоду поехала? — Анна открыла дверь, впуская подругу.
— У меня новости, — Оля торопливо стянула сапоги, прошла на кухню, поставила пакеты на стол. — Ты не поверишь, кого я сегодня встретила в торговом центре.
— Кого?
— Марину Викторовну. С другой женщиной, судя по разговору, какой то дальней родственницей. И знаешь, что она говорила?
Анна почувствовала, как внутри что то напряглось в ожидании.
— Что говорила?
— Хвасталась будущим внуком. Показывала фотографии с УЗИ, которые Дима ей, видимо, присылает. Говорила о том, какая ты умница, как правильно себя ведёшь, как достойно держишься в этой ситуации.
Анна усмехнулась, разливая чай по чашкам.
— Забавно. При мне она никогда таких слов не произносила.
— Люди такие, — пожала плечами Оля. — Признать свою неправоту в глаза сложнее, чем хвастаться результатами чужого достоинства перед знакомыми.
Они помолчали немного, потом Оля спросила осторожно:
— А ты сама то как? Не жалеешь о своём решении? Прошло уже сколько, три месяца почти?
Анна задумалась, глядя в окно, где за стеклом кружились снежинки в свете уличного фонаря.
— Знаешь, иногда бывает тяжело, особенно вечерами, когда представляю, как могла бы выглядеть другая жизнь, с мужем рядом, с поддержкой каждый день. Но потом вспоминаю тот разговор в ресторане, вспоминаю, как Дима сидел молча, пока его мать обвиняла меня в самом плохом, и понимаю, что не жалею.
Она сделала глоток чая, согревая руки о чашку.
— Достоинство не купишь ни за какие деньги и ни за какую фамилию, Оль. Я поняла это ещё от мамы, но теперь прочувствовала на собственном опыте.
За окном метель усиливалась, но в маленькой кухне было тепло и уютно, свет от настольной лампы падал на страницы раскрытой книги о будущем материнстве, а на подоконнике, среди прочих мелочей, стояла маленькая рамка с давней фотографией Анны и её мамы, сделанной ещё в Ольховке, когда Анне было лет пятнадцать.
Телефон на столе вдруг завибрировал, высветив сообщение от Дмитрия.
«Аня, можно я в субботу заеду, привезу коляску, мама выбрала, говорит, самая удобная модель. Заодно поговорим, если ты не против».
Анна прочитала сообщение, посмотрела на Олю, которая вопросительно подняла брови.
— Ну что, что ответишь?
Анна на секунду задумалась, потом набрала ответ.
«Коляску привези, спасибо. Насчёт разговора подумаю, дам знать позже».
Она отложила телефон, посмотрела в окно на падающий снег, и подумала о том, что впереди ещё много решений, много разговоров, много дней, которые предстоит прожить самой, опираясь только на себя и на тех немногих людей, которые действительно рядом.
Но одно она знала точно: что бы ни случилось дальше, как бы ни сложились отношения с отцом ребёнка и его семьёй, она больше никогда не позволит никому решать, достойна ли она уважения, доверия и любви.
Это она решит сама.
