— Тебе приспичило купить профессиональный телескоп за двести тысяч?! Ты что, астроном?! Мы копили эти деньги на новую кухню! У меня дверцы от шкафов отваливаются, а ты будешь на звезды смотреть?! Сдай его обратно в магазин, пока я не разбила эту трубу об твою голову! — орала Наталья, споткнувшись в коридоре о гигантскую коробку.
Она схватилась за ушибленную голень, чувствуя пульсацию огромного синяка. Узкая прихожая была заблокирована монументальным картонным кубом с глянцевыми фотографиями лунных кратеров. Картон пах типографской краской и тем безрассудством, которое Наталья презирала больше всего. Рядом с высокотехнологичным монолитом криво стояли ее стоптанные осенние сапоги, создавая контраст между космическими амбициями и земной реальностью.
— Наташ, разуйся сначала, не топчись на пороге, — Игорь вынырнул из гостиной с таким выражением лица, будто только что выиграл в лотерею. В его руках блестел металлический окуляр. — Ты просто не понимаешь масштаб приобретения. Это катадиоптрик системы Шмидта-Кассегрена. У него монтировка с компьютерным автонаведением. Я нажимаю кнопку, и он сам находит Сатурн. Это вещь на всю жизнь, инвестиция в развитие.
Наталья выпрямилась, забыв про боль. Она смотрела на мужа расширенными от злобы глазами. Мужчина в вытянутых домашних штанах стоял перед ней и всерьез рассуждал о кольцах Сатурна, пока у них на кухне годами гнила мебель от прошлых хозяев.
— Какое развитие, Игорь? — Наталья шагнула вперед, больно пнув край коробки носком сапога. Плотный картон даже не промялся. — Я сегодня пересчитывала деньги в конверте. Ровно двести двенадцать тысяч рублей. Моя премия, твои отпускные, то, что мы откладывали весь этот год. Мы через неделю должны были ехать в гипермаркет заказывать гарнитур. Ты взял эти деньги? Отвечай мне прямо.
Игорь спрятал окуляр за спину, словно пойманный школьник, но его взгляд оставался упрямым. Он готовился к разговору, прокручивая аргументы о высоком.
— Да, я взял деньги из общей заначки, — процедил он, переминаясь с ноги на ногу. — И что теперь? Кухня — это просто дрова. Прессованные опилки, на которых ты будешь жарить свои котлеты. Годом раньше мы ее поменяем или годом позже — глобально ничего не изменится. Старая же еще функционирует. А этот аппарат продавался с огромной скидкой. Я всю жизнь мечтал смотреть в космос. Почему мои мечты всегда должны задвигаться на задний план ради каких-то шкафчиков? Я тоже работаю и имею право потратить наши сбережения на то, что приносит мне радость.
Наталья издала короткий, хриплый смешок. Вся усталость после смены улетучилась, уступив место концентрированному бешенству. Она скинула сапоги, даже не расстегивая молнии, и швырнула куртку на обувную полку.
— Твои мечты? — она подошла к нему вплотную, заставив Игоря инстинктивно вжать голову в плечи. — Твои мечты обходятся мне слишком дорого. Ты живешь в иллюзиях. Ты насмотрелся роликов про туманности, возомнил себя великим астрофизиком и спустил наш бюджет на игрушку для переростка. Ты понимаешь, что из наших окон видно только трубу ТЭЦ и окна соседней панельки? Куда ты собрался смотреть в свою трубу за двести тысяч? На то, как сосед Петрович в трусах курит на балконе?
— Для нормальных наблюдений нужно выезжать за город, там нет светового загрязнения, — буркнул Игорь, пытаясь сохранить остатки достоинства. — У нас есть машина. Загрузил в багажник и поехал в поле. Это целое хобби, клубы по интересам. Ты просто слишком заземленная, Наташа. У тебя в голове один быт, уборка, готовка. Ты забыла, как это — мечтать о чем-то великом.
— О великом? — Наталья скривила губы в злой усмешке. — Я мечтаю о том, чтобы у меня на голову не падал кухонный фасад, когда я достаю гречку. Я мечтаю о том, чтобы нижние ящики открывались без скрежета, от которого сводит зубы. Я мечтаю о чистой столешнице, а не о той вздувшейся от воды фанере, на которой я режу овощи. И знаешь что? Моя заземленность — это единственное, что удерживает нашу семью на плаву. Пока ты витаешь в облаках и ищешь скидки на телескопы, я считаю копейки до зарплаты.
Она развернулась, собираясь пройти на кухню, но коробка мешала. Чтобы преодолеть картонный барьер, ей пришлось нелепо перекидывать ногу, цепляясь юбкой за ленту. Этот унизительный кульбит стал последней каплей.
— Я даю тебе ровно сутки, — бросила Наталья через плечо, не оборачиваясь. — Завтра ты грузишь эту хрень в машину, везешь обратно и возвращаешь деньги на стол. Иначе клянусь, я выкину ее с балкона по частям.
— Иди сюда, покоритель вселенной. Шагай на нашу земную орбиту, кому говорю! — голос Натальи звучал сухо и резко, как треск рвущейся плотной ткани.
Она стояла посреди тесной пятиметровой кухни, освещенной тусклой желтоватой лампочкой. Этот больной, желтушный свет делал обшарпанные стены еще более унылыми, безжалостно высвечивая каждое жирное пятно на старых моющихся обоях. Игорь нехотя втиснулся в дверной проем, все еще сжимая в руке блестящий металлический окуляр. Он смотрел на жену исподлобья, с откровенным раздражением человека, которого наглым образом отвлекли от созерцания вечности ради какой-то жалкой, недостойной суеты.
— Что ты устраиваешь трагедию на пустом месте? — процедил он, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая ноги. — Ну кухня. Ну старая. Мы в ней только едим, Наташа. Мы не живем среди этих липких кастрюль и сковородок.
— Мы в ней только едим? — Наталья подошла к рабочей поверхности возле раковины. Она ткнула пальцем в разбухший от постоянной влаги край столешницы. Дешевое покрытие из прессованной стружки давно лопнуло и вспучилось, обнажив рыхлое, почерневшее нутро, от которого исходил стойкий тошнотворный запах сырости и застарелой плесени. — Иди сюда и понюхай, чем пахнет твоя орбитальная станция. Я каждый вечер вытираю здесь грязные лужи, потому что герметик между раковиной и доской сгнил три года назад. Я готовлю ужин на поверхности, которая крошится трухой прямо нам в тарелки!
Она резко ухватилась за ручку верхнего навесного шкафа и с силой дернула на себя. Дверца с мерзким, царапающим нервы скрежетом подалась вперед и повисла, перекосившись под невообразимым углом. Нижняя петля была вырвана с мясом еще весной, и массивный кусок фасада держался исключительно на заржавевшем верхнем шурупе.
— Смотри внимательно, астроном, — чеканя каждое слово, произнесла Наталья. Она отпустила дверцу, которая так и осталась висеть криво, обнажая заставленные разнокалиберными кружками полки. — Вот этот кусок уродства стоит тридцать тысяч рублей. А вот это, — она пнула ногой нижний выдвижной ящик гарнитура, который намертво заклинило на середине пути, — стоит еще сорок. Он не открывается до конца с прошлого декабря. Чтобы достать тяжелую чугунную сковородку для твоего любимого мяса, я каждый раз обдираю костяшки пальцев об эти торчащие гвозди. Я собирала эти деньги, отказывая себе во всем. В нормальных зимних ботинках, в качественной косметике, в походах в кино. Я два года ношу одно и то же затасканное пальто, потому что у нас была четкая цель. Мы договорились выкинуть этот могильник и поставить нормальную, чистую, функциональную мебель.
Игорь брезгливо поморщился, переводя взгляд с перекошенного шкафчика на напряженное лицо жены. В его глазах абсолютно не читалось раскаяния или хотя бы малейшего чувства вины. Наоборот, в его позе сквозило откровенное превосходство возвышенного мыслителя над глупым обывателем.
— Ты мыслишь узкими категориями закондевелой мещанки, Наташа. У тебя весь горизонт планирования жизни сузился до куска ламинированного ДСП, — он пренебрежительно повел рукой в воздухе с зажатым окуляром, очерчивая тесное пространство кухни. — Тебе плевать на все, что выходит за рамки твоего примитивного бытового комфорта. Ты готова убить человека за эти кривые ящики. Ну купили бы мы эти новые доски. И что дальше? Твоя жизнь стала бы духовно богаче от того, что ты жаришь свои бесконечные вонючие котлеты на новой столешнице? Ты стала бы счастливее от плавно закрывающихся дверец на доводчиках? Это просто вещи, куски мертвого дерева и дешевого пластика! Они гниют, ломаются, покрываются жиром и превращаются в мусор. А космос вечен. Я хотел прикоснуться к чему-то по-настоящему великому, понимаешь? Вырваться из этого бесконечного унылого болота!
— Вырваться из болота за мой счет? — Наталья шагнула к мужу вплотную, не отводя тяжелого, ненавидящего взгляда от его возмущенных глаз. — Ты философствуешь на сытый желудок, Игорь. Ты каждый вечер жрешь котлеты, которые я жарю в этом самом болоте, на этой самой гниющей столешнице. И тебе почему-то ни разу не пришло в голову начать питаться святым духом, солнечной энергией или космической пылью. Ты приходишь с работы, садишься за этот шатающийся стол с облезлым шпоном, берешь вилку и требуешь горячий ужин. И пока я сбиваю руки в кровь об эти неработающие ящики, чтобы тебя обслужить, ты валяешься на диване и листаешь в телефоне красивые картинки галактик.
Она с силой задвинула заклинивший ящик коленом. Удар получился глухим, деревянным. На выцветший линолеум с прожженной дыркой посыпалась очередная порция трухи.
— Твое великое духовное богатство полностью спонсируется моим горбом, — процедила Наталья сквозь зубы. — Ты просто махровый эгоист, который прикрывает свою подростковую инфантильность красивыми словами о вселенной и звездах. Тебе абсолютно наплевать на то, в каких скотских условиях живет твоя жена, лишь бы у тебя стояла твоя новенькая игрушка с моторчиком и кнопочками. Двести тысяч, Игорь. Двести тысяч рублей, которые мы копили на наш общий дом, ты единолично спустил на свою персональную блажь.
— Я не спустил, а грамотно вложил в мечту! — злобно огрызнулся Игорь, его лицо пошло неровными красными пятнами. — И я совершенно не обязан согласовывать с тобой каждую потраченную копейку, если речь идет о смысле моей жизни и саморазвитии. Ты превратилась в ограниченного домашнего робота, Наташа. С тобой абсолютно не о чем поговорить, кроме цен на гречку по акции и скидок на виниловые обои. Ты сама себя добровольно загнала в эту грязную кухонную раковину и теперь всеми силами пытаешься затащить туда меня!
— Завтра утром ты берешь эту гигантскую коробку, запихиваешь ее в багажник и возвращаешь обратно в магазин, — отрезала Наталья, полностью проигнорировав его высокопарный выпад. В ее голосе звучал исключительно жесткий, сухой прагматизм человека, доведенного до точки кипения. — Если ты этого не сделаешь до моего возвращения с работы, я сама вынесу твою драгоценную оптику на помойку, а ты будешь питаться исключительно звездами и туманностями.
— Я сказала, завтра утром ты берешь чек, грузишь эту гигантскую коробку в свою машину и везешь обратно в магазин, — отчеканила Наталья, нависая над мужем. — И мне абсолютно наплевать, какие штрафы за возврат или комиссии они там выдумают. Вернешь наши двести тысяч на этот самый стол. До последней бумажки.
Игорь внезапно перестал изображать из себя непризнанного гения. Вся его напускная снисходительность моментально испарилась, уступив место суетливой, трусливой нервозности. Он отвел взгляд, внезапно заинтересовавшись прожженной дыркой на старом линолеуме, и переложил тяжелый металлический окуляр из одной руки в другую.
— Я не могу сдать его в магазин, — глухо буркнул он, упорно глядя в пол. — Нет никакого магазина. И чека тоже нет.
Наталья замерла. В тесном, пропахшем сыростью и старым жиром пространстве кухни повисло густое напряжение. Она прищурилась, чувствуя, как внутри живота сворачивается ледяной, колючий ком осознания катастрофы.
— Что значит нет магазина? — ее тон стал опасно ровным, лишенным всяких эмоций. — Где ты взял эту аппаратуру, Игорь? Кому ты отдал наши деньги?
— Я купил его с рук, на сайте объявлений, — скороговоркой выпалил Игорь, пытаясь защититься от надвигающейся бури потоком слов. — У одного профи на астрономическом форуме. В официальном ритейле такой катадиоптрик стоит под четыреста тысяч! Это был уникальный шанс, мужик срочно распродавал оборудование из-за переезда за границу. Я ухватил его за полцены. Это невероятная удача, понимаешь? Двести тысяч наличными из рук в руки. Он в идеальном состоянии, муха не сидела! Он даже гарантийный талон отдал, правда, уже недействительный, но это мелочи.
— С рук? У какого-то хера с форума? — Наталья медленно выпрямилась. Ее лицо превратилось в застывшую маску абсолютного, кристально чистого презрения. — Ты отдал двести двенадцать тысяч рублей, которые мы собирали по крупицам, отказывая себе во всем, абсолютно незнакомому мужику за бэушную трубу без права возврата?
— Это не бэушная труба, это высокоточная оптика! — вскинулся Игорь, пытаясь перейти в наступление. — Я сэкономил нам двести тысяч!
— Ты украл у нас кухню, — холодно припечатала Наталья, делая шаг к нему. — Какая же ты предсказуемая, ничтожная пустышка. Уникальный шанс, говоришь? Инвестиция в развитие? А помнишь свою гениальную инвестицию три года назад? Профессиональный металлоискатель за восемьдесят тысяч рублей! Ты же тогда тоже бредил, собирался искать клады, монеты эпохи Николая Второго, грезил историческими экспедициями. Где он сейчас? Валяется на антресолях, покрытый толстым слоем пыли. Потому что ты съездил в лес ровно два раза, накопал ржавых пивных пробок, натер мозоль на своей нежной ручке и сдулся!
Игорь попытался что-то возразить, но Наталья не дала ему вставить ни слова. Ее прорвало, годами копившееся раздражение выплескивалось наружу едкой, разъедающей кислотой.
— А твоя домашняя пивоварня? — безжалостно продолжала она, наступая на мужа и заставляя его вжаться спиной в дверной косяк. — Сусловарочные котлы, какие-то чиллеры, элитные бельгийские дрожжи! Ты занял у своей матери полтинник, обещал крафтовым пивом весь район заливать. И каков итог? Три партии вонючей, прокисшей браги, запах рвоты на всю квартиру в течение месяца, и этот блестящий чан теперь работает подставкой для старого хлама на балконе! Ты ничего не доводишь до конца, Игорь. Ты загораешься, как дешевая китайская петарда, спускаешь семейный бюджет на очередную хотелку, играешься неделю и бросаешь. Ты не астроном. И не кладоискатель. Ты инфантильный, эгоистичный потребитель чужих увлечений!
— Заткнись! — рявкнул Игорь, его лицо исказила уродливая гримаса ненависти. Он сжал металлический окуляр с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Ты просто ограниченная, пустая баба! Тебе тошно от того, что у меня есть интересы, что мой мозг требует чего-то большего, чем вечный выбор средства для мытья унитазов по акции! Ты высасываешь из меня все соки своей убогой правильностью и подсчетом копеек. Да, я купил с рук! И я буду смотреть в этот телескоп каждый вечер, назло тебе! Потому что меня физически воротит от этой квартиры, от этой гниющей мебели и от твоего вечно недовольного, кислого лица!
— Тебя воротит от моей правильности? — Наталья обвела взглядом отвратительные обои в потеках жира, покосившиеся полки и крошащуюся столешницу. — Моя правильность оплачивает твою жратву, твой бензин и коммуналку, пока ты ищешь себя в металлоломе, пивном сусле и звездной пыли. Ты променял мою здоровую спину, которая отваливается от готовки на этом кривом, низком столе, на стекляшку в металлической трубе. Ты променял человеческие условия жизни на кусок железа, который через месяц отправится на антресоли к металлоискателю.
Игорь злобно сплюнул прямо на пол кухни, демонстрируя крайнюю степень пренебрежения к словам жены и к территории, которую она так яростно защищала.
— Я не собираюсь больше выслушивать этот мещанский бред, — процедил он, отталкиваясь от косяка. — Я иду настраивать монтировку. А ты можешь дальше молиться на свои гнилые доски.
Он круто развернулся и зашагал по коридору в сторону гостиной, где возвышалась коробка с телескопом. Наталья осталась стоять посреди кухни, глядя на плевок на грязном линолеуме. В ее груди больше не было злости. Там разрасталось холодное, расчетливое бешенство человека, которому больше нечего терять.
Наталья не стала вытирать плевок. Она молча перешагнула через него, словно через гниющий труп их брака, и решительным, тяжелым шагом направилась к темной кладовке в конце коридора. На верхней полке, среди покрытых пылью банок с засохшей краской и мотков старой проволоки, лежал засаленный пластиковый ящик с инструментами. Она откинула металлические защелки и достала массивную крестовую отвертку с прорезиненной, испещренной царапинами ручкой. Холодный металл инструмента лег в ладонь, придавая мыслям пугающую, кристальную ясность. Никакой паники. Никаких лишних движений. Только чистая, выверенная механика разрушения того, что и так годами превращалось в труху.
Она вернулась на кухню. Первой жертвой стала та самая уродливая, покосившаяся дверца верхнего шкафчика, сиротливо висевшая на одном заржавевшем саморезе. Наталья с силой, до побеления костяшек, вогнала жало отвертки в стертый крестообразный шлиц и с остервенением крутанула рукоятку. Металл противно, со скрежетом скрипнул. Бурая ржавчина мелкими хлопьями посыпалась ей на рукав домашнего свитера, но она даже не попыталась ее стряхнуть. Три резких, силовых оборота, и тяжелый, покрытый многолетним липким жировым налетом кусок ДСП с глухим стуком рухнул ей прямо в руки. От древесины несло невыносимой затхлостью и прогорклым маслом.
Наталья равнодушно бросила фасад на грязный линолеум. Затем подошла к нижнему модулю гарнитура. Там старые петли держались гораздо крепче, намертво впившись в разбухшую, влажную стружку. Она грубо уперлась коленом в нижнюю полку, навалилась всем весом на отвертку и начала методично, с холодным остервенением выкручивать закисший крепеж. Дерево жалобно трещало, труха непрерывным потоком сыпалась на пол, покрывая его мерзкой желтоватой пылью. У нее ушло около двадцати минут тяжелой физической работы, чтобы полностью открутить и оторвать три самые большие, самые грязные дверцы. У нее сбилось дыхание, на лбу выступила холодная испарина, но внутри было абсолютно пусто, как в выжженной пустыне.
Она неловко собрала эти три куска липкого, вонючего дерева, изобилующего торчащими саморезами и острыми краями отслаивающегося шпона, в одну охапку. Груз оказался неожиданно тяжелым, углы больно впивались в предплечья, безвозвратно пачкая одежду въевшимся многолетним жиром, но Наталья уверенно понесла эту ношу по коридору.
Игорь находился в гостиной. Он успел вскрыть верхнюю часть гигантской коробки и сейчас благоговейно, затаив дыхание, извлекал оттуда массивную черную трубу телескопа, упакованную в толстый пенопласт. Он даже не обернулся на тяжелые шаги жены, слишком увлеченный своей дорогостоящей, безупречной игрушкой.
Наталья подошла к нему вплотную. Она не стала медлить ни секунды. С глухим, устрашающим стуком она свалила тяжелую охапку грязных кухонных фасадов прямо на глянцевую поверхность картонной коробки, в считанных сантиметрах от новенькой высокоточной оптики. Острый край одной из дверец с мерзким хрустом вспорол плотный картон, ржавая петля громко лязгнула о край пенопластового ложемента, едва не задев стеклянную линзу.
— Ты совсем больная? — истошно заорал Игорь, в панике отшатываясь в сторону и инстинктивно прикрывая трубу телескопа обеими руками. Его лицо исказила гримаса неподдельного, животного ужаса за свое приобретение. — Ты поцарапаешь оптику! Какого черта ты притащила сюда этот вонючий мусор? Убери это немедленно с коробки!
— Это не мусор, астроном. Это наша реальность, которую ты так упорно не замечаешь, — Наталья брезгливо вытерла испачканные в жирной пыли руки о свои домашние штаны. Ее голос звучал сухо, как треск ломающегося сухого сука. — Ты хотел бескрайнего космоса? Ты его получил. А я больше не собираюсь обслуживать твою никчемную земную оболочку в скотских условиях.
— Убери эти гнилые доски от моего аппарата! — Игорь попытался сдвинуть тяжелый фасад одной рукой, но лишь безнадежно размазал по глянцевому картону коробки липкую кухонную грязь. — Ты испортишь аппаратуру за двести тысяч!
— Аппаратура за двести тысяч окончательно испортила мою жизнь, — чеканя каждое слово, ледяным тоном произнесла Наталья. — Слушай меня предельно внимательно, Игорь. Я больше не твоя бесплатная прислуга. С этой секунды я объявляю тебе тотальный бойкот. Я не приготовлю тебе ни одной тарелки горячего супа, ни одной котлеты. Я не закину твои вонючие носки в стиральную машину и не поглажу тебе ни одной рубашки. Я не буду мыть за тобой посуду и вытирать грязные лужи в ванной. Холодильник пуст, и заполнять я его буду исключительно для себя. Готовить я буду ровно одну порцию, а есть буду закрывшись в своей комнате.
— Да пожалуйста! — брезгливо взвизгнул Игорь, скидывая последнюю грязную дверцу на ковер. — Очень напугала! Я прекрасно проживу без твоей пережаренной жратвы и твоего вечного, кислого недовольства! Сварю себе магазинные пельмени, не переломлюсь! Только не смей прикасаться к моему оборудованию, ясно тебе?
— Вари что угодно и в чем угодно, — абсолютно равнодушно ответила Наталья, глядя сквозь него, как на пустое место. — Можешь варить свои пельмени в сусловарочном котле на балконе. Можешь жарить их на линзе своего телескопа. Мне абсолютно плевать. Для меня тебя больше не существует. Ты теперь просто неприятный сосед по коммуналке. Раздражающая биомасса, которая занимает квадратные метры.
Она круто развернулась и пошла прочь из гостиной. В спине она физически чувствовала жгучий, испепеляющий взгляд мужа, но это больше не имело ровным счетом никакого значения. Она зашла в ванную, включила ледяную воду и долго, с остервенением терла руки жесткой щеткой с хозяйственным мылом, методично смывая липкую грязь старого кухонного гарнитура.
Семьи больше не было. Двести двенадцать тысяч рублей, бумажные купюры, которые она скрупулезно откладывала каждый месяц, во всем себе отказывая, превратились в кусок черного металла и холодного стекла. Игорь остался в гостиной наедине со своей идеальной вселенной, где не было гниющих досок, заедающих ящиков и въевшихся жирных пятен. Наталья осталась в жестокой, циничной реальности, где каждый сам за себя. Впереди были только бесконечные, холодные вечера в одной квартире с заклятым врагом и четкое осознание того, что этот ледяной, безжизненный космос теперь навсегда поселился в их тесной, обшарпанной двушке…
