— Ты проиграл всю мою зарплату на ставках, потому что был уверен в верняке? А чем мы будем кормить детей весь месяц, ты подумал? Ах, ты надеялся, что я займу у родителей? Нет, милый! Ты идешь сдавать свой ноутбук и телефон в скупку, а потом проваливаешь из моей жизни навсегда! — голос Кати не срывался на визг, он звучал как скрежет металла по стеклу, сухо и страшно. Она стояла в дверном проеме их спальни, ставшей филиалом букмекерской конторы, и сжимала смартфон так, что костяшки пальцев побелели.
На экране телефона горело уведомление от службы доставки продуктов: «Операция отклонена. Недостаточно средств». Всего минуту назад Катя, уставшая после двенадцатичасовой смены в логистическом центре, пыталась заказать самое необходимое: молоко, крупы, курицу, яблоки детям. Она знала, что зарплата пришла в обед. Она слышала заветное «дзынь» смс-ки. А теперь, стоя в коридоре в расстегнутом пуховике, она смотрела в банковское приложение и видела там издевательские нули. Тридцать восемь тысяч рублей испарились, не успев даже остыть на счете.
Виталий сидел в своем «геймерском» кресле, вжав голову в плечи. Но не от стыда. Его глаза лихорадочно бегали по экрану монитора, где в ядовито-зеленых тонах мерцала таблица коэффициентов какой-то третьей лиги Бразилии. В комнате пахло спертым воздухом, дешевым вейпом и несвежим потом — запахом человека, который сутками не отлипает от экрана, забывая о гигиене ради призрачного куша.
— Кать, ну не ори, — он дернул плечом, не оборачиваясь. — Ты сбиваешь. Я сейчас перекрываюсь, там лайв идет, очень вкусный кэф. Это был технический сбой, понимаешь? Сбой системы! Судья — продажная тварь, он пенку поставил на девяносто третьей минуте! Этого не должно было случиться, это был железобетон, сто процентов проходимости! Аналитики давали гарантию!
— Аналитики? — Катя шагнула в комнату, не разуваясь. Грязь с ботинок оставалась на ламинате, но ей было плевать. — Виталий, какие к черту аналитики? Ты взял деньги, на которые мы должны были жить тридцать дней. Платить коммуналку. Оплачивать сад. Покупать еду. И просто подарил их дяде из интернета?
Она подошла к столу и с силой развернула его кресло к себе. Виталий попытался упереться ногами, но не успел. Его лицо, бледное, с красными прожилками в глазах и двухдневной щетиной, выражало смесь раздражения и детской обиды. Он искренне не понимает, почему она устраивает скандал из-за такой мелочи, как деньги, когда у него рушится гениальная схема обогащения.
— Ты мыслишь узко, Катя, — он попытался придать голосу уверенность, но вышло жалко. — Это инвестиции. Риски есть везде. Ну не зашло сегодня, зайдет завтра. Я же для нас стараюсь! Хотел удвоить сумму, чтобы тебе сапоги купить нормальные, а не эти говнодавы, в которых ты ходишь. Детям планшеты обещал. Я же стратегию выработал! Мартингейл, слышала про такое? Нет? Вот и не лезь, если не разбираешься в финансах.
— В финансах? — Катя тихо засмеялась, и от этого смеха у Виталия пробежал холодок по спине. Это не был смех веселья, это был звук ломающейся психики. — Виталий, встань.
— Зачем? — он настороженно покосился на монитор, где цифры менялись каждую секунду.
— Встань и пойдем на кухню. Я хочу показать тебе твои «инвестиции».
Она не стала ждать, пока он соизволит подняться. Катя схватила его за рукав растянутой домашней футболки и дернула с такой силой, что колесики кресла жалобно скрипнули. Виталий, чертыхаясь, поплелся за ней, стараясь не потерять из виду экран.
На кухне царил идеальный порядок — тот стерильный порядок, который бывает, когда в доме нет жизни. Катя рывком распахнула дверцу холодильника. Свет внутри мигнул и осветил пустоту. На средней полке одиноко лежала сморщенная половинка луковицы и пачка маргарина. В отсеке для яиц было пусто. В морозилке — лишь намерзший лед.
— Смотри, — сказала она, тыча пальцем в пустые полки. — Вот это — твой Мартингейл. Вот это — твои коэффициенты. Дети придут из сада через час. Мне нечего сварить им на ужин. Вообще нечего, Виталий. Даже макарон нет, последнюю пачку мы доели вчера. Ты понимаешь, что ты наделал? Ты не просто проиграл деньги. Ты украл у своих детей еду.
Виталий поморщился, словно от зубной боли. Ему было неприятно смотреть на пустой холодильник. Это было слишком реально, слишком приземленно. Это мешало полету его стратегической мысли.
— Ну чего ты драматизируешь? — буркнул он, почесывая живот. — Перехватим где-нибудь. Господи, проблема века. Закажи пиццу, я потом с выигрыша закрою.
— Чем я закажу пиццу? — Катя поднесла телефон к его лицу, показывая баланс. — Воздухом? Или, может, твоим обещанием, что «завтра точно зайдет»? Кредитка пуста, Виталий. Ты выпотрошил её в прошлом месяце на хоккей. Помнишь? «Верняк», «инсайд от тренера». Мы до сих пор платим проценты.
Виталий начал нервно ходить по кухне. Его мозг, отравленный азартом, лихорадочно искал выход. Не для того, чтобы накормить семью, а для того, чтобы найти средства на новую ставку. Ведь он чувствовал: удача где-то рядом, нужно просто еще одна попытка, чтобы отыграться и выйти в плюс. Он не видел перед собой усталую жену, он видел препятствие.
— Слушай, — его глаза загорелись тем самым безумным блеском, который Катя ненавидела больше всего. — Есть идея. Реально рабочая тема. У меня там экспресс горит, если сейчас докинуть двадцатку, мы к утру будем иметь сотню. Зуб даю, Катька! Это бетон!
Катя молча смотрела на него, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образуется ледяная пустота. Она видела не мужа, не отца своих детей, а чужого, больного человека, который готов продать их будущее ради дозы адреналина.
— И где же ты возьмешь эту двадцатку? — спросила она мертвым голосом.
— У родителей твоих! — выпалил Виталий, радостно хлопнув в ладоши. — Они же пенсию получили, я знаю, теща говорила. Позвони маме, скажи… ну, придумай что-нибудь! Что зуб разболелся, срочно имплант надо. Или что трубу прорвало, соседей топим. Они дадут, ты же любимая дочка. Возьмем в долг, а завтра я верну с процентами! Кать, ну давай, это же шанс! Мы вылезем из этой ямы за один вечер!
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник, пытаясь охладить пустоту внутри себя. Катя смотрела на мужа и понимала: дно пробито.
— Ты предлагаешь мне позвонить отцу, у которого месяц назад был микроинсульт, и соврать, что нам нечего жрать, чтобы ты мог поставить на какой-то австралийский теннис? — Катя смотрела на мужа с тем клиническим интересом, с которым патологоанатом рассматривает особенно запущенную опухоль. Ей казалось, что она физически видит, как в его голове ворочаются шестеренки, перемалывающие совесть в фарш.
Виталий дернулся, словно от удара током, но тут же принял оборонительную позу. Он оперся поясницей о столешницу, скрестив руки на груди, пытаясь выглядеть хозяином положения, хотя в растянутых трениках это выглядело жалко.
— Зачем сразу «нечего жрать»? Ты вечно сгущаешь краски, Кать. Скажи, что… ну не знаю, что стиралка потекла. Что соседей залили, нужен срочный ремонт, иначе суд. Они испугаются судов, старики всегда боятся официальных бумажек. Дадут без вопросов. Это же не воровство, это, считай, краткосрочный заем. Беспроцентный кредит в семейном банке. Я верну им тридцатку, а сверху еще торт куплю. «Киевский». Они любят.
Он говорил это быстро, захлебываясь слюной, и периодически косил глазом в коридор, туда, где в спальне остался включенный монитор. Время уходило. Коэффициенты падали. А эта женщина стояла тут и тратила драгоценные минуты на пустую мораль.
— Ты уже и сумму посчитал, — не спросила, а утвердила Катя. — Ты знаешь, сколько у них отложено.
— Ну, конечно знаю! — Виталий всплеснул руками. — Теща сама хвасталась, что сняла с книжки пятьдесят тысяч, чтобы «под матрасом» лежали. На похороны, видите ли. Зачем им сейчас деньги на похороны? Они же живые! Деньги должны работать, Катя! Лежать мертвым грузом под подушкой, когда инфляция их жрет — это преступление. Я, можно сказать, спасаю их капитал.
Катя молча подошла к столу, взяла стакан с водой, который стоял там с утра, и сделала глоток. Вода была теплая и противная, но горло пересохло так, словно она наглоталась песка. Она смотрела на человека, с которым делила постель семь лет, и видела перед собой абсолютно незнакомое существо. Это был не Виталий, который когда-то учил её кататься на коньках. Это была черная дыра. Бездонная, голодная воронка, которая уже всосала их сбережения, её зарплату, будущее их детей, а теперь нацелилась на гробовые деньги её родителей.
— Ты больной, — произнесла она ровно. — Ты не инвестор, Виталий. Ты наркоман. И самое страшное, что ты даже не понимаешь, что ты несешь. Ты готов обобрать стариков, лишь бы получить дозу.
— Не смей меня так называть! — взвизгнул он, и его лицо исказилось злобой. — Я пытаюсь вытащить нас из болота! Ты думаешь, мне нравится жить в этой конуре? Нравится ездить на метро? Я хочу, чтобы мы жили как люди! Вон, Серега с работы поднял на крипте миллион. А я чем хуже? У меня чуйка, Кать! Я чувствую игру! Просто нужен оборотный капитал!
Он шагнул к ней, схватил за плечи. Его пальцы больно впились в тело через тонкую ткань домашней кофты. Вблизи он пах еще хуже — смесью застарелого пота и адреналинового страха.
— Позвони им, — зашипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Прямо сейчас. Включи актрису. Поплачь в трубку. Скажи, что срочно надо. Если переведем деньги в течение десяти минут, я успею на второй сет. Там верняк, Катя! Джокович ломается, я читал инсайды! Мы утроим сумму! Ты завтра пойдешь и купишь продуктов на месяц, хоть икрой все заставь! Ну!
Катя не отшатнулась. Она просто смотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни страха, ни подчинения. Там был лед. Абсолютный ноль. Она медленно, с брезгливостью, сняла его руки со своих плеч, словно сбрасывала с себя гигантских пиявок.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»? — Виталий опешил. Он привык, что она ворчит, но в итоге соглашается. Привык, что её можно продавить жалобами или обещаниями.
— Я не буду звонить. И денег ты не получишь. Ни копейки. Ни сегодня, ни завтра. Лавочка закрыта, Виталий. Банкротство объявлено.
Виталий замер. Его зрачки сузились. Он понял, что денег не будет. И в этот момент маска «заботливого мужа-стратега» слетела окончательно. Перед ней стоял враг. Злой, загнанный в угол зверь, которого лишили куска мяса.
— Ах так? — протянул он, и голос его стал низким, угрожающим. — Значит, ты хочешь, чтобы мы голодали? Значит, тебе плевать на семью? Ты принципиальная, да? Гордая? Ну так жри свою гордость! Только не ной потом, когда коллекторы начнут в дверь звонить! Я пытался по-хорошему. Я хотел как лучше! А ты… ты просто тупая курица, которая не видит дальше своего носа!
Он развернулся и со всей дури пнул кухонный шкафчик. Дешевое ДСП хрустнуло, дверца перекосилась.
— Я найду деньги! — заорал он, уже не сдерживаясь. — Без тебя найду! В микрозаймах возьму! Под бешеные проценты! И запишу на тебя, поняла? Потому что мы в браке, и долги у нас общие! Ты все равно заплатишь, Катя! Так или иначе, но ты заплатишь за то, что не веришь в меня!
Катя смотрела на перекошенную дверцу шкафа. Это была точка невозврата. Она вдруг отчетливо поняла: если она сейчас ничего не сделает, он действительно возьмет микрозайм. Он продаст всё. Он вынесет из дома всё, что не прибито к полу. Он уничтожит их жизнь до основания, а потом будет сидеть на руинах и рассказывать про «судейскую ошибку».
Её спокойствие стало звенящим, опасным. Как натянутая струна перед разрывом. Она подошла к выходу из кухни, перекрывая ему путь к спальне.
— Ты прав, Виталий. Долги нужно отдавать. И ты начнешь прямо сейчас.
— Отойди, — рявкнул он, пытаясь протиснуться мимо неё к своему компьютеру. — Мне надо проанализировать линию.
— Нет, — Катя уперлась рукой в косяк. — Игры кончились. В ту же секунду, как ты открыл рот про моих родителей. Сейчас мы пойдем в комнату, но не для того, чтобы ты пялился в экран.
— А для чего? — он злобно усмехнулся. — Секса захотела? Не вовремя, дорогая.
— Для конфискации, — отчеканила она. — Ты украл у семьи тридцать восемь тысяч. Ты вернешь их натурой. Прямо сейчас.
— Сумка, — произнесла Катя, вытряхивая из пыльной спортивной торбы старые кеды мужа прямо на пол. — Складывай.
Она швырнула пустую сумку Виталию в ноги. Ткань хлопнула о ламинат с сухим, безжизненным звуком. Виталий стоял возле своего компьютерного стола, раскинув руки, словно вратарь, пытающийся защитить ворота от пенальти. За его спиной гудел системный блок, переливаясь всеми цветами радуги, как новогодняя елка в дурдоме.
— Ты бредишь, Кать, — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой, дерганой. — Какой ломбард? Сейчас девять вечера. Никто не работает. И вообще, это моя техника. Я ее покупал!
— Ты ее покупал с общих денег, когда мы копили на отпуск, помнишь? — Катя говорила спокойно, деловито, будто обсуждала список покупок. — Но это неважно. Сейчас это не техника. Это эквивалент. Тридцать восемь тысяч рублей плюс моральный ущерб. Этот игровой ноут на «Авито» уйдет за полтинник влет. Считай, что ты просто обналичиваешь актив, как ты любишь говорить.
Она сделала шаг вперед и протянула руку к черному сплетению проводов.
— Не трогай! — взвизгнул Виталий, отпихивая ее ладонь. — Ты порт вырвешь! Дура, это же HDMI, там контакты золоченые!
— Тогда отключай сам, — Катя скрестила руки на груди. — У тебя две минуты. Если через две минуты ноутбук не будет в сумке, я принесу с кухни молоток для отбивных. И поверь мне, Виталий, я не буду бить тебя. Я просто пройдусь по матрице экрана. Один удар — минус двадцать тысяч. Второй удар — минус материнка. Ты хочешь проверить, насколько я серьезно настроена?
Виталий посмотрел на жену. Он искал в ее лице хоть намек на истерику, на женскую слабость, на то, что сейчас она заплачет и все вернется на круги своя. Но перед ним стоял коллектор. Безжалостный, расчетливый механизм по выбиванию долгов. В ее глазах не было ни любви, ни ненависти — только калькуляция.
Он судорожно сглотнул и, бормоча проклятия, полез под стол.
— Сука… какая же ты сука… — шипел он, выдергивая вилку из пилота. — Из-за паршивых копеек… Я бы отыграл! Я бы завтра принес тебе в два раза больше! Ты просто душишь мой потенциал!
— Клади в сумку, — командовала Катя, игнорируя его бубнеж. — Мышку тоже. Игровая, с макросами? Отлично. Наушники. Да, эти огромные лопухи тоже. Они денег стоят.
Виталий с ненавистью запихивал свои сокровища в грязное нутро сумки. Ноутбук лег на дно тяжелым кирпичом. Сверху полетели наушники, запутавшись проводом. Стол стремительно пустел. Осталась только пыль и круги от чашек кофе. Это зрелище причиняло Виталию почти физическую боль. Это был его алтарь, его командный пункт, его убежище от серой реальности, где нужно ходить на скучную работу и слушать претензии жены. А теперь его лишали всего.
— Всё? Довольна? — он выпрямился, тяжело дыша. Лицо его было багровым. — На, подавись! Неси в скупку! Только знай, ты сейчас не комп забрала, ты наши отношения в эту сумку запихала!
— Отношения закончились в тот момент, когда ты открыл приложение букмекера, — отрезала Катя. — А теперь телефон.
Виталий инстинктивно прижал руку к карману треников.
— Нет. Телефон не дам. Это связь. Мне по работе звонят.
— По работе тебе звонят раз в неделю, чтобы узнать, почему ты снова опоздал, — Катя протянула открытую ладонь. Жест был императивным, не терпящим возражений. — Телефон — это твое оружие, Виталий. Через него ты сливаешь наши деньги. Там приложение банка, там твои ставки, там твои «инсайдерские каналы». Пока он у тебя — ты опасен. Сюда его. Быстро.
— Ты не имеешь права! Это личная вещь! — он попятился к окну.
— Я сейчас закричу, — спокойно предупредила Катя. — Я открою окно и буду орать, что ты украл деньги у детей. Соседи услышат. Участковый придет. Ты хочешь этого позора? Или ты просто отдашь мне гаджет, который стоит сорок тысяч, и мы зачтем это в счет долга?
Виталий замер. Он представил лица соседей, шепот бабушек у подъезда. Его «авторитет» успешного человека, который он так старательно выстраивал, пуская пыль в глаза, рассыплется в прах.
Он достал смартфон. Это был флагман, купленный в кредит полгода назад, тот самый, из-за которого они два месяца ели пустые макароны. Пальцы Виталия дрожали. Он медленно, словно отрывал кусок собственной плоти, положил телефон в протянутую ладонь Кати.
— Пароль сбрось, — потребовала она. — Чтобы скупщик не возился.
Он послушно набрал код, сбросил настройки до заводских. Экран погас, превратившись в черный бессмысленный прямоугольник. Катя небрежно бросила телефон в боковой карман сумки.
— И часы, — кивнула она на его запястье.
— Катя, это подарок! — взвыл Виталий. — Ты сама мне их подарила на день рождения!
— Я подарила их мужу. А забираю у вора. Снимай.
Виталий смотрел на «умные» часы, которые считали его пульс, когда он нервничал на ставках. Ремешок неприятно лип к вспотевшей коже. Он расстегнул пряжку. Часы звякнули, упав поверх наушников.
Катя застегнула молнию на сумке. Звук «ззз-ыть» прозвучал в тишине комнаты как звук застегивающегося мешка для трупов. Она подняла сумку. Та была тяжелой, набитой пластиком, микросхемами и несбывшимися надеждами Виталия на легкую жизнь.
— Вот теперь мы в расчете, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Почти. Осталась одна маленькая деталь.
— Какая еще деталь? — Виталий стоял посреди комнаты с пустыми руками, чувствуя себя голым. У него отобрали всё: связь с миром, доступ к игре, статус. Он был раздавлен, но в глубине души надеялся, что это конец экзекуции. Что сейчас Катя скажет что-то вроде: «Поспи на диване, завтра поговорим».
Катя подошла к шкафу в прихожей, достала оттуда его зимнюю куртку и кинула её поверх сумки.
— Ты уходишь, Виталий.
— Куда? — он тупо моргнул.
— Мне все равно. К маме. К друзьям. На вокзал. В теплотрассу. Туда, где принимают непризнанных гениев финансового рынка.
— Ты гонишь меня? Ночью? Без денег? — голос Виталия сорвался на фальцет. — Катя, у меня даже на проезд нет! Ты же все забрала!
— У тебя есть ноги, — холодно ответила она. — Прогуляешься. Проветришь голову. Полезно для аналитического мышления.
Она подтолкнула сумку ногой в сторону входной двери.
— Одевайся. Я не шучу. У тебя есть ровно столько времени, сколько мне понадобится, чтобы выпить стакан воды на кухне. Если я вернусь, а ты еще здесь — я выкину эту сумку с балкона. И тогда ты точно ничего не вернешь.
Виталий стоял, глядя на пустой стол, на черные дыры розеток, на свою куртку, валяющуюся на полу. До него начинало доходить, что это не воспитательный процесс. Это не ссора. Это — утилизация. Его просто списывали с баланса, как неликвидный актив, приносящий одни убытки. И самое страшное было то, что в глазах Кати он не видел ни капли жалости. Только брезгливое желание поскорее закончить уборку мусора.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты выкидываешь отца своих детей на улицу как шелудивого пса! — Виталий пытался попасть «собачкой» в паз молнии на куртке, но руки тряслись так сильно, что металл только звякал, не застегиваясь. — Ночь на дворе, Катя! У меня ни копейки, ни связи. Ты меня на смерть посылаешь? А если меня в подворотне прирежут? Тебе совсем плевать?
Он стоял в прихожей, прижимая к груди тяжелую спортивную сумку, набитую его «жизнью» — электроникой, которую он сам только что упаковал. Рядом валялся черный мусорный пакет, куда он впопыхах побросал смену белья, джинсы и зубную щетку. Это выглядело жалко: взрослый мужчина, глава семейства, превратившийся за час в бездомного с двумя тюками барахла.
Катя стояла у стены, скрестив руки на груди. Она напоминала конвоира. Никаких слез, никаких заламываний рук. Ее лицо превратилось в застывшую маску равнодушия. Она смотрела не на него, а сквозь него, уже планируя, как будет отмывать пол в коридоре, чтобы стереть следы его ботинок.
— Не драматизируй, Виталик, — произнесла она сухо. — Ты не на войну идешь, а в соседний подъезд к своей маме. Или к другу Сереге, который «поднял миллион на крипте». Уверен, он будет счастлив приютить такого финансового гения. А насчет «прирежут»… У тебя в сумке ноутбук за пятьдесят тысяч. Продашь — снимешь номер в гостинице. Ты же умеешь крутиться, вот и крутись.
— К маме? — Виталий наконец застегнул куртку и злобно зыркнул на жену. — Ты хочешь, чтобы я перед матерью позорился? Чтобы она узнала, какая ты стерва меркантильная? Да она тебя проклянет!
— Твоя мама узнает правду, — парировала Катя. — Я ей завтра сама позвоню. С городского. И расскажу, как ее любимый сыночек предложил обобрать моих стариков, чтобы зарядить ставку на теннис. Думаю, после этого она сама сменит замки.
Виталий замер. Упоминание о том, что его схема с родителями вскроется, ударило больнее всего. Он рассчитывал выставить себя жертвой — бедным мужем, которого запилила жена за маленькую ошибку. Но правда была слишком уродливой.
— Ты тварь, Катька, — выплюнул он, хватаясь за ручку двери. — Обычная, мелочная баба. Я хотел подарить тебе мир, хотел вытащить нас из нищеты, а ты… Ты просто испугалась риска. Ты выбрала свои копейки вместо журавля в небе. Ну и сиди тут! Гний в этой хрущевке! А я поднимусь. Слышишь? Я еще так поднимусь, что ты локти кусать будешь! Приползешь ко мне, будешь умолять, чтобы я вернулся, а я даже не посмотрю в твою сторону!
— Ключи, — перебила его тираду Катя, протягивая ладонь.
— Что? — он сбился с мысли.
— Ключи от квартиры. Клади на тумбочку.
Виталий судорожно сжал связку в кармане. Это был последний символ его власти, его принадлежности к этому дому. Отдать ключи — значит признать поражение окончательно. Значит стать гостем, посторонним, никем.
— Не отдам, — прошипел он, и глаза его сузились. — Это и моя квартира тоже. Я тут прописан. Я имею право приходить к детям!
— Ты здесь не прописан, Виталий, ты зарегистрирован. Временно. И срок твоей регистрации истекает через месяц, — Катя говорила спокойно, как юрист, зачитывающий приговор. — А права ты свои проиграл сегодня вечером вместе с моей зарплатой. Клади ключи. Или я вызываю наряд и пишу заявление о краже техники. Чек на ноутбук, кстати, на мое имя оформлен. Хочешь уехать отсюда в наручниках?
Виталий смотрел на нее и понимал: она сделает это. В этой женщине не осталось ничего от той веселой девчонки, с которой он познакомился семь лет назад. Перед ним стоял враг. Расчетливый и жестокий.
Он с силой выдернул связку из кармана и швырнул ее в стену. Ключи со звоном ударились об обои, оставив маленькую вмятину, и упали на пол.
— Подавись своим бетоном! — заорал он, уже открывая входную дверь. — Живи со своими копейками! Считай каждую крошку! А я свободный человек! Я игрок! Тебе этого не понять, курица!
— Проваливай, — тихо сказала Катя.
Виталий вывалился на лестничную площадку. Сумка с ноутбуком больно ударила его по ноге. Пакет с вещами зацепился за косяк и порвался, оттуда вывалился один носок. Виталий хотел наклониться, поднять его, но встретился взглядом с Катей. В ее глазах было столько презрения, что он не смог.
Он пнул этот несчастный носок ногой вниз по лестнице, развернулся и быстро, почти бегом, начал спускаться, бормоча проклятия. Он бежал от позора, от правды, от своего отражения в ее глазах.
Катя не стала смотреть ему вслед. Она не вышла на площадку. Она просто взяла за ручку тяжелой металлической двери и потянула ее на себя.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Финальный, контрольный.
В квартире наступила тишина. Та самая, которой она боялась, но которая сейчас показалась ей музыкой. Катя прислонилась спиной к холодной двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали, но это была дрожь не от страха, а от колоссального напряжения, которое вдруг отпустило.
Она посмотрела на пустой коридор. На вмятину на обоях от ключей. На лежащую на полу связку.
Денег не было. Еды не было. Мужа не было.
Но впервые за последние годы Катя почувствовала, что ей легко дышать. Воздух в квартире стал чистым. Исчез запах лжи, исчезло липкое ощущение тревоги, когда вздрагиваешь от каждого звонка телефона. Черная дыра, засасывающая их жизнь, была запечатана с той стороны двери.
Она медленно сползла по двери на пол, подобрала ключи и сжала их в кулаке до боли.
— Ну что ж, — прошептала она в пустоту. — Зато у нас остались макароны. И никто их не проиграет.
Катя встала, отряхнула колени и решительно пошла на кухню. Нужно было сварить детям ужин из того, что есть, и придумать, как жить дальше. Но это были уже её проблемы. Решаемые проблемы взрослого человека, а не капризы больного ребенка-переростка. Жизнь только начиналась, и в этой жизни больше не было места ставкам на зеро…
