Галина поставила чашку на стол так, что чай плеснул на скатерть. Она смотрела на пятно и не двигалась. Где-то за спиной Виктор продолжал говорить, но слова долетали до неё как сквозь вату, как будто он звонил по телефону с плохой связью, а не стоял в двух метрах от неё, в их кухне, рядом с их холодильником, под их лампой, которую они вместе выбирали в магазине три года назад.
— Галь, ты слышишь меня вообще?
— Слышу.
— Я не хочу делать тебе больно. Правда не хочу. Я просто… я понял, что так нельзя. Что нам обоим нужно что-то другое.
— Нам?
— Ну… мне. Мне нужно что-то другое.
Она наконец повернулась. Виктор стоял у окна, смотрел куда-то в сторону, не на неё. На нём была та самая синяя рубашка, которую она купила ему в прошлом году на день рождения. Потом сама же и погладила её перед этим разговором, не зная, что гладит её для этого. Для этого момента.
— Ты уходишь к Марине, — сказала она. Не спросила.
— Галь…
— Виктор. Просто скажи.
Он молчал. Это и был ответ.
Двадцать три года. Галина считала не специально, само посчиталось. Двадцать три года этой кухни, этого холодильника, этой лампы, его рубашек, его запаха по утрам, его кашля по ночам, его привычки оставлять кружку с остатками кофе прямо на краю раковины, не в раковине, а на краю, и это всегда её раздражало, и теперь она подумала, что больше не увидит эту кружку, и это было совсем не то, о чём нужно было думать, но именно это и думалось.
— Я хочу, чтобы ты знала, — заговорил он снова, и в голосе его появилась какая-то странная торжественность, как будто он готовился к этой речи, — что я не враг тебе. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Ты заслуживаешь… свободы. Настоящей. Ты теперь свободна, Галь. Радуйся.
Она моргнула.
— Радуйся?
— Ну… в том смысле, что ты теперь сама себе хозяйка. Никаких обязательств. Живи как хочешь. Это же хорошо, разве нет?
Галина смотрела на него. На его хорошее, знакомое, уже почти чужое лицо. На то, как он пытается улыбнуться. На то, как он уже немного здесь отсутствует, уже немного там, с Мариной, с новой жизнью, с новой рубашкой, которую она, Марина, будет ему покупать.
— Иди, — сказала Галина.
— Галь, давай поговорим нормально…
— Я сказала иди.
Он ушёл в тот же вечер. Взял чемодан, который, как оказалось, был собран заранее и стоял в кладовке за коробками с зимней обувью. Значит, он готовился. Значит, он знал. Значит, пока она варила суп и стирала его рубашки и смотрела с ним сериалы по вечерам, он уже знал.
Дверь закрылась.
Галина стояла в коридоре и слушала тишину.
Потом прошла на кухню, вылила остывший чай в раковину, ополоснула чашку и поставила на полку. Вытерла скатерть. Выключила свет.
Легла спать.
Это было в пятницу.
В субботу она не встала.
Нет, она не лежала пластом и не рыдала в подушку. Она просто не видела смысла вставать. Встать означало начать день. День означал что-то делать. Что-то делать означало жить. А жить в этой квартире, в этой тишине, с этим холодильником, полным продуктов, которые она покупала на двоих, не хотелось.
Она лежала и смотрела в потолок.
Потолок был обычный. Белый. С маленькой трещинкой в углу, которую Виктор обещал заделать ещё два года назад и не заделал.
В воскресенье позвонила подруга Люся.
— Галь, ты куда пропала? Мы вчера ждали вас с Витей на дне рождения у Тамары.
— Я не смогла.
— Заболела?
— Можно и так сказать.
Пауза.
— Галь, что случилось?
— Витя ушёл.
Ещё одна пауза. Длиннее.
— Куда ушёл?
— К Марине Степановой.
— К какой Марине Степановой?
— К той самой. Которая на корпоративе в прошлом году пела.
— Та блондинка с голосом?
— Она самая.
Люся помолчала ещё немного, потом выдохнула:
— Приеду.
— Не надо.
— Уже еду.
Галина не стала спорить. Сил не было.
Люся приехала с пирогом и тремя видами чая. Она была маленькая, плотная, с короткой стрижкой и голосом, которым в советское время было бы хорошо руководить заводом. Она вошла, огляделась, поставила пирог на стол и сказала:
— Умойся. Пять минут.
Галина умылась.
Они пили чай молча. Потом Люся сказала:
— Сколько ей лет?
— Тридцать восемь, кажется.
— А ему пятьдесят четыре. Классика.
— Не надо.
— Ладно. Не буду.
— Он сказал, что я теперь свободна. Что мне нужно радоваться.
Люся посмотрела на неё долгим взглядом.
— Свободна, говоришь.
— Именно так. «Ты теперь свободна, Галь. Радуйся». Прямо вот этими словами.
— Ну и мерзавец.
— Люся.
— Что? Нет, я понимаю, что ты его любишь, я понимаю, что ты сейчас не хочешь слышать плохое про него, но это мерзавство чистой воды. Красиво так упаковал. «Свобода». Будто делает тебе одолжение.
Галина смотрела в чашку.
— Может, он и правда так думает.
— Конечно думает. Им всегда так удобнее думать.
Люся осталась до вечера. Помыла посуду, вытерла полки, нашла в холодильнике что-то, у чего уже заканчивался срок годности, и выбросила. Уходя, обняла Галину крепко, по-настоящему, и сказала в ухо:
— Ты позвони, если что. Ночью тоже можно.
Галина кивнула.
Снова осталась одна.
Следующие две недели были похожи друг на друга, как страницы в неинтересной книге. Галина ходила на работу, потому что не ходить было невозможно. Она работала бухгалтером в небольшой строительной компании, и цифры требовали внимания. Цифры были хороши тем, что они не спрашивали, как дела. Они просто стояли в столбцах и ждали, когда их сложат или вычтут.
Коллеги заметили что-то неладное, но никто особо не лез. Нина Петровна один раз спросила: «Галина Сергеевна, вы в порядке?» Галина ответила: «Да, просто мигрень». Нина Петровна сказала: «А, понятно», и отстала.
Дома было хуже всего.
Тишина в квартире стала какой-то особенной. Не просто отсутствие звуков, а что-то плотное, живое, как присутствие отсутствия. Галина ловила себя на том, что начинает что-то говорить вслух, потому что двадцать три года она всегда кому-то что-то говорила. Войдя на кухню, она могла сказать в воздух: «Холодно что-то сегодня». Или: «Снова этот дождь». И потом останавливалась и понимала, что говорить некому.
Она не плакала. Почти. Один раз, в среду на третьей неделе, когда нашла в кармане старой куртки билет в кино, который они не использовали в октябре, потому что Виктор в тот день задержался на работе. Она держала этот билет в руке и смотрела на него, и что-то сломалось внутри, и она плакала довольно долго, сидя прямо на полу в коридоре, прислонившись спиной к шкафу.
Потом вытерла лицо, встала, выбросила билет и пошла готовить ужин.
Виктор иногда писал. Что-нибудь вроде: «Галь, я оставил документы на страховку, они в папке на верхней полке». Или: «Не забудь, что в марте нужно продлить договор за интернет». Деловые, аккуратные сообщения. Она отвечала так же. Деловито. Коротко.
Один раз он написал: «Как ты?» Она ответила: «Нормально». Он написал: «Хорошо». На этом переписка заглохла.
Квартиру они купили ещё в девяностые, на её имя. Это было важно сейчас. Значит, никаких дележей, никаких судов, никаких чужих людей, которые ходят по твоей квартире и смотрят на твои вещи. Это было маленькое, горькое облегчение.
Прошёл март. Пришёл апрель. Дни стали длиннее, и это было почти невыносимо, потому что длинные дни нужно было как-то заполнять.
В один из таких вечеров, когда Галина без цели ходила по квартире из комнаты в комнату, она оказалась в маленькой комнате, которую они раньше называли «кабинетом», хотя никто там особо ничего не делал. Там стоял старый письменный стол, на нём компьютер, который она почти не включала, несколько полок с книгами. И в углу, за стопкой каких-то папок, стоял плотный холщовый мешок.
Галина остановилась.
Она знала, что в этом мешке. Знала, но не думала об этом давно. Очень давно.
Она подошла, вытащила мешок, развязала. Внутри лежали тюбики с акриловыми красками, несколько кистей в картонном стаканчике, маленькая деревянная палитра, засохшая так давно, что краска на ней уже отслоилась и трескалась. И четыре небольших холста, ненатянутых, свёрнутых в трубку.
Она последний раз рисовала лет пятнадцать назад. Может, шестнадцать. Когда-то в молодости, до Виктора, она ходила на занятия в студию при доме культуры. Это была не профессия и даже не серьёзное увлечение, просто что-то, что приносило удовольствие. Потом появился Виктор, потом свадьба, потом ремонт, потом работа стала требовать больше времени, и студия как-то сама собой ушла из жизни. Краски остались, переехали вместе с ними, перебрались в этот угол и пролежали там все эти годы.
Галина взяла один из тюбиков. Белила. Подёргала крышку. Крышка не поддалась. Краска, скорее всего, засохла насмерть.
Она поставила мешок обратно. Постояла ещё немного. Пошла спать.
Но на следующий день, в обеденный перерыв, она зашла в канцелярский магазин неподалёку от офиса. Просто зашла. Просто посмотреть. Вышла с пакетом, в котором лежали новые акриловые краски, три кисти, маленький блокнот для эскизов и точилка для карандашей, хотя карандаши она не покупала.
Дома, вечером, она открыла блокнот. Взяла карандаш, который нашёлся в ящике стола. И начала рисовать. Просто так. Не думая. Сначала просто линии. Потом что-то вроде окна с дождём. Потом пустой стул.
Она рисовала два часа. Когда остановилась, было почти одиннадцать вечера. Она не заметила, как прошло время.
Это было странно и немного пугающе.
На следующий вечер она снова открыла блокнот.
Через неделю она поехала в большой художественный магазин на другом конце города. Тот самый, где продавали всё, что нужно: натянутые холсты, масло, акрил, темперу, разные грунты, кисти любой толщины. Она ходила по рядам и смотрела на всё это, и что-то в ней медленно, очень медленно начинало оживать. Не радость. Нет. Просто интерес. Просто желание вернуться домой и попробовать.
Она купила холст тридцать на сорок, банку белого грунта, набор акриловых красок и пять кистей разного размера.
Дома поставила холст на подоконник, потому что мольберта у неё не было. Грунтовала долго и старательно. Потом смотрела на белую поверхность и не знала, что рисовать.
Тогда она начала рисовать то, что видела. Окно. За окном мокрая крыша соседнего дома. Голубь на антенне. Небо цвета старого льна.
Получилось неловко. Голубь вышел похожим на картошку. Перспектива не удалась.
Галина отступила на шаг, посмотрела. Потом взяла кисть и начала исправлять.
Примерно в это же время, в начале апреля, Виктор переехал к Марине. Он снял с их совместного счёта ту половину, которая формально была его, предупредив Галину заранее. Она не возражала. Юридически всё было чисто. Он был аккуратным человеком.
Марина жила в районе новостроек, в квартире, которую снимала сама. Две комнаты, хороший ремонт, всё новое, всё чистое. Виктор сначала думал, что это будет как второй медовый месяц. Новое жильё, новая женщина, новая жизнь, о которой он мечтал, сам не зная как давно.
Первые недели были именно такими. Марина была весёлой, лёгкой на подъём, она тащила его в рестораны и на концерты, они засыпали не сразу и просыпались поздно, и по утрам пили кофе, который Марина делала в маленькой гейзерной машинке. Кофе был хорошим. Марина была хорошей.
Но потом начались вещи, которые он не предусмотрел.
Марина не умела готовить почти ничего. Яичница и паста из пакета. Всё остальное они заказывали. Это было дорого. Виктор не привык к такой еде и к таким расходам. Галина всегда готовила дома, из нормальных продуктов, и это было само собой разумеющимся, как отопление зимой: включено, тепло, и не думаешь об этом, пока оно есть.
Ещё Марина оставляла вещи где попало. Она была жизнерадостным хаосом в человеческом обличье. Её шарфы висели на спинках стульев, её косметика занимала всю полку в ванной, её телефон звонил в любое время суток, и разговоры были громкими и долгими.
Виктор был человеком порядка. Он прожил двадцать три года в доме, где всё лежало на своём месте. Где ужин был в семь. Где носки в ящике стола лежали парами. Это казалось ему раньше скучным. Теперь казалось несбыточной роскошью.
Но он не говорил этого вслух. Потому что только что ушёл из этого, назвав это «клеткой».
Апрель, май, июнь.
Галина рисовала каждый вечер. Сначала по часу, потом по два, потом иногда оглядывалась и видела, что уже начало двенадцатого. Она записалась на онлайн-курс по живописи. Не дорогой, но толковый: преподавал художник из Петербурга, спокойный мужчина с бородой и правильными вещами в голосе. Он не хвалил попусту и не ругал зря. Он показывал, объяснял, задавал вопросы. Галина делала домашние задания и выкладывала в общий чат курса.
На третьей неделе другая участница написала ей в личку: «У вас очень интересное ощущение цвета. Я правда говорю». Галина не знала, что ответить, и написала просто «спасибо». Но потом весь вечер думала об этом.
В мае она купила мольберт. Недорогой, деревянный, немного шатающийся. Поставила в комнате у окна. Виктор забрал свой стол из «кабинета», и теперь там было много места. Галина переставила мольберт туда, застелила пол старой клеёнкой и устроила что-то вроде мастерской. Маленькой, тесноватой, но своей.
В июне она впервые пошла на живое занятие. Студия находилась неподалёку, в подвале старого дома. Там пахло скипидаром и немного сыростью. Было восемь человек: двое мужчин пенсионного возраста, три женщины примерно её лет и трое молодых девушек, которые пришли, кажется, просто потому что это было модно. Преподавала Нонна, маленькая пожилая женщина с руками, постоянно перепачканными в разные цвета.
Нонна подошла к Галине в конце первого занятия и сказала:
— Вы давно не рисовали?
— Лет пятнадцать, наверное.
— Видно. Но рука помнит. Продолжайте.
Галина продолжала.
В студии появились знакомые. Не подруги ещё, просто люди, которых видишь каждую неделю и которым можно сказать что-то про холст или про краску и получить ответ. Этого оказалось достаточно, чтобы чувствовать себя немного менее одинокой.
Люся навещала её раз в две недели. Приезжала, смотрела на новые работы, говорила честно. Иногда: «Это хорошо». Иногда: «Вот это небо какое-то кривое, тебе не кажется?» Галина ценила оба варианта.
Она стала иначе выглядеть. Не специально. Просто когда перестаёшь каждый день думать о чьих-то рубашках и расписаниях и удобстве, начинаешь думать о своём. Она купила новую стрижку, покороче, не потому что так надо, а потому что так ей хотелось. Купила несколько вещей другого цвета, чем обычно. Раньше она носила серое, бежевое, тёмно-синее. Теперь купила льняную рубашку цвета зелёного чая и сама удивилась, как это оказалось хорошо.
Летом Виктор столкнулся с финансовыми трудностями. Он не говорил об этом Галине. Откуда ей было знать. Но жизнь с Мариной оказалась заметно дороже той жизни, которую он имел. Марина зарабатывала неплохо, но тратила ещё лучше. Их общий бюджет не складывался. Виктор первый раз за много лет понял, что живёт не по средствам.
В июле у Марины появилась идея съездить в отпуск за границу. Виктор сказал, что это дорого. Марина удивилась. Они поспорили. Не поругались по-настоящему, но что-то сдвинулось. Марина смотрела на него чуть иначе, с лёгким недоумением. Он не был таким, каким она его представляла, когда они только начинали. Тогда он казался человеком без скучных ограничений, без этой домашней тяжести. А теперь оказалось, что эта тяжесть никуда не делась. Просто переехала.
В августе Галина написала большую работу. Сорок на шестьдесят. Городской двор, вечер, фонарь, лавочка, на лавочке никого. Просто пространство, чуть синеватый воздух, свет из окон. Нонна посмотрела долго и сказала:
— Это уже разговор, а не упражнение.
Участница курса, та, что написала ей про цвет, оказалась Тамарой Ивановной из Тулы, пятьдесят восемь лет, бывший технолог на заводе, теперь на пенсии. Они подружились заочно, переписывались, делились работами, иногда созванивались. Тамара была человеком с юмором и крепким умом. Она говорила вещи прямо, без украшений, но так, что не обидно.
Однажды Тамара написала: «Галь, а ты знаешь, что твои работы продают? Есть площадки для художников. Посмотри».
Галина посмотрела. Площадка называлась «Арт-Полка», и там продавали работы обычных людей, не профессиональных художников. Она зарегистрировалась. Сфотографировала четыре свои работы. Выложила с короткими описаниями и ценами, которые Тамара помогла определить: не слишком дёшево, чтобы не выглядело мусором, и не слишком дорого, чтобы кто-то реально купил.
В сентябре кто-то купил.
Небольшую работу, двадцать на двадцать. Женщина из Екатеринбурга написала: «Можете сделать такую же, но чтобы осень была более рыжей?» Галина сделала. Получила деньги. Не большие. Но настоящие. За то, что она сделала своими руками.
Она позвонила Люсе.
— Люся, у меня купили картину.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Пауза.
— Галь. Я это… молодец ты.
— Да ладно.
— Нет, я серьёзно. Молодец.
Галина повесила трубку и долго сидела на диване. Не радовалась громко, не прыгала. Просто сидела и чувствовала что-то тёплое в середине груди, что-то плотное и своё.
Осенью жизнь Виктора стала ещё труднее. Марина нашла работу в другом городе и предложила ему переехать. Он не хотел. Он был связан с Петербургом, с работой, с сыном от первого брака, который жил здесь. Марина сначала сказала, что поймёт. Потом всё чаще стала говорить о том, что её здесь ничего не держит. Что ей хочется другой жизни. Что она молодая и имеет право.
Виктор слушал и думал, что где-то уже слышал подобное. Только с другой стороны.
В октябре они расстались. Марина уехала. Виктор остался один в съёмной квартире, которую теперь приходилось оплачивать целиком самому. Это было неприятно во всех смыслах.
Галина об этом не знала. Её телефон молчал. Виктор не писал ничего, кроме редких деловых сообщений по поводу общих документов.
Зима прошла в работе. В ноябре Нонна предложила Галине выставить три работы на небольшой групповой выставке, которую устраивала студия для своих учеников. Галина согласилась и потом долго мучилась, что согласилась. Это же выставка. Это же люди будут смотреть. Это же другие художники, которые занимались всю жизнь, а не несколько месяцев.
Она сказала об этом Тамаре.
Тамара ответила: «Галь, перестань. Ты что, думаешь, там будут Репины? Это студия для любителей. Такие же люди, как ты. Иди».
Галина пошла.
На выставке было человек тридцать. Пришли родственники учеников, несколько знакомых Нонны, двое журналистов из местного интернет-издания, которое писало про культурную жизнь района. Один из журналистов долго смотрел на ту самую работу с вечерним двором и фонарём, а потом подошёл к Галине и спросил:
— Это ваша?
— Да.
— Можно для статьи использовать фото?
— Можно.
— И пару слов о вас?
Галина пару слов сказала. Статья вышла небольшая. Её репостнули несколько раз. На «Арт-Полке» прибавилось подписчиков. Потом написала женщина, которая занималась оформлением небольшого кафе в Петроградском районе, и спросила, возможен ли заказ.
Это был декабрь.
Галина взяла заказ.
Работала над ним весь январь. Три холста, объединённых одним настроением: городской вечер, тёплые окна, пустые улицы, но не одинокие, а как будто просто отдыхающие. Хозяйка кафе приняла их с первого взгляда и сказала только: «Именно это я и хотела, только не знала, как объяснить».
Кафе называлось «Облако», и там стало приятно сидеть.
В феврале Галина получила сообщение от Виктора. Не деловое. Он написал: «Галь, можем встретиться? Просто поговорить».
Она долго смотрела на телефон. Потом написала: «Не сейчас. Я занята». Это было правдой.
Виктор написал: «Понятно». И замолчал.
Она не думала об этом долго. Сходила в студию, потом на рынок, потом домой к мольберту. Жизнь была полна своим.
Весной случилось то, чего она не ожидала. В городе проходила небольшая ярмарка авторских работ, арт-базар, как это теперь называли. Нонна предложила студии взять стенд и выставить работы учеников, кто хочет. Галина захотела.
Она привезла восемь работ. Расставила на стенде. Народу на базаре было много, суббота, хорошая погода. Люди ходили, смотрели, некоторые покупали. У Галины к двум часам дня ушло три работы, и это было неожиданно и хорошо.
А в четыре она увидела Виктора.
Он шёл с другой стороны, не видя её. Был в пальто, немного похудевший. Один. Шёл медленно, смотрел по сторонам, как человек, которому некуда спешить.
Потом увидел её.
Остановился.
Они смотрели друг на друга, и Галина подумала, что надо бы сказать что-нибудь простое и необязательное. Что-нибудь вежливое, нейтральное, после чего можно разойтись. Но Виктор уже шёл к ней.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он остановился у стенда, посмотрел на работы. Медленно, все восемь. Потом сказал:
— Это ты написала?
— Я.
— Красиво.
— Спасибо.
Пауза. Виктор переступил с ноги на ногу.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.
— Ты тоже.
Это была светская ложь с её стороны. Он выглядел не плохо, но усталым. И как-то меньше, чем она его помнила. Не ростом, конечно. Чем-то другим.
— Галь… — Он остановился. — Как ты вообще?
— Хорошо. Работаю, рисую. Вот, видишь.
— Вижу. — Пауза. — Я… мы с Мариной расстались.
— Я не знала.
— Осенью ещё. Она уехала в Самару.
Галина кивнула. Смотрела на него и ничего не чувствовала из того, что должна была бы, наверное, чувствовать. Не торжества. Не жалости. Просто смотрела.
— Галь, — сказал он снова, и в голосе появилось что-то, от чего она поняла, куда идёт разговор, — я думал много. О нас. О том, как всё получилось. Я, наверное, был… ну. Ты понимаешь.
— Понимаю.
— Мне не хватает тебя. Честно.
Она помолчала. Где-то рядом разговаривали двое, смеялась девушка, кто-то звал продавца. Жизнь шла своим чередом, и это было правильно.
— Виктор, — сказала она наконец, — я рада, что ты подошёл. Правда.
— Рада?
— Да. Потому что… — она помолчала, выбирая слова, — ты помнишь, что ты мне сказал тогда, в марте, перед тем как уйти? Ты сказал: «Ты теперь свободна. Радуйся».
Он поморщился слегка.
— Помню.
— Так вот. Я хочу тебя поблагодарить за это.
Виктор поднял на неё взгляд.
— Что?
— Серьёзно. Я правда благодарна. Потому что, если бы ты не ушёл так, я бы не стала всем этим. — Она кивнула на стенд. — Я бы не взяла эту кисть снова. Не пошла бы в студию. Не познакомилась бы с людьми, которых сейчас знаю. Не получила бы заказ на кафе. Ты дал мне крылья, Витя. Не специально, я понимаю. Но всё равно спасибо.
Он смотрел на неё и молчал.
— Я не хочу назад, — сказала она просто. — Не потому что обиделась. Просто там нечего возвращать. Я другой человек теперь. Не лучше и не хуже. Просто другой.
— Галь…
— Вить, всё хорошо. Правда. Иди. И у тебя тоже всё наладится.
Он ещё немного постоял. Потом сказал тихо:
— Ты не такой была.
— Знаю.
Он кивнул и пошёл. Она смотрела ему вслед, пока он не растворился в толпе. Потом обернулась. К стенду подходила женщина с маленькой девочкой. Девочка показывала на одну из работ и что-то спрашивала маму.
— Здравствуйте, — сказала Галина. — Хотите посмотреть поближе?
— Да, если можно. Вот эта очень нравится дочке. Там котик, да? В окне?
— Да, котик. Я его добавила в последний момент, сама не знаю почему.
— Это хорошо, что добавили. — Женщина улыбнулась. — Сколько стоит?
Пока Галина говорила с ней про работу и про цену, пока записывала контакты, пока оборачивала проданный холст в бумагу для женщины, которая ушла довольная, с дочкой, держащей свёрток обеими руками, к стенду подошли ещё двое. Потом ещё. Потом пришла Нонна, посмотрела, как всё идёт, и сказала вполголоса: «Галина Сергеевна, вас Юля зовёт к соседнему стенду, там хотят познакомиться».
Галина сказала: «Иду».
Она шла между стендами и где-то сзади и сбоку было апрельское солнце, и люди вокруг смотрели на разные вещи, сделанные чьими-то руками, и кто-то смеялся, и кто-то обсуждал, и всё это было живым и настоящим.
Там, на другом конце ярмарки, Виктор стоял у выхода. Он смотрел на табличку с расписанием и не знал, куда идти дальше. Квартира, которую он снимал, была пустой. Ужин нужно было заказывать, потому что готовить он не умел почти ничего. По выходным в этой квартире было особенно тихо.
Он купил себе кофе в бумажном стакане и пошёл вдоль улицы. Не спеша. Никуда не спеша.
— Юля, привет, — сказала Галина, подходя к стенду. — Кто хотел познакомиться?
— Вот, — Юля кивнула на женщину лет сорока пяти с короткими рыжими волосами, — это Вера Александровна, она ведёт арт-терапию, они ищут художника для совместного проекта.
— Очень приятно, — сказала Галина. — Расскажите.
Вера Александровна начала рассказывать. Галина слушала внимательно. Где-то за стенами ярмарки шёл апрель, и это был уже другой апрель, совсем не тот, что год назад.
Вопрос, который она задала тогда, стоя с кружкой чая над пятном на скатерти, так и остался без ответа. Что такое свобода. Подарок или наказание. Хорошо ей или плохо. Она не знала. Она просто жила. И этого, как выяснилось, было достаточно.
Вера Александровна говорила, и Галина кивала, и за её спиной апрельское солнце падало на холсты, и люди ходили, и где-то на другом конце города или на другом конце улицы был Виктор с бумажным стаканчиком кофе, и у каждого из них был теперь свой апрель, и никто не знал, что будет дальше.
Может, это и было правдой.
