— Ну конечно, на честную зарплату такую махину не купишь! Тридцать миллионов за кусок немецкого железа, ты вдумайся в эти цифры, Тань! Это же откровенный, наглый распил! Барыга твой братец, обыкновенный вор в законе, только в красивом костюме! — голос Андрея, еще полчаса назад источавший елейную сладость и родственное восхищение, сейчас звенел от неприкрытой, ядовитой злобы.
Татьяна молча поставила тяжелый пакет из плотной крафтовой бумаги на колченогий кухонный стол. Их съемная однушка встретила их привычным запахом застоявшейся пыли и старого линолеума, который мгновенно перебил тонкий аромат дорогого древесного угля и жареного мяса, въевшийся в их одежду на даче Дениса. Квартира казалась еще более тесной, убогой и безнадежно серой после просторных террас, панорамных окон и идеально подстриженного газона загородного дома ее старшего брата.
— Я на этот его новый Туарег посмотрел, и мне прямо тошно стало, — продолжал вещать Андрей, агрессивно стягивая кроссовки в узком коридоре и швыряя их под покосившуюся обувницу. Он быстрым шагом прошел на кухню, нервно потирая руки. — Кожаный салон, массаж сидений, панорамная крыша… Откуда у начальника отдела логистики такие бабки? Да он левачит по-черному! Схемы крутит с подрядчиками, откаты берет чемоданами! Честный человек в нашей стране на такую тачку за десять жизней не заработает! А этот ходит, улыбается, хозяина жизни из себя строит! Мраморную говядину он на гриле жарит, посмотрите на него!
— Ты эту мраморную говядину уплетал так, что за ушами трещало, — абсолютно ровным, сухим тоном произнесла Татьяна, вынимая из пакета пластиковые контейнеры, заботливо собранные женой Дениса. Внутри лежали куски толстого сочного стейка, запеченные на гриле овощи и остатки элитного сыра. — Ты съел три порции, Андрей. А потом полчаса ходил вокруг его машины, гладил капот, цокал языком и выпрашивал у Дениса ключи, чтобы посидеть за рулем и сделать селфи для своих соцсетей.
— И что с того?! — рявкнул он, делая резкий выпад вперед и едва не сбивая жену с ног в тесном пространстве между плитой и раковиной. Его лицо, раскрасневшееся после обильных возлияний дорогим коньяком шурина, сейчас пошло неровными, пятнистыми разводами. — Это элементарная вежливость! Этикет! Я что, должен был ему прямо за столом сказать, что он ворюга и место ему на нарах? Я вел себя как воспитанный гость! Поддерживал светскую беседу! Но это не значит, что я слепой или тупой! Я прекрасно понимаю, на какие шиши построен этот трехэтажный дворец и куплена эта немецкая повозка!
— Ты вел себя как жалкий лизоблюд, — отчеканила Татьяна, резко поворачиваясь к мужу. Контейнер с мясом с глухим стуком опустился на дешевую столешницу, густо покрытую сеткой мелких царапин. — Ты заглядывал ему в рот весь вечер. Ты смеялся над каждой его плоской шуткой, ты бегал ему за пивом к холодильнику, хотя он тебя даже не просил! Ты распинался про то, какой он гениальный управленец и как ты им гордишься. А теперь мы переступили порог нашей халупы, и ты мгновенно переобулся в полете. Тебя просто корежит от того, что Денис в свои тридцать пять имеет всё, а ты в свои тридцать восемь не можешь купить себе новые зимние ботинки без кредитной карты.
Андрей замер, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену. Его челюсть нервно дернулась. Желчный пузырь его раздутого самолюбия был проткнут метким, безжалостным словом жены. В крошечной кухне, где вдвоем невозможно было нормально разминуться, не задев бедро о край стола, его фигура казалась нелепой и неестественно напряженной. Он тяжело, со свистом втягивал воздух через нос, переваривая услышанное, и его глаза стремительно наливались откровенной, неприкрытой злобой.
— Ах вот оно как! — злобно процедил он, упираясь руками в бока и агрессивно нависая над столом. — Решила защищать своего богатенького братика? Конечно, гены пальцем не раздавишь! У вас в семейке, видимо, врожденная предрасположенность к воровству и хапужничеству! Только вот ты, Танюша, в эту элитную касту не вписалась! Твой драгоценный братец жрет черную икру ложками, а родной сестре даже старую машину свою не отдал, в трейд-ин сдал дилеру, копейку выгадал! И ты после этого будешь мне рассказывать про мою несостоятельность? Да он об тебя ноги вытирает своим великолепием, а ты и рада прислуживать, контейнеры с объедками с барского стола домой таскать в зубах!
Татьяна почувствовала, как к горлу подкатывает физическая тошнота. И дело было не во вчерашнем алкоголе или тяжелой пище. Ее тошнило от человека, с которым она делила быт и постель последние пять лет. Она смотрела на его перекошенное от зависти лицо, на капельки липкого пота, выступившие на лбу, на его дерганые, истеричные движения. Этот мужчина, который так отчаянно пытался казаться значительным и принципиальным, сейчас представлял собой абсолютно ничтожное зрелище. Он не просто завидовал ее брату — он упивался этой завистью, она была единственным топливом для его существования, универсальным оправданием его собственной беспросветной лени и нежелания хоть что-то менять в их убогой, пропахшей дешевым куревом и безысходностью жизни.
— Ты эти судочки с объедками прижимаешь к себе так, будто это золотые слитки! — Андрей брезгливо ткнул пальцем в сторону пластиковой тары на столе, скривив тонкие губы. — Родной братик с барского плеча скинул сеструхе недоеденный шашлык, чтобы с голоду не пухла в своей конуре! А ты и рада стараться, кланяешься, в рот ему смотришь! Нищебродка ты, Танька. Натуральная, генетическая нищебродка. Вся ваша порода такая: кто понаглее — тот ворует миллионами, как твой Дениска, а кто потупее — тот за ними крошки подбирает и в контейнерах домой тащит!
Татьяна медленно оперлась поясницей о край кухонной мойки. Холодная эмаль впилась в спину сквозь тонкую ткань футболки, но она даже не пошевелилась. Взгляд её серых глаз стал тяжёлым, почти свинцовым. В этой тесной, пропахшей застарелым жиром кухне, где выцветшие обои с нелепым цветочным узором давно начали отходить по углам, Андрей казался особенно жалким. Он переминался с ноги на ногу в одних носках с протертыми пятками, агрессивно размахивая руками, словно пытался разогнать густой, липкий воздух их убогого быта. Контраст между его нынешней истерикой и тем, как сладко он улыбался на даче, вызывал физическую дурноту.
— Эти объедки, как ты выразился, собирала твоя жена по твоей же собственной просьбе, — чеканя каждое слово, произнесла Татьяна. Её интонации были абсолютно лишены эмоций, и от этого звучали ещё более убийственно. — Я прекрасно помню, как ты, дожевывая третий кусок свиной шеи, заискивающе заглядывал в глаза Алине и спрашивал, не пропадет ли такое шикарное мясо. Ты сам просил завернуть нам с собой, жаловался, что у нас в супермаркете у дома продают одну резиновую тушенку. Ты клянчил эту еду, Андрей. Скулил, как побитая собака у хозяйского стола, а теперь строишь из себя оскорбленную невинность и борца с коррупцией.
Андрей дернулся, словно от невидимого удара под дых. Кожа на его скулах натянулась, покрываясь нездоровой, серой бледностью, а затем стремительно пошла красными пятнами. Он ненавидел, когда его ловили на откровенном лицемерии, но вместо того, чтобы заткнуться, его понесло с удвоенной силой. Комплекс неполноценности, раздувавшийся годами работы на низкооплачиваемых должностях, сейчас прорвался наружу гнойным, вонючим фонтаном. Он резко шагнул к столу и с силой хлопнул ладонью по дешевой клеенке, заставив пластиковые контейнеры подпрыгнуть.
— Я добытчик! Я пытаюсь экономить наш скудный семейный бюджет! — заорал он, брызгая слюной. Его голос сорвался на визг. — Я работаю честно! Мои руки ни в чем не испачканы! Я сижу в своем отделе с восьми до пяти и получаю свою законную зарплату, никого не обманывая и не обкрадывая государство! А то, что мы живем в этой дыре, так это исключительно твоя вина! У тебя родной брат ворочает миллионами, ездит на тачке за тридцатку, а ты даже не можешь подойти к нему и попросить пристроить своего мужа на нормальное, хлебное место! Ты могла бы выбить для нас стартовый капитал на первоначальный взнос! Но нет, ты же у нас гордая! Тебе проще смотреть, как я горбачусь за копейки, чем использовать родственные связи по назначению!
— Горбатишься? — Татьяна издала короткий, сухой смешок, в котором было столько откровенного, едкого презрения, что Андрей инстинктивно вжал голову в плечи. — Ты называешь раскладывание пасьянса в душном кабинете за сорок тысяч рублей в месяц тяжелым трудом? Ты сидишь на должности младшего менеджера шестой год подряд. Когда в прошлом году тебе предлагали повышение и переход в отдел продаж с процентом от сделок, ты наотрез отказался. Ты сам сказал, цитирую дословно: там надо бегать, напрягаться и нести материальную ответственность, а мне и тут спокойно. Ты ленивый, абсолютно трусливый кусок мяса, который панически боится любой ответственности и инициативы.
Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, загоняя мужа в угол между гудящим старым холодильником и обеденным столом. Её лицо оказалось всего в нескольких десятках сантиметров от его потного, перекошенного от злобы лица.
— Ты требуешь, чтобы я пошла к Денису просить за тебя? Да он тебя насквозь видит! — продолжала она, не повышая голоса, но каждое слово било наотмашь, как плеть. — Он прекрасно знает, что ты полный ноль. Что ты не способен довести до конца ни один рабочий проект. Ты думаешь, он пустит в свой бизнес человека, который не в состоянии даже кран на кухне починить без вызова мастера на час? Ты завидуешь его деньгам, его машине, его роскошному дому, но ты абсолютно не готов пахать так, как сутками пашет он. Твой предел мечтаний — это найти теплое местечко, где можно ничего не делать и получать сотни тысяч просто по факту своего существования. А поскольку такого места в природе нет, ты предпочитаешь лежать на продавленном диване, чесать пузо и ненавидеть всех, кто успешнее тебя.
— Ты просто подстилка для чужого успеха! — взревел Андрей, окончательно теряя контроль над собой и срываясь в откровенную, грязную истерику. Его глаза безумно забегали по кухне, словно ища предмет, на котором можно выместить накопившуюся злобу, но он лишь вцепился побелевшими пальцами в спинку расшатанного стула. — Ты не веришь в собственного мужа! Ты должна была мотивировать меня, поддерживать, быть мне опорой, а ты только и делаешь, что сравниваешь меня со своим вороватым ублюдком-братом! Да я лучше буду всю жизнь ездить на метро и жрать самые дешевые сосиски из бумаги, чем продам свою совесть, как он! И ты будешь жрать эти сосиски вместе со мной, потому что ты моя жена! Никому ты больше не нужна со своими завышенными барскими запросами!
— Я не просила у тебя дворцов, Андрей. Я просила нормального мужского отношения к жизни и элементарного стремления развиваться, — процедила Татьяна, глядя на его скрюченные, дрожащие на спинке стула пальцы. Брезгливость внутри неё достигла абсолютного максимума, вытеснив все остальные чувства и превратившись в холодное, расчетливое спокойствие человека, который наконец-то прозрел. — Ты не совесть свою бережешь. У тебя её просто нет. Ты бережешь свой комфортный, железобетонный инфантилизм. И ты готов сожрать меня заживо, поливая грязью моих родственников, лишь бы я не мешала тебе деградировать дальше в твоей выдуманной реальности, где все богатые — это воры, а ты один — непризнанный, кристально чистый гений в грязных носках.
— Да плевал я на твоего Дениса и на его подачки! — рявкнул Андрей, отскакивая от стола, словно пластиковая клеенка внезапно раскалилась добела. — У меня есть настоящие ценности! Семья, долг, уважение к родителям и честный труд! Пока твой братец будет жарить свое набитое деликатесами пузо на дорогих заграничных пляжах, попивая коктейли, купленные на откаты, мы поедем делать реальное дело! Моей матери нужна помощь с огородом. Через две недели у нас отпуск, и мы берем билеты на утренний рейс до Антоновки. Нормальные люди летом работают на земле, приносят пользу, а не разлагаются по элитным курортам, раскидываясь крадеными деньгами!
Татьяна замерла, намертво вцепившись пальцами в край раковины. Воздух в тесной, душной кухне словно мгновенно сгустился, превратившись в плотную, удушливую массу, не пропускающую кислород. В ее сознании яркой, тошнотворной вспышкой пронеслись картины их прошлогодней поездки к свекрови. Утренний подъем в четыре часа в кромешной темноте. Ржавый, провонявший бензином, пылью и немытыми телами пригородный ПАЗик, в котором они тряслись три часа по разбитой грунтовке, задыхаясь от жары. Затем две недели каторжного, бессмысленного труда под палящим солнцем, с согнутой спиной, вырывая колючие сорняки из бесконечных грядок с картошкой, пока мать Андрея сидела на крыльце в тени и раздавала ехидные указания. И всё это вместо нормального отдыха, который Татьяна заслужила, отработав целый год в графике шесть через один.
— На автобусе в Антоновку? — медленно, по слогам переспросила она, чувствуя, как внутри с оглушительным треском рвется последняя нить, связывающая ее с этим человеком. — Ты серьезно сейчас предлагаешь мне потратить единственный отпуск в году на то, чтобы ковыряться в навозе твоей матери, пока ты будешь пить дешевое пиво в тени сарая и жаловаться местным забулдыгам на вселенскую несправедливость? Ты хочешь затащить меня в эту грязь, чтобы на моем фоне чувствовать себя хоть немного значимым?
— Это сыновний долг! — взвизгнул Андрей, с размаху ударив кулаком по дверце холодильника так, что внутри жалобно звякнули пустые стеклянные банки. На его худой шее вздулись толстые, пульсирующие вены, лицо перекосило от бешенства. — Моя мать нас картошкой и соленьями всю зиму кормит! Если бы не она, мы бы с голоду сдохли с твоими барскими запросами! Ты поедешь туда и будешь вкалывать, как миленькая! Потому что мы семья, и мы делим трудности пополам! А если тебе так завидно, что жена Дениса будет в это время выкладывать фотографии с белого песка у океана, так отвернись и не смотри! Мы люди простые, мы по средствам живем! Мы не воруем!
Это было последней каплей. Ядовитый сплав беспросветного лицемерия, агрессивной лени и жалкой гордыни, который Андрей выплеснул на нее в этой тесной однушке, сработал как мощный детонатор. Вся накопившаяся за эти годы глухая брезгливость, все невысказанные обиды за испорченные выходные, за сэкономленные на ее базовых потребностях копейки, за вечное, монотонное нытье и черную зависть к чужому успеху вырвались наружу сокрушительным потоком.
— Ты уплетал шашлык на даче моего брата и хвалил его новый джип, а дома шипишь, что он «наворовал»! «Честным людям так не жить»! Тебя выворачивает от зависти, что он везет семью на море, а мы едем к твоей маме на грядки на автобусе! Я устала слушать твое желчное нытье! Я ухожу к успешным и добрым людям, а ты гний в своей злобе один! — кричала жена на мужа, вкладывая в каждое слово всё накопившееся за годы брака отвращение.
Каждая брошенная ею фраза била точно в цель, безжалостно разрывая в клочья его насквозь фальшивый образ праведника-труженика. В тесном пространстве заставленной мебелью кухни её слова звучали раскатисто и уничтожающе. Татьяна больше не пыталась подбирать выражения, она намеренно, с хирургической точностью давила на самые больные мозоли его раздутого, но абсолютно ничтожного эго.
— Ты думаешь, я не замечала, как ты сегодня облизывался на Алину? — продолжала она, с нарастающим презрением разглядывая его сутулую фигуру. — Ты пялился на её дорогие часы, на её брендовые вещи, а потом всю обратную дорогу в метро рассказывал мне, что она глупая пустышка! Ты ненавидишь Дениса не за то, что он якобы нечестен на руку. Ты ненавидишь его за то, что он показал тебе твое настоящее, реальное место в этой жизни. Место на самой обочине. Твой предел, твой потолок — это ржавый ПАЗик, гнилая картошка в сыром подвале и вечная, беспросветная злоба на весь мир. Ты паразит, Андрей. Паразит, который питается собственной завистью, потому что на созидание и нормальную работу у тебя просто нет ни сил, ни ума.
Лицо Андрея исказилось до состояния полной неузнаваемости. Его черты заострились, губы превратились в тонкую, побелевшую линию, а глаза фанатично выкатились из орбит. Он сделал резкий, угрожающий шаг к Татьяне, нависая над ней всем своим телом, источая кислый, тошнотворный запах несвежего пота и дешевого табака. Иллюзия их нормальной семейной жизни окончательно рухнула на протертый, грязный линолеум, рассыпавшись в пыль.
— Да пошла ты вон из моего дома! — бешено прохрипел он, брызгая слюной от ярости. В его бегающем взгляде полыхала чистая, ничем не прикрытая ненависть загнанного в угол, разоблаченного неудачника. — Вали к своему богатенькому ублюдку-братцу! Посмотрим, как долго ты там продержишься на птичьих правах бедной родственницы! Ты абсолютный ноль без меня! Ты обычная прислуга, которая возомнила о себе невесть что только потому, что ей дали пять минут посидеть на дорогой кожаной мебели! Вали собирать свои манатки и проваливай отсюда! Я не собираюсь больше терпеть рядом с собой продажную меркантильную дрянь, которая измеряет человеческое достоинство стоимостью путевки на курорт! Давай, чеши к своим успешным! Только обратно не вздумай приползать, когда они вышвырнут тебя на помойку за ненадобностью!
Он брезгливо отшатнулся от неё, тяжело и прерывисто дыша, словно после долгого бега, и со всей силы пнул ножку кухонного табурета. В крошечной, пропахшей застарелым жиром однушке больше не оставалось пространства для разговоров. Все уродливые секреты их брака были вывалены наружу, препарированы и брошены друг другу в лицо. Воздух звенел от чудовищного напряжения, но Татьяна внутри себя чувствовала лишь абсолютно кристальную, ледяную ясность. Рубикон был пройден, и пути назад больше не существовало.
— Что, уже побежала?! — Андрей увязался за женой в комнату, шаркая протертыми носками по вздувшемуся от влаги линолеуму. Он остановился в дверном проеме, скрестив руки на впалой груди, пытаясь изобразить насмешливое превосходство, но его выдавала нервно дергающаяся щека и капельки липкого пота над верхней губой. — Давай, давай! Собирай свои баулы! Посмотрим, кому ты нужна в свои тридцать три года! Твой Денис тебя пару дней потерпит в своем элитном особняке, а потом выставит за забор, потому что ты там никто! Обычная приживалка! Ты же полный ноль без меня! Я терпел твои нелепые капризы, я кормил тебя, я обеспечивал тебе крышу над головой!
Татьяна молча обошла вцепившегося в косяк мужа. Она двигалась ровно, без суеты, словно выполняла давно заученный, механический алгоритм. В тесном коридоре мерзко скрипнула покосившаяся дверца старого шкафа из дешевого ДСП. Достав с верхней полки объемную темно-синюю дорожную сумку, она бросила ее на продавленный диван в единственной комнате их квартиры. Резкий звук металлической молнии разрезал густое, спертое пространство, плотно наполненное запахами немытого тела Андрея, застоявшейся пыли и вчерашнего перегара.
Она методично складывала в сумку белье, футболки и джинсы. Она не швыряла вещи, не комкала их в приступе ярости, не пыталась демонстративно показать свою обиду. Каждое ее движение было выверенным и пугающе спокойным. Это тотальное равнодушие выводило Андрея из себя гораздо сильнее, чем если бы она кричала в ответ и бросалась на него с кулаками. Он привык к мелким бытовым стычкам, где мог бесконечно тянуть из нее энергию, подпитывая свое ущербное эго ее эмоциями. Но сейчас перед ним стояла абсолютно чужая женщина с каменным, непроницаемым лицом.
— Крышу над головой? — Татьяна на секунду остановилась и медленно повернула к нему голову. В ее серых глазах плескался такой концентрированный, ледяной яд, что Андрей инстинктивно вжал голову в плечи. — Ты называешь крышей эту облезлую съемную халупу, за которую мы платим пополам из наших зарплат? Ты называешь обеспечением то, что я годами выискиваю продукты по акции и донашиваю старую обувь, пока ты просиживаешь штаны в своей конторе и ждешь, когда мир сам принесет тебе миллионы на блюдечке? Ты обычный паразит, Андрей. Ты питаешься чужими ресурсами, чужими успехами, чужой энергией. А когда тебе указывают на твою абсолютную ничтожность, ты начинаешь брызгать слюной про честный труд.
Она бросила в сумку увесистую косметичку и подошла вплотную к мужу. Андрей попытался выпятить грудь, набрать в легкие побольше воздуха для очередной тирады, но на фоне ее холодной, презрительной уверенности выглядел лишь жалким, стремительно сдувающимся пузырем.
— Ты никогда не станешь таким, как Денис. И дело совершенно не в количестве денег, — ее голос звучал низко, отчетливо впечатывая каждое слово прямо в его воспаленное сознание. — Дело в том, что ты патологический трус. Ты панически боишься реальной жизни. Ты боишься любой ответственности. Ты боишься даже попытаться что-то изменить, потому что прекрасно знаешь: если ты попробуешь и у тебя не получится, тебе больше некого будет винить в своих провалах. Нельзя будет спихнуть свою несостоятельность на воров, на коррупцию, на плохих начальников или на правительство. Придется посмотреть в зеркало и признать, что ты сам по себе — пустой, никчемный кусок мяса. Именно поэтому тебе жизненно необходимо сидеть в этой вонючей дыре и люто ненавидеть всех тех, кто не боится жить и достигать целей.
— Закрой свой поганый рот! — бешено прорычал он, сжимая кулаки с такой силой, что хрустнули суставы. Его лицо покрылось нездоровыми багровыми пятнами. — Ты просто грязная, расчетливая продажная девка! Ты продалась за чужой комфорт! За красивые картинки чужой роскоши! Да ты ни одного дня в своей жизни не любила меня! Тебе только бабки и шмотки нужны были!
— Я верила в тебя, когда мы только познакомились, — сухо констатировала Татьяна, возвращаясь к дивану и равнодушно закидывая в сумку пару кроссовок. — Я искренне думала, что у тебя есть потенциал и мужской стержень. Я была уверена, что твои высокопарные разговоры о честности — это реальные жизненные принципы, а не дешевая ширма для прикрытия тотальной лени. Но ты собственноручно уничтожил всё. Ты сгноил нашу семью в этой однушке, заставляя меня каждый божий день выслушивать твое скуление и проклятия в адрес всего мира. Я ухожу не к деньгам моего брата. Я бегу от твоей внутренней зловонной гнили, которая начала отравлять меня саму. Я больше не желаю просыпаться в одной постели с существом, которое радуется чужим болезням и неудачам больше, чем собственным победам.
Она резким, сильным движением задернула металлическую молнию на сумке. Этот звук прозвучал как контрольный выстрел в душном, застоявшемся воздухе тесной комнаты. Татьяна закинула широкий ремень на плечо и решительно направилась в коридор. Андрей преградил ей путь, нелепо растопырив руки, словно пытался удержать не уходящую жену, а окончательно ускользающую иллюзию своей власти над ней.
— Никуда ты не пойдешь! — истерично, срываясь на фальцет, выкрикнул он. — Ты останешься стоять здесь! Мы еще не закончили разговор! Ты не имеешь никакого права вот так просто перечеркивать пять лет моей жизни!
— Отойди, — процедила Татьяна, глядя прямо сквозь его перекошенное лицо. В ее тоне не было ни капли гнева или сомнения — только абсолютная, железобетонная констатация неизбежного факта. — Отойди с дороги, пока ты не унизился окончательно. Хотя падать тебе уже физически некуда.
Она с силой оттолкнула его плечом. Андрей пошатнулся, не удержал равновесие на своих стоптанных носках и грузно, нелепо осел на низкий пуфик рядом с перекошенной обувницей. Он жадно хватал ртом воздух, судорожно пытаясь подобрать слова, чтобы ужалить ее побольнее, чтобы хоть как-то пробить эту непробиваемую броню холодного презрения, но в голове было абсолютно пусто. Все его заученные высокоморальные фразы рассыпались в мелкий прах при столкновении с реальностью.
Татьяна неспеша накинула легкую ветровку и обулась. Она даже не бросила прощального взгляда в мутное зеркало перед выходом. Ее рука уверенно легла на холодный металл дверной ручки.
— Ты сдохнешь там, среди своих богатеньких ублюдков! — отчаянно и жалко прохрипел Андрей ей в спину, нервно комкая в потных ладонях грязный шнурок от валявшегося на полу ботинка. — Они сожрут тебя с потрохами и выплюнут! И я не пущу тебя обратно! Слышишь меня?! Я никогда не приму тебя назад!
Татьяна медленно повернула голову в пол-оборота. На ее лице играла едва заметная, убийственно-спокойная усмешка человека, смотрящего на раздавленное насекомое.
— Завтра я пришлю наемных грузчиков за остальными вещами. Контейнеры с шашлыком можешь доесть сам. Это твой потолок, на который ты способен в этой жизни, — бросила она ледяным тоном.
Щелкнул дверной замок. Она перешагнула порог и аккуратно, до едва слышного щелчка язычка, прикрыла за собой тяжелую дверь. В квартире остался только монотонный, раздражающий гул старого холодильника и удушливый запах чужой, навсегда закончившейся жизни. Андрей сидел скрючившись на низком пуфике, продолжая бессмысленно сжимать в руках грязный шнурок. Его бегающий, затравленный взгляд медленно переместился в сторону кухни, где на поцарапанном дешевом столе стремительно остывали пластиковые лотки с объедками с чужого барского стола, которые он так яростно ненавидел и которые так страстно, до дрожи в руках, желал…
