— Ты видела, как она подала утку? Нет, ты видела? Это же искусство, Тань. А соус? Брусничный, мать его, соус! Не кетчуп из пластиковой бутылки, который ты на стол швыряешь, а настоящий, сваренный вручную соус. — Андрей ввалился в прихожую, едва не сбив плечом вешалку. От него густо несло коньяком, сигаретами и чужими, приторно-сладкими духами, которыми, казалось, пропиталась даже его кожа за этот вечер.
Татьяна молча опустилась на низкую банкетку, чувствуя, как гудят ноги. Сапоги, которые с утра казались удобными, к вечеру превратились в кандалы. Она с трудом расстегнула молнию, и лодыжки, стянутые капроном, благодарно отозвались тупой, пульсирующей болью. Ей хотелось только одного: смыть с себя этот бесконечный день, выпить стакан холодной воды и упасть лицом в подушку. Но Андрей не унимался. Его возбуждение после сытного ужина и чужого внимания искало выход, и, как обычно, этим выходом должна была стать она.
— А салфетки? Ты заметила? Тканевые, в кольцах! — продолжал он, стягивая шарф и небрежно бросая его поверх её сумки. — У людей культура быта, понимаешь? Культура! А мы живем как в хлеву.
Он щелкнул выключателем, и тусклый свет лампочки в коридоре безжалостно высветил всё то, что Татьяна так старалась не замечать последние недели: стопку рекламных газет на полу, которые некому было вынести, грязные разводы от обуви на линолеуме и слой серой пыли на зеркале. Андрей прищурился, словно инспектор, внезапно нагрянувший с проверкой в ночлежку.
— Вот, посмотри, — он провел указательным пальцем по полочке под зеркалом, где лежали ключи и мелочь. Палец оставил в пыли жирную, темную борозду. Андрей брезгливо отряхнул руку, словно коснулся чего-то заразного. — Видишь? Это что такое? Картошку сажать можно! Мы только вошли, а мне уже хочется выйти обратно. Дышать нечем.
Татьяна медленно подняла голову. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой, горячий узел. Она смотрела на мужа — на его раскрасневшееся лицо, на лоснящийся лоб, на этот сытый, самодовольный взгляд человека, который только что вкусно поел за чужой счет и теперь решил поучить жизни голодного.
— Я работала всю неделю, Андрей, — тихо сказала она. Голос был хриплым, связки сели после двенадцати часов переговоров с клиентами. — Я приползала домой в девять вечера. У меня не было сил на полировку мебели.
— Ой, да не начинай! — он отмахнулся, скривив губы в усмешке. — У всех работа. Светка тоже не на диване лежит, но у неё дома — музей. Чистота, уют, пахнет выпечкой. А у нас чем пахнет? Пылью и безнадегой. Женщина — это хранительница очага, Тань. А ты этот очаг давно потушила и пеплом засыпала.
Он подошел к зеркалу, пытаясь рассмотреть свое отражение сквозь пыль, и демонстративно поморщился, поправляя воротник куртки. Той самой куртки, за которую Татьяна отдала половину своей премии в прошлом месяце, потому что «мужчина должен выглядеть презентабельно, чтобы притягивать успех».
— Ты себя запустила, — бросил он, глядя на неё через отражение. — Вон, посмотри на свои волосы. Пакля. А у Светки укладка, маникюр свежий. На неё смотреть приятно, глаз радуется. Она женщина-праздник. А ты — женщина-будни. Серые, унылые будни. Я прихожу домой и вижу твое кислое лицо, и мне жить не хочется.
Татьяна встала. Ноги в одних колготках коснулись холодного пола, но она этого не почувствовала. Усталость, которая давила на плечи бетонной плитой, вдруг исчезла, сгорев в одно мгновение в топке вспыхнувшей ярости. Она вспомнила, как Андрей весь вечер увивался вокруг Светланы, подкладывал ей салаты, громко смеялся над её плоскими шутками и то и дело случайно касался её руки, передавая бокал. Она видела, как он смотрел на хозяйку дома — с тем восхищением, которого Татьяна не видела в его глазах уже лет пять.
— Значит, праздник? — переспросила она, делая шаг к нему. — Укладка, говоришь? Брусничный соус?
— Да, соус! — Андрей развернулся к ней, не чувствуя опасности. Он был уверен в своем праве судить и указывать. — Это мелочи, из которых складывается жизнь! Но тебе не понять, ты слишком приземленная. Тебе лишь бы деньги посчитать да поныть, как ты устала.
Это стало последней каплей. Татьяна почувствовала, как кровь ударила в виски, заглушая шум улицы за окном. Она схватила с полки квитанцию за квартплату, которую сжимала в руке все это время, пока слушала его тираду, и швырнула её на пол.
— Ты весь вечер пялился на жену своего друга и нахваливал её стряпню, а мне дома заявил, что я «криворукая неряха»! «Посмотри, как у Светки чисто, как она выглядит»! Да Светка не пашет на двух работах, как я, чтобы закрыть твои кредиты! Заткнись! Я больше не хочу слышать ни слова о твоей идеальной Светке!
Андрей опешил. Он привык, что Татьяна обычно молча глотает обиды или тихо плачет в ванной, пока он смотрит телевизор. Такой напор был для него в новинку, и, как любой слабый человек, он тут же перешел в нападение, чтобы скрыть растерянность.
— Ты на кого рот открываешь? — он шагнул к ней, нависая своей массой, пытаясь задавить авторитетом, которого у него давно не было. — Ты мне будешь кредитами тыкать? Я ищу себя! Я строю планы, я разрабатываю стратегию! А ты… ты просто завистливая баба, которая не может пережить, что у кого-то жизнь удалась, а у неё — нет. Светка мужа вдохновляет, она его муза! А ты — гиря на ногах!
— Стратегию? — Татьяна рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Твоя стратегия — это лежать на диване и ждать, пока я принесу мамонта! Светка не работает, Андрей! Ей муж деньги дает на клининг, на салоны, на эти чертовы утки! А ты мне когда последний раз давал деньги хотя бы на колготки? Когда?
Она ткнула пальцем в его грудь, туда, где под дорогой курткой билось его самовлюбленное сердце.
— Ты сравниваешь меня с ней? Серьезно? Давай тогда сравним тебя с её мужем! Игорь фирму держит, Игорь дом построил! А ты? Ты даже полку эту прибить ровно не смог, она висит на одном гвозде уже полгода! Ты только и можешь, что пальцем по пыли водить!
Андрей перехватил её руку и больно сжал запястье. Его лицо пошло красными пятнами, губы побелели.
— Не смей меня трогать, — прошипел он, брызгая слюной. — И не смей сравнивать меня с этим торгашом Игорем. Ему просто повезло. А у меня талант, у меня потенциал! Но тебе этого не понять, курица. У тебя мозгов хватает только на то, чтобы дебет с кредитом сводить.
Он с силой оттолкнул её руку. Татьяна пошатнулась и ударилась плечом о вешалку. Пальто качнулись, словно безмолвные свидетели этой уродливой сцены.
— Талант… — выдохнула она, потирая ушибленное место. — Твой единственный талант — это паразитировать. Ты сосешь из меня жизнь, Андрей. Ты жрешь мое время, мои силы, мои деньги. И еще смеешь требовать брусничный соус? Да ты доширак себе заварить ленишься, пока я на работе!
— Потому что это не мужское дело! — рявкнул он, окончательно теряя контроль. — У нормальной бабы дома всегда первое, второе и компот! А здесь — свинарник и пустой холодильник! Я прихожу домой, и мне тошно! Тошно от этих обоев, от этой вони, от твоего замученного вида!
Он пнул носком ботинка её сапоги, стоявшие у двери. Один сапог перевернулся, обнажив стертую подошву.
— Вот твой уровень! — заорал он, указывая на обувь. — Грязь и стоптанные каблуки! А Светка — это класс. Это порода. Тебе до неё, как до Луны раком ползти. И никакие две работы тебе не помогут, потому что ты внутри пустая. Ты — обслуга, Тань. Просто обслуга, которая возомнила себя добытчиком.
Татьяна развернулась и, не глядя на мужа, пошла на кухню. Ей физически необходимо было выпить воды. Горло пересохло так, будто она наглоталась песка, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она надеялась, что этот короткий путь по коридору даст ей передышку, но Андрей не собирался останавливаться. Он шел за ней по пятам, как назойливая, жужжащая муха, от которой невозможно отмахнуться.
— Куда ты пошла? Я с тобой разговариваю! — его голос, отражаясь от кафеля на кухне, стал еще противнее и звонче. — Ты думаешь, можно просто повернуться спиной к мужчине, когда он высказывает тебе претензии? Это, кстати, тоже показатель. Светка Игоря слушает с открытым ртом, ловит каждое слово!
Татьяна дрожащими руками схватила стакан с сушилки. Металлическая подставка звякнула, и этот звук, резкий и неприятный, заставил её поморщиться. Она открыла кран, и струя теплой, ржавой воды ударила в дно стакана.
— Ты даже воду нормальную не можешь заказать, — прокомментировал Андрей, прислонившись плечом к дверному косяку. Он сложил руки на груди, всем своим видом демонстрируя превосходство судьи над подсудимым. — Пьем из-под крана, как животные. А у них стоит кулер. С ионизацией.
Татьяна жадно сделала несколько глотков. Вода была невкусной, отдавала хлоркой и железом, но это хоть немного остудило пылающее внутри неё бешенство. Она с стуком поставила стакан на столешницу и обернулась к мужу. Свет дешевой люстры безжалостно подчеркивал мешки под её глазами и серый оттенок кожи. Андрей же, напротив, в своей белоснежной рубашке, пусть и расстегнутой на вороте, выглядел свежим, лощеным, чужим.
— А ты знаешь, почему у Игоря кулер? — спросила она тихо, глядя ему прямо в переносицу. — Потому что Игорь его купил. А ты последний раз покупал в этот дом только пиво себе на вечер.
— Опять ты за свое! Деньги, деньги, деньги… — Андрей закатил глаза, словно общаясь с умалишенной. — Ты такая мелочная, Тань. У тебя масштаб личности — с наперсток. Я тебе про эстетику, про атмосферу, а ты мне про ценники. Ты посмотри на себя! Вот просто подойди к зеркалу, если не боишься.
Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, и поморщил нос, демонстративно принюхиваясь.
— От тебя несет, Таня. Ты это чувствуешь? — его лицо скривилось в гримасе отвращения. — От Светки пахнет лавандой, каким-то дорогим парфюмом, чистотой. А от тебя? Потом, усталостью и дешевым дезодорантом, который уже давно не справляется. Ты пахнешь как загнанная лошадь. Как мужик в юбке.
Татьяна почувствовала, как к глазам подступают слезы, но это были не слезы жалости, а злые, едкие слезы унижения. Она инстинктивно сжала край столешницы так, что побелели костяшки пальцев.
— Я пахну работой, Андрей, — процедила она сквозь зубы. — Я пахну двенадцатью часами в душном офисе и двумя часами в метро, где такие же уставшие люди едут домой. Я пахну тем, что обеспечивает тебе этот «поиск себя».
— Твоя работа — это твой выбор быть серостью! — перебил он её, взмахнув руками. — Кто тебе мешает развиваться? Кто тебе мешает выглядеть достойно? Ты думаешь, я не вижу, как на меня смотрят другие женщины? Я еще ого-го! Я мужчина в самом расцвете, у меня идей — на миллион долларов!
— Идей? — Татьяна горько усмехнулась. — Каких идей? Твой стартап по перепродаже китайских чехлов, который прогорел через месяц? Или твои инвестиции в криптовалюту, на которые я отдала отложенные на стоматолога деньги? Ты полгода сидишь дома и «разрабатываешь концепции», пока я хожу в зимних сапогах с дырой!
— Ты не понимаешь масштаба! — взревел Андрей, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Бизнес требует времени! Бизнес требует вложений! А ты меня топишь! Ты своим нытьем, своим вечным кислым видом обрубаешь мне крылья! Как я могу творить, как я могу генерировать идеи, когда прихожу сюда, в эту нору, и вижу тебя в засаленном халате?
Он с отвращением оглядел кухню: гору немытой посуды в раковине, крошки на столе, пятно от чая на скатерти.
— Ты убиваешь во мне лидера! — продолжал он, распаляясь все больше. — Светка Игоря поддерживает. Она ему говорит: «Ты сможешь, ты лучший». А ты? «Иди работать грузчиком», «нам нечем платить за свет». Тьфу! С тобой я деградирую. Ты тянешь меня на свое дно, в свое болото стабильной нищеты.
— Да если бы не мое болото, ты бы с голоду сдох под забором! — заорала Татьяна, не выдержав. Её голос сорвался на визг. — Лидер? Ты — паразит! Обычный, жирный клещ, который присосался и еще смеет рассуждать о вкусе крови! Я состарилась с тобой на десять лет за эти два года! Посмотри на меня!
Она рванула ворот своей блузки, обнажая шею, на которой вздулись вены от крика.
— Мне тридцать пять, а я выгляжу на пятьдесят! Потому что я тащу на себе ипотеку, твои хотелки и этот проклятый быт, который тебе так не нравится! А ты лежишь на диване и ждешь вдохновения! Ты не мужчина, Андрей. Ты — капризный ребенок, который хочет игрушку, но не хочет убирать за собой игрушки!
Андрей побледнел. Слова жены били точно в цель, в самые больные точки его уязвленного самолюбия, но признать это означало проиграть. А проигрывать «обслуге» он не собирался. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.
— Заткнись, — прошипел он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты просто завистливая, ограниченная баба. Ты бесишься, потому что понимаешь: я достоин большего. Я достоин женщины, которая будет меня украшать, а не позорить. Женщины, с которой не стыдно выйти в люди. А с тобой… С тобой стыдно даже мусор выносить. Ты превратилась в хабалку. В базарную торговку.
Он брезгливо отряхнул рукав рубашки, словно слова Татьяны могли его испачкать.
— Я женился на тебе по глупости, — бросил он, глядя на неё сверху вниз. — Думал, ты перспективная. Думал, из тебя можно что-то вылепить. А внутри — пустота. Гниль и пустота. Ты даже не женщина уже. Ты — функция. Принеси, подай, оплати. И даже с этим ты справляешься хреново.
Татьяна стояла, тяжело дыша. Её грудь ходила ходуном. Каждое его слово вбивалось в неё, как гвоздь. Но вместе с болью приходило странное, страшное прозрение. Она смотрела на этого человека, с которым делила постель и жизнь, и видела не мужа, а чудовище, сотканное из эгоизма и комплексов.
— Функция, значит? — переспросила она, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Гниль и пустота?
Андрей самодовольно хмыкнул, уверенный, что окончательно раздавил её морально. Он развернулся, чтобы выйти из кухни, бросив напоследок:
— Именно. И пока ты не научишься соответствовать, не жди от меня ни тепла, ни благодарности. Иди помойся лучше, может, человеком себя почувствуешь.
Он вышел в коридор, оставив её одну среди грязной посуды и запаха хлорки. Но Татьяна не пошла в душ. Она пошла следом за ним. В её голове, звенящей от напряжения, созрело решение, которое не требовало ни адвокатов, ни долгих разговоров. Требовалось только действие. Жесткое, первобытное действие.
— А ну, не трогай! — рявкнул Андрей, заметив, что Татьяна приближается к нему с перекошенным от ярости лицом.
Он стоял у вешалки в прихожей и бережно, словно это был младенец, расправлял плечики на своей кожаной куртке. Той самой, итальянской, мягкой, как масло, за которую они до сих пор выплачивали рассрочку. Он сдувал с неё невидимые пылинки, любовно поглаживал воротник, и это зрелище — то, с какой нежностью он касался вещи, купленной на её, Татьянины, деньги, в то время как об неё саму он только что вытер ноги, — стало последним щелчком детонатора.
В глазах у Татьяны потемнело. Весь мир сузился до этого куска дорогой кожи, пахнущего чужими духами и предательством.
— Не трогать? — переспросила она шепотом, от которого у нормального человека побежали бы мурашки, но Андрей был слишком занят своим драгоценным гардеробом. — Это моя куртка, Андрей. Моя! Я её купила! Я за неё горбатилась!
Она рванулась вперед. Резко, по-звериному. Пальцы вцепились в рукав, и вешалка с треском и грохотом сорвалась с крючка.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнул Андрей, пытаясь перехватить вещь, но Татьяна оказалась быстрее и, главное, злее.
Она с силой швырнула куртку на пол. На тот самый грязный линолеум, который он так брезгливо осматривал десять минут назад. Тяжелая кожа шлепнулась в серую пыль, раскинув рукава, как подбитая птица. И прежде чем Андрей успел сделать хоть шаг, Татьяна наступила на неё своим стоптанным сапогом. Прямо на спину. Прямо на этот безупречный, лоснящийся бренд.
— Вот тебе эстетика! — заорала она, втаптывая куртку в грязь, прокручивая каблук так, чтобы наверняка оставить царапины, чтобы испортить, уничтожить этот символ его фальшивого статуса. — Вот тебе твой стиль! Нравится? Жри!
Андрей замер на секунду, парализованный ужасом. Он смотрел не на жену, а на свою мечту, которую сейчас мешали с уличной грязью. Для него это было хуже, чем если бы она ударила его самого. Это было покушение на его образ, на ту картинку успешного человека, которую он так тщательно лелеял.
— Убери копыта! — заорал он не своим голосом и со всей дури толкнул Татьяну в грудь. — Ты больная! Ты психопатка!
Удар был сильным. Татьяна не удержалась на ногах, отлетела назад и тяжело рухнула на старый, продавленный диванчик, стоявший у стены. Пружины жалобно скрипнули. Голова мотнулась, больно ударившись о деревянную спинку, но физической боли она почти не почувствовала — адреналин глушил всё. Она лежала, тяжело дыша, растрепанная, с безумными глазами, и смотрела, как её муж — её «защитник» и «опора» — падает на колени перед курткой.
Андрей, трясущимися руками, поднял вещь с пола. Он судорожно отряхивал её, дул на пятно от подошвы, бормоча проклятия. Его лицо исказилось в гримасе почти детской обиды и взрослой, лютой ненависти.
— Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? — прошипел он, поднимая на неё взгляд, полный ледяного бешенства. — Ты, колхозница! Ты своим куриным мозгом даже осознать не можешь ценность вещей! Кожа испорчена! Тут царапина! Ты мне вещь запорола, тварь!
— Вещь… — хрипло рассмеялась Татьяна, приподнимаясь на локтях. — Ты за тряпку переживаешь больше, чем за то, что жену ударил? Ты меня толкнул, Андрей. Ты сейчас меня ударил из-за куртки.
— Мало я тебя толкнул! — огрызнулся он, продолжая лихорадочно тереть рукав ладонью. — Тебя вообще изолировать надо. Я живу с сумасшедшей. Я привел тебя в этот дом, я пытался сделать из тебя человека, а ты… Ты — дикарка. Хабалка базарная. Правильно Светка говорила, что у тебя взгляд тяжелый. Ты всё вокруг себя разрушаешь.
Он встал, прижимая куртку к груди, словно щит. Теперь он смотрел на неё с нескрываемым отвращением, как смотрят на раздавленное насекомое.
— Я тебя ненавижу, — выплюнул он каждое слово отдельно, чеканя слоги. — Ненавижу твою рожу кислую, твои претензии, твою мелочность. Я каждый день жалею, что связался с тобой. Думал, ты будешь мне тылом, а ты — камень на шее. Я талантливый человек, мне нужно вдохновение, а я вынужден жить в грязи с истеричкой, которая топчет мои вещи!
Татьяна медленно села. Внутри неё вдруг стало пусто и звонко. Гнев ушел, оставив после себя выжженную пустыню. Она смотрела на этого мужчину, который стоял посреди их убогой прихожей, обнимал куртку, купленную на её премию, и поливал её грязью. И вдруг поняла, что это не просто ссора. Это финал. Не будет примирения, не будет извинений. Он действительно верит в то, что говорит. Он искренне считает себя жертвой, непризнанным гением, которого заела бытом «недостойная» жена.
— Талантливый человек… — повторила она тихо, глядя в одну точку. — Ты ничтожество, Андрей. Пустое место в дорогой обертке.
— Закрой рот! — взвизгнул он, делая шаг к ней. Он был готов ударить снова, лишь бы заткнуть этот голос правды. — Ты просто завидуешь! Ты понимаешь, что я уйду, что я найду достойную женщину, как Света, а ты сгниешь здесь со своими кредитами! Ты никто без меня! Ты просто кошелек на ножках, и даже кошелек из тебя так себе!
Он пнул диван, на котором она сидела, ногой.
— Встала и пошла вон отсюда! В ванную, на кухню — плевать! Чтобы глаза мои тебя не видели. Сиди там и думай, как будешь возмещать ущерб за куртку. Химчистка сейчас дорогая, а у тебя, я так понимаю, денег нет? Ну так заработаешь. Пойдешь полы мыть по ночам, тебе не привыкать в грязи копаться.
Андрей торжествующе усмехнулся, видя, что жена молчит. Он решил, что сломал её, что загнал под плинтус, где ей и место. Он снова любовно провел рукой по коже куртки, проверяя повреждения, полностью уверенный в своей правоте и безнаказанности. Но он ошибся. Татьяна не была сломлена. Она просто достигла дна и оттолкнулась.
— Ты хочешь денег на химчистку? — переспросила она, и голос её прозвучал как хруст сухого льда. В нём не было вопроса, только констатация какого-то чудовищного, абсурдного факта. — Ты стоишь передо мной, здоровый лоб, который только что поднял на меня руку, и требуешь деньги за пятно на рукаве?
— Я тебя не бил! — тут же взвился Андрей, отступая к двери, но продолжая прижимать к себе пострадавшую вещь. — Я тебя оттолкнул! Это самозащита! Ты же невменяемая, кидаешься на людей, портишь имущество! И да, я требую компенсации. Это справедливость, Таня. Ты испортила — ты платишь. У меня сейчас временные трудности с наличностью, ты знаешь, все средства в обороте…
Татьяна вдруг улыбнулась. Это была страшная улыбка — одними губами, в то время как глаза оставались мертвыми. Она молча прошла мимо него к входной двери. Андрей напрягся, ожидая нового нападения, но она лишь с лязгом повернула замок, открывая дверь настежь. В квартиру ворвался сквозняк из подъезда, пахнущий сыростью и чужим табачным дымом, но для Татьяны этот запах показался слаще самого дорогого парфюма.
— В обороте, говоришь? — она кивнула на темный зев лестничной клетки. — Вот и иди. Обороняйся там.
Андрей замер, глядя то на открытую дверь, то на жену. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от недоумения до презрительной насмешки. Он всё ещё не верил. Он был уверен, что это очередной виток её «женской истерики», спектакль, призванный выбить из него извинения или жалость.
— Ты совсем с катушек слетела? — он криво ухмыльнулся, поправляя воротник. — Куда я пойду на ночь глядя? Прекращай этот цирк, Тань. Закрой дверь, дует. Мне здоровье беречь надо, у меня переговоры завтра.
— У тебя нет переговоров, Андрей. У тебя есть только диван и фантазии, — Татьяна шагнула к вешалке, схватила его сумку с документами, которая валялась на тумбочке, и швырнула её за порог. Сумка глухо ударилась о бетонный пол площадки. — И дивана у тебя теперь тоже нет.
— Ты что творишь?! — взвизгнул он, и в его голосе впервые прорезался настоящий испуг. Он понял, что она не шутит. — Это моя квартира! Я здесь прописан! Ты не имеешь права!
— Это ипотечная квартира, за которую плачу я. И прописан ты у мамы в области, — отрезала она. Каждое слово давалось ей легко, словно она сбрасывала с плеч мешки с цементом. — Вон. Сейчас же. Или я вызову полицию и скажу, что ты меня избил. Синяк на спине будет отличным доказательством. А учитывая, как ты любишь орать, соседи подтвердят, что здесь была бойня.
Андрей побагровел. Он сжал кулаки, и на секунду Татьяне показалось, что он ударит снова. Но трусость, его верная спутница, оказалась сильнее гнева. Он увидел в её глазах ту самую пустоту, в которой больше не было ни любви, ни страха, ни желания угождать. Там была стена.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая с полки свои ключи от машины — старой развалюхи, которая тоже не ездила уже полгода. — Ты приползешь ко мне, Таня. Ты будешь умолять меня вернуться, когда поймешь, что осталась одна в этом дерьме. Кому ты нужна? Старая, уставшая, злая тетка. Я найду себе королеву, а ты сгниешь здесь!
— С курткой аккуратнее, — бросила она равнодушно. — А то королева не оценит пятна.
Андрей, грязно выругавшись, выскочил в подъезд, едва не споткнувшись о собственную сумку. Он обернулся на пороге, собираясь выдать напоследок какую-нибудь уничтожающую фразу, что-то про её ничтожность и его величие, но Татьяна не дала ему этого шанса.
Она с силой захлопнула дверь перед его носом.
Грохот металла о металл прозвучал как выстрел. Щелчок замка поставил точку. Татьяна прижалась лбом к холодной железной поверхности двери и замерла. С той стороны слышалась возня, какой-то бубнеж, потом шаги, удаляющиеся вниз по лестнице, и, наконец, хлопнула тяжелая подъездная дверь.
Тишина.
Она ожидала, что сейчас накроет. Что польются слезы, начнется паника, страх одиночества, сожаление — всё то, чем пугают женщин в глянцевых журналах. Но вместо этого пришло другое чувство. Странное, забытое, невероятное чувство.
Она сделала вдох. Глубокий, до самых ребер. Воздух в коридоре всё ещё пах его одеколоном и пылью, но теперь в нём появилась свежесть. Татьяна отлипла от двери и медленно сползла по ней вниз, сев прямо на пол, на тот самый линолеум, который Андрей называл грязным.
Она вытянула ноги. Гудящие ступни ныли, но теперь это была просто физическая усталость, а не кандалы рабства. Она сидела одна в полумраке прихожей, и ей не нужно было бежать на кухню готовить ужин. Не нужно было слушать лекции о том, как правильно жить. Не нужно было чувствовать себя виноватой за то, что она просто живой человек, а не картинка из соцсети.
Татьяна посмотрела на зеркало. Сквозь слой пыли на неё глядела женщина с растрепанными волосами, в мятой блузке, с темными кругами под глазами. Но в этом отражении больше не было жертвы. Там была хозяйка. Хозяйка своей квартиры, своей зарплаты и, главное, своей жизни.
Она усмехнулась и, опираясь рукой о стену, поднялась. Прошла на кухню, перешагивая через разбросанную обувь. Включила свет. Гора посуды в раковине всё так же ждала её, пятно на скатерти никуда не делось. Но теперь эти вещи не кричали о её неполноценности. Это были просто вещи. Просто быт.
Татьяна подошла к холодильнику, открыла дверцу. Пусто, как и сказал Андрей. Только банка просроченного майонеза и половина лимона. Но на нижней полке, в глубине, сиротливо стояла бутылка дешевого вина, которую ей подарили на работе ещё на Новый год.
Она достала бутылку, нашла штопор. Пробка поддалась с тихим, уютным чпоком. Татьяна не стала искать бокал — взяла тот самый стакан, из которого пила воду, выплеснула остатки в раковину и налила вино почти до краев.
Она сделала глоток. Вино было кислым, терпким, но показалось ей вкуснее любого брусничного соуса в мире.
— Брусничный соус… — прошептала она в тишину кухни и вдруг рассмеялась.
Смех был легким, звенящим. Она смеялась над Андреем, над его «эстетикой», над Светкой с её уткой, над собой — прошлой, глупой, терпеливой. За окном шумел ночной город, где-то там Андрей, наверное, уже звонил друзьям, жалуясь на жену-стерву, но это больше не имело никакого значения.
Татьяна достала телефон, нашла контакт «Муж» и нажала «Заблокировать». Потом подумала секунду, переименовала контакт в «Бывший» и удалила его вовсе.
Она допила вино, поставила стакан в раковину и включила воду. Шум воды заглушил все звуки. Она взяла губку, капнула моющее средство и начала мыть тарелку. Медленно, тщательно, смывая жир и грязь. Одна тарелка, вторая, третья. С каждым чистым предметом ей казалось, что она отмывает не посуду, а собственную душу от липкой паутины последних лет.
Завтра будет суббота. Она выспится. Она вызовет клининг, на который у неё теперь точно хватит денег, ведь не нужно спонсировать чужие бизнес-идеи. А потом она пойдет и купит себе ту самую утку. И съест её прямо руками, без всякого соуса, просто потому что может.
Жизнь, настоящая, вкусная и свободная, только начиналась…
