Вожак заскулил, а потом послушно уселся на снег и стал ждать команды хозяина. Тот застыл в раздумье. Править он не может: тормозить, держать равновесие на поворотах, выравнивать нарты – для этого нужны обе руки…
Роптын поднялся с постели с первыми лучами солнца. Красно-жёлтый круг только-только начинал подниматься из-за горизонта, и морозные узоры на окне затлели прозрачным золотом.
— Пора? — тихо спросила проснувшаяся Энэрин. — Пойду завтрак приготовлю.
— Не надо, спи, — отмахнулся Роптын, но жена уже встала и, сунув ноги в меховые тапочки и накинув шерстяную безрукавку, пошла на кухню.
Супруг посмотрел ей вслед, оделся и вышел на двор кормить собак.
Градусник на заборе показывал минус двадцать семь – холодновато для апреля. Но делать нечего, придётся ехать…
Услышав, как стукнула входная дверь, собаки зашевелились, высыпали из укрытия и, виляя хвостами, окружили хозяина. Ближе всех подошёл Иртык – крупный и опытный бело-рыжий вожак почтенного восьмилетнего возраста.
— Ешьте хорошо, сегодня в стойбище прокатимся, — сообщил Роптын, накладывая в миски обильно сдобренную моржовым жиром гречневую кашу с кусками сырой жилистой оленины.
Когда вернулся в дом, Энэрин уже грела воду на мирно шипящей газовой горелке. Синее пламя кольцом охватывало дно советской алюминиевой кружки, скупо освещая стол в маленькой кухне.
Роптын сел на трёхногий табурет и вдохнул мясной аромат разогретого дымящегося супа.
— Мама? — появился в дверях кухни младшенький и полез на колени к матери.
Энэрин усадила сына и дала ему кусок чёрного хлеба. Маленькие пальчики цепко обхватили ломоть и тотчас потянули в рот.
Отец потрепал своего любимчика по темноволосой голове и протянул конфету. Роптын всегда брал с собой в дорогу карамельки: трубку зимой в пути не пососать, и сладкие леденцы помогали безболезненно дождаться окончания путешествия.
— К обеду уж на месте буду, сухари мальцам оставь, — отказался каюр, беря только зачехлённый термос.
Но Энэрин всё так же молча протягивала тряпичный мешочек, пахнущий хлебом и ванилью.
Супруг вздохнул. Жена никогда слова поперёк не говорила, но стоило уйти, не позавтракав, или выбежать на двор за полешками, не одевшись как следует, и дома встречал укоризненный взгляд тёплых карих глаз, похожих на оленьи.
Всякая охота делать по-своему тотчас пропадала. Ну что ему, сложно сунуть за пазуху сухари, чтобы Энэрин не волновалась?..
Роптын покорно взял мешочек, чмокнул супругу в щёку, поднял на руки сына, прощаясь, и вернул матери. Потом потеплее оделся, сунул ноги в меховые унты, надел толстые рукавицы, закинул на плечо собранный с вечера рюкзак.
— Если дорога пустит, завтра вернусь, — попрощался каюр и вышел из дома.
Когда Роптын выкатил нарту, собаки привычно выстроились устоявшимся порядком – знай только запрягай. Они стояли спокойно, молча помахивая лохматыми хвостами, пока хозяин подтягивал шлейки, попутно проверяя каждую: не перетёрта ли.
В упряжке Роптына ходило восемь чукотских ездовых собак. Совершенно разные – по характеру, окрасу, возрасту – они работали как единый организм.
Иртык с широкой грудью и янтарными глазами и его чёрная подруга Эну вели, зная дорогу по зимнику не хуже самого каюра. Коренниками стояла пара крупных серых кабелей, напоминающих волков – самые сильные и выносливые псы в упряжке.
Роптын уложил на нарту большой тряпичный рюкзак, привязал, накрыл брезентом и стянул ещё раз. После этого он встал на полозья.
Иртык обернулся, посмотрел на хозяина умными глазами, как бы спрашивая разрешения трогаться.
— Хак! — крикнул каюр.
Вожак плавно двинулся вперёд. Нарты скрипнули, качнулись и полетели по белоснежной пустыне, быстро оставив посёлок далеко позади.
Идти предстояло шестьдесят километров, до дальнего зимовья.
Три дня назад позвонили по спутниковому телефону с пастбища оленеводы: сломался генератор. Неисправность обнаружили, и вот теперь Роптын вёз новый бензонасос, прибывший накануне из райцентра.
В ожидании запчасти оленеводы пока оставались без света и, как следствие, без связи с внешним миром.
К десяти утра прошли двадцать километров. Собаки бежали ровно. Не мчались, а тянули размеренно в одном темпе, который могли держать часами.
Иртык шёл впереди, опустив голову: бежал ровно, словно следуя за невидимой путеводной нитью. Роптын стоял на полозьях, почти не вмешиваясь в работу упряжки и лишь на спусках притормаживая пятками.
Солнце поднялось невысоко, но светило ярко, снег слепил. Роптын инстинктивно щурился, хотя плотно прилегающие очки надёжно защищали глаза и от ветра, и от снега, и от злого белого блеска.
Каюр знал этот маршрут как свои пять пальцев: здесь – спуск в долину, тут – поворот у покрытого льдом валуна, впереди – затяжной подъём, может попадаться наледь, надо катить аккуратно.
Иртык знал дорогу если и не лучше хозяина, то уж, во всяком случае, ничуть не хуже. Вот только ориентиры у него были другие: не то запахи, не то что-то ещё более глубокое и необъяснимое.
На сорок первом километре зимник шёл вверх. Тропа поднималась по склону сопки полого, но явственно.
Каюр вспомнил, что в этом месте попадаются невидимые под снегом камни, порой выступающие из земли на полтора-два метра. Стоило бы сбавить скорость и идти внимательнее…
Не успел.
Правый полоз налетел на что-то, последовал резкий удар – глухой, сильный. Нарту дёрнуло вбок. Роптын успел крикнуть собакам:
— Та-а!
Упряжка мгновенно встала. А каюр не удержался и полетел в снег, услышав, как неприятно хрустнула инстинктивно выброшенная вперёд рука, с размаху впечатавшись в острый край твёрдой ледяной глыбы.
Через секунду пришла боль – острая, нестерпимая, от которой слёзы сами собой навернулись на глаза.
Роптын лежал на снегу, смотрел в ясное небо и часто дышал. Со страхом попробовал пошевелить пальцами – и чуть не закричал. Правая кисть отказывалась работать.
Перевалившись на бок, каюр неуклюже поднялся на ноги и подошёл к собакам. Левой рукой взялся за борт нарты, правую прижал к телу. Запястье пульсировало и горело.
— Тише, Иртык, — сказал он. — Обожди, не торопись.
Вожак заскулил, а потом послушно уселся на снег и стал ждать команды хозяина. Вся свора последовала его примеру.
Роптын застыл в раздумье. Править он не может: тормозить, держать равновесие на поворотах, выравнивать нарты – для этого нужны обе руки.
До стойбища – ближе, однако там только оленеводческая бригада. В посёлке есть фельдшер, но повернуть обратно означает идти четыре часа без тормозов, без управления…
Наконец каюр решился. Двадцать километров они преодолеют в два раза быстрее, а значит, шансы добраться невредимым увеличиваются вдвое.
Роптын сдвинул привязанный рюкзак назад, снял с него брезент и вытащил снизу застилавшую нарту оленью шкуру. Потом неловко сел и навалился на рюкзак, словно на спинку. Ногами прочно упёрся в переднюю дугу, а левой рукой вцепился в копыл – авось не вылетит.
Расстегнув толстый пуховик до груди, каюр сунул повреждённую правую кисть за пазуху, стараясь не тревожить и не шевелить ею лишний раз. Чтобы не замёрзнуть, до шеи накрылся оленьей шкурой, а сверху – снятым с рюкзака брезентом.
Собаки терпеливо ждали, когда хозяин устроится и даст команду трогаться.
— Хак, — наконец неуверенно сказал он.
Иртык обернулся, удивлённо гавкнул.
— Хак! — заметно громче повторил Роптын.
Упряжка двинулась вперёд – сначала медленно, но постепенно наращивая темп до привычного.
Каюр полулежал на нарте, и над ним простиралось небо. Бледное, высокое и такое же бескрайнее, как укрытая снегом тундра.
Нарту чуть покачивало, полозья скрипели. Иртык безошибочно вёл стаю к дальнему пастбищу.
Сначала Роптын на каждом повороте замирал и крепче сжимал хватку левой руки: он чувствовал, как нарта кренится, и напрягался. Потом понял: Иртык справляется.
Вожак замедлялся на спусках, так что собаки переходили на рысь. Поворачивал плавной дугой, не давая нарте завалиться на бок. На развилках безошибочно выбирал верное направление.
Каюр следил за дорогой и думал о том, как Иртык запомнил путь. Не глазами – носом. Тропа пахла собаками, которые проходили здесь до него, оленями, дымом со стойбищ.
Ближе к вечеру, когда солнечный диск готовился упасть за линию горизонта, упряжка сбавила скорость. Собаки перешли на шаг, потом остановились. Вожак коротко и звонко залаял – так, как делал всегда, когда приезжал в стойбище: я тут, я пришёл.
Из яранги почти сразу появился невысокий, кряжистый, с обветренным лицом и тёмными усами оленевод Саша. Он увидел нарту и на миг застыл, уставившись на каюра.
— Роптын? — подошёл ближе. — Ты чего лежишь?
«Отдыхаю», — хотелось съязвить, но боль в руке торопила, не давая праздно чесать языком.
— Рука, — сказал каюр. — Нарта перевернулась. Неудачно упал.
Оленевод стащил брезент, помог Роптыну войти в ярангу. Здесь его раздели и осмотрели запястье – отекло, на месте удара – синяк.
— И как только дошёл, — качал головой старший из трёх оленеводов, туго прибинтовывая пострадавшее предплечье к доске, чтобы позже подвесить всю конструкцию на косынке за шею.
— Иртык упряжку довёл, — каюр стиснул зубы, чтобы не закричать, хотя и успел выпить обезболивающее.
Бензонасос доехал в целости и сохранности. К вечеру генератор починили, телефон и рацию поставили заряжаться.
За ужином Роптын медленно хлебал суп левой рукой. Собакам кинули варёную рыбу.
Иртык просунул косматую морду под полог из оленьей шкуры, закрывавший вход, и ползком подобрался к очагу. Хозяин отставил тарелку и почесал пса за ухом.
— Хороший пёс, — сказал старый оленевод, задумчиво глядя на Иртыка.
— Хороший, — согласился каюр.
Утром Саша запряг упряжку, помог Роптыну устроиться в нарте, укрыл шкурой и повёз в обратный путь – в посёлок.
Иртык вёл ровно, без рывков, будто знал, что хозяин болен и трясти нельзя.
Каюр закрыл глаза и слушал скрип полозьев. Рука болела, но терпимо.
«Уж скоро будем дома. Что-то скажет Энэрин?..»
— Живой. Добрался, и хорошо. Как уехал, у меня уж вторые сутки сердце не на месте, — встретила жена и, оставив на старшую дочь гостя и младших детей, поспешила с мужем в дом старенького фельдшера.
Домой Роптын вернулся в гипсе. Месяц никакой упряжки, придётся десятилетнему Петьке с собаками ходить. Знать, пришло время постигать отцовское ремесло.
Вечером Энэрин вынесла на двор заднюю ногу оленя – мясистую, тяжёлую, с махрами сухожилий. Положила перед Иртыком.
Дремавший пёс поднял голову, понюхал, встал. Он осторожно вцепился зубами в плоть и потянул к себе. Потом лёг на снег и начал есть. Рядом с ним пристроилась чёрная подруга.
Остальные собаки разместились невдалеке и ждали своей очереди – после вожака.
Роптын встал в дверях и смотрел на свою упряжку.
— Заслужили, — проходя мимо, произнесла Энэрин.
*****
Муж поймал её здоровой рукой и притянул к себе. Ладная у него жена, повезло. И свора что надо, с такой не пропадёшь.
А рука заживёт, дай только время. И снова покатит каюр по заснеженной тундре, и ветер будет весело подгонять упряжку, и Энэрин встретит дома горячим ужином и целомудренным супружеским поцелуем.
