Лёша не собирался останавливаться. Он вообще не любил собак, и для всего, что случилось дальше, это важно.
Пять сорок утра, федеральная трасса. Туман лежал над асфальтом так низко, что фары резали его, будто масло ножом, а дальний свет только мешал, превращая дорогу в молочную стену. Лёша выключил дальний и ехал на ближнем, щурясь. Кофе из автомата на последней заправке оказался так себе. Привкус во рту стоял кислый, жестяной.
Руль под пальцами был холодным, и Лёша сжимал его двумя руками, хотя дорога была пустой.
Пассажирское сиденье пустовало.
Оно пустовало третий месяц. С тех пор, как Рита забрала последнюю сумку, постояла в коридоре, будто ждала чего-то.
Силуэт на обочине он заметил поздно. Что-то рыжее мелькнуло в тумане справа, на самой границе гравия и мокрой травы. Лёша не успел подумать. Нога нажала на тормоз раньше, чем голова разобралась, что к чему.
Машина чуть дёрнулась. Встала.
Он сидел, сжимая руль, и смотрел в зеркало заднего вида. Рыжее пятно не двигалось. Потом сдвинулось, медленно, на трёх лапах, и стало собакой: среднего размера, с мокрой слипшейся шерстью. Правую переднюю лапу она поджимала к груди.
Собака стояла и смотрела на красные стоп-сигналы так, будто точно знала, что он сейчас уедет.
Лёша потянулся к рычагу передач. Пальцы легли на набалдашник. И не сдвинули.
Секунда. Две.
– Ладно, – сказал он вслух, хотя рядом не было никого, кто мог бы услышать. Открыл дверь. Под ботинком хрустнул гравий, холодный воздух ударил в лицо.
Собака не убежала.
Она стояла на трёх лапах, четвёртую прижимая к себе, и рёбра у неё просвечивали сквозь шерсть так отчётливо, что Лёша непроизвольно отвёл взгляд. Потом заставил себя посмотреть снова. Присел на корточки метрах в двух, не ближе. Он не знал, что делать с собаками. Если честно, с большинством живых существ он тоже не очень знал, что делать.
Рита была права.
Собака сделала шаг. Гравий скрипнул под лапой. Потом ещё один. И ткнулась мордой ему в колено.
Морда была тёплой и влажной. От неё пахло псиной, сырой землёй и голодом, если у голода вообще бывает запах. Лёша почувствовал, как дрогнули пальцы. Он не отодвинулся.
Вот это было странно. Он всегда сторонился собак.
К машине он шёл медленно, и собака ковыляла следом, не отставая ни на шаг, будто привязанная невидимым поводком. Лёша открыл пассажирскую дверь и постоял секунду.
На это сиденье Рита клала сумку с продуктами по субботам. До Риты мать ставила банки с вареньем, завёрнутые в газету.
Собака запрыгнула сама. Неловко, подогнув больную лапу, царапнув когтями обивку. Устроилась, свернулась калачиком. И посмотрела на него снизу вверх одним глазом, не поднимая головы.
– Ну и что мне с тобой делать?
Она моргнула. Не ответила, само собой.
Лёша сел за руль, захлопнул дверь и тронулся. В салоне запах изменился сразу: мокрая шерсть, тёплое дыхание, что-то земляное и живое вытеснило кислый привкус автоматного кофе. Он опустил окно на два пальца, впустив холодный воздух. Потом поднял обратно, потому что собака сжалась от сквозняка и по её шерсти прошла дрожь.
Он покосился на неё. Глаза у неё были уже закрыты.
Лёша переключил передачу, посмотрел на спидометр и обнаружил, что едет восемьдесят. Обычно он шёл сто двадцать. Стрелка стояла непривычно низко, и он не стал разгоняться.
Потому что она спала.
И потому что можно ехать тише, когда кто-то рядом дышит ровно и доверяет тебе настолько, чтобы закрыть глаза.
Заправка вынырнула из тумана через сорок минут. Белый свет навеса ударил по глазам, и Лёша проморгался. Заглушил мотор. Посидел, слушая, как щёлкает остывающий двигатель и как за стеклом гудит компрессор.
Собака подняла голову. Уши дёрнулись вперёд.
– Сиди, – сказал Лёша и сам удивился, как мягко это прозвучало.
Внутри магазина пахло сосисками в тесте и чем-то химически-ванильным от освежителя. Гудел холодильник, мигала лампа над кассой. Лёша взял бутылку воды. Постоял перед витриной с нарезкой. Он не планировал покупать колбасу для бродячей собаки, подобранной на трассе без всякого плана. Но рука уже положила пачку на прилавок.
Кассирша, женщина с пластырем на указательном пальце, подняла бровь.
– Это не мне, – буркнул он. И сам не понял, зачем оправдывается перед незнакомым человеком в шесть утра.
У машины он открутил крышку, налил воды в пластиковый стаканчик из бардачка и поставил на асфальт. Собака выбралась из салона осторожно, ступая на три лапы, и пила жадно, расплёскивая. Вода текла мимо, собиралась лужицей у колеса. Лёша стоял рядом и смотрел, как убывает уровень в стаканчике.
Потом развернул нарезку. Колбаса была дешёвой и пахла чесноком так сильно, что у самого заурчало в животе. Собака съела четыре куска, не разжёвывая. Пятый взяла аккуратнее, подержала в зубах, словно проверяя, не отнимут ли. Проглотила и лизнула ему пальцы.
Пальцы были мокрые. Пахли чесноком и псиной. Лёша вытер их о джинсы, выпрямился и обнаружил, что улыбается.
Он не помнил, когда улыбался в последний раз. По-настоящему. Не для зеркала в ванной перед работой и не для коллег на утренней планёрке.
До города оставалось около двухсот километров. Собака снова спала на пассажирском сиденье, привалившись боком к спинке, и больную лапу держала на весу даже во сне. Лёша поглядывал на неё каждые несколько минут.
За окном туман рассеялся. Выглянуло солнце, низкое и жёлтое, тени деревьев потянулись через дорогу длинными полосами. Собака иногда дёргала лапами во сне, и Лёша невольно замедлялся, думая, что она вот-вот проснётся.
Он думал о том, что в квартире нет ни миски, ни корма, ни подстилки. Что в договоре аренды собаки не прописаны. Что начальник ждёт его на объекте к девяти, а он даже не позвонил. Мысли шли одна за другой, деловитые и привычные. И каждая заканчивалась одинаково: «ладно, разберёмся».
Он никогда раньше не говорил себе «разберёмся».
Зелёный крест ветклиники он увидел на въезде в город. Вывеска светилась тускло в утреннем свете, но работала. «Круглосуточно».
Лёша включил поворотник.
Машина свернула на парковку. Колёса скрипнули по мокрому асфальту.
Лёша заглушил мотор. Собака открыла глаза и посмотрела на него, не поднимая головы. Он протянул руку и положил ладонь ей на загривок. Шерсть подсохла, стала жёстче, но под ней было тепло. Собака чуть прижалась к его пальцам.
– Пойдём, – сказал он тихо.
Поднял её на руки. Она была легче, чем он думал. Рёбра под ладонью как стиральная доска. Она прижалась мордой к его шее, и он почувствовал горячее дыхание на коже.
Лёша толкнул дверь клиники плечом.
В коридоре пахло антисептиком и сухим кормом. Пластиковый стул скрипел при каждом движении. На телефоне было три пропущенных от начальника. Лёша перевернул телефон экраном вниз.
Через полчаса вышла врач. Молодая, в зелёном халате, с пятном йода на рукаве.
– Лапа не сломана. Вывих старый, недели две. Истощение среднее. Блохи. Чипа нет, ошейника нет.
Она помолчала секунду. И добавила ровно, без нажима:
– Выбросили, похоже.
Лёша кивнул. Он знал. С того момента, как собака ткнулась мордой в его колено на пустой трассе, он знал, что её не потеряли. От неё избавились. Кому-то стало неудобно.
Врач постучала ручкой по планшету.
– Оставите у нас или заберёте?
Лёша посмотрел на дверь кабинета, за которой ждала рыжая собака, положившая ему морду на колено в пять сорок утра без единой причины доверять человеку.
– Заберу.
Сказал быстро. Пока не передумал.
На парковке он усадил её обратно на пассажирское сиденье. Лапа забинтована, на шее пластиковый воротник, вид нелепый и трогательный одновременно. Собака лизнула ему запястье, задев краем воротника рукав куртки.
Лёша завёл мотор и посмотрел направо.
Пассажирское сиденье больше не пустовало.
Он выехал на дорогу и поймал себя на том, что едет семьдесят по городу, хотя можно было быстрее. Не торопился. Не потому, что некуда. А потому что рядом кто-то доверял ему достаточно, чтобы снова закрыть глаза.
Телефон на панели зазвонил. Начальник.
Лёша не ответил. Положил правую руку на загривок собаки и почувствовал, как она вздохнула во сне. Сейчас им нужно было добраться до дома.
