— Ну что ты наделал? — спросила она тихо, глядя в стол.
Не в его лицо. Именно в стол. В старую клеёнку с выцветшим рисунком из ягод, которую давно надо было выбросить, но всё руки не доходили.
— Лен, ну пойми ты. — Игорь поставил кружку с чаем на край стола, сел напротив и потёр лоб ладонью. — Мама позвонила, у неё опять давление. Врач сказал, нужно срочно в санаторий. Сердце, давление, суставы, всё сразу навалилось.
— Всё сразу навалилось, — повторила Лена так же тихо, будто пробуя слова на вкус.
— Да. Там курс лечения, три недели, врачи хорошие, минеральные ванны. Ей сейчас необходимо.
— А нам не необходимо?
— Лен…
— Подожди. — Она наконец подняла глаза. — Мы с тобой два года копили. Два года, Игорь. Я не покупала себе нормального пальто. Ты отказался от нового телефона. Мы в кафе не ходили, потому что «деньги откладываем». Помнишь, как ты сказал? «Отдохнём по-человечески. Настоящее море, тёплое, горячий песок, рыбный ресторан у воды». Помнишь?
— Помню, — сказал он. — Но мама…
— Сколько?
Он молчал секунду дольше, чем надо.
— Сколько ты ей отдал? — повторила Лена.
— Восемьдесят семь тысяч.
Она закрыла глаза. В комнате было тихо. Только холодильник гудел на кухне своим привычным, немного занудным звуком.
У них было сто четыре тысячи.
— Это почти всё, — сказала она.
— Там остаток есть.
— Семнадцать тысяч. На двоих. На море. Игорь.
— Лена, ну что мне было делать? Она плакала в трубку. Говорила, сердце прихватывает. Я не мог…
— Ты мог позвонить мне и спросить.
— Ты бы сказала «нет».
— Конечно, я бы сказала «нет». — Она поднялась, взяла его кружку, долила кипятка. Поставила обратно. — Потому что это наши с тобой деньги. Не только твои.
— Она же мать.
Лена посмотрела на него долго, и в этом взгляде было столько всего, что Игорь опустил голову.
— Ты правильно сделал, — сказала она наконец.
Он поднял голову, не ожидая этого.
— Правильно?
— Да. Помог маме. Молодец. — Она взяла своё полотенце с вешалки у двери. — Я пойду душ приму. Спокойной ночи.
И вышла. Не хлопнула дверью. Просто вышла.
Игорь ещё долго сидел над остывающим чаем и думал, что спокойный голос жены почему-то пугал его больше, чем крик.
Лене Соколовой было сорок восемь лет. Она работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, знала цену каждому рублю и умела ждать. Умела планировать. Умела не тратить лишнего, откладывать в специальный конверт, который она держала в ящике под зимними свитерами.
Конверта больше не было. Вернее, он был, только стал неприличного вида тощим.
Они жили в двухкомнатной квартире на третьем этаже панельного дома в Ярославле, в том районе, где по утрам гремят трамваи и пахнет булочной из магазина на углу. Квартиру они с Игорем купили пятнадцать лет назад в ипотеку, выплатили, обустроили. Не роскошно, но всё своё, родное: книжный шкаф до потолка, герань на подоконнике, фотографии на стене.
Игорю было пятьдесят один. Он работал в городской службе технического надзора, спокойная, не очень денежная должность, зато стабильная. Человек он был незлой, даже, пожалуй, добрый. Но с матерью у него была особая история.
Нина Павловна, мать Игоря, жила одна в той же части города, в десяти минутах ходьбы. Ей было семьдесят четыре года, она была крепкой, подвижной женщиной с острым умом и ещё более острым языком. Болезни у неё, конечно, были, как у всякого человека в её возрасте, давление скакало, колени побаливали. Но то, как Нина Павловна умела эти болезни преподносить окружающим, было особым искусством.
Звонок мог поступить в любое время. Раньше всего с утра, часов в семь: «Игорёша, мне плохо, я ночь не спала». Потом — среди рабочего дня: «Сынок, сердце колет, не знаю, доживу ли до вечера». Потом, почти перед сном: «Ты ко мне не заехал, а я тут одна, и если что случится…» Что именно «случится», она никогда не уточняла. Оставляла многоточие висеть в воздухе.
Игорь на эти звонки реагировал предсказуемо: бросал всё и ехал. Возил продукты, вызывал врача, сидел рядом, пока она не успокаивалась. Лена наблюдала за этим много лет и держала рот закрытым, потому что понимала: это его мать и его выбор. До поры до времени держала.
Утром после того разговора она встала раньше обычного. Заварила кофе, не самый дешёвый, который давно купила по случаю. Выпила его стоя у окна, глядя, как двор наполняется людьми: мамы с колясками, собачники, торопливые люди с рюкзаками. Жизнь шла своим чередом.
Потом она достала листок бумаги и написала два столбца. В первом: что они потеряли. Во втором: что можно сделать.
Первый столбец был длиннее.
Игорь вышел из спальни в восемь, осторожный, виноватый, с мятым лицом.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, — ответила она. — Садись, я яичницу сделала.
Он сел. Посмотрел на неё.
— Лен, ты как?
— Нормально. — Она поставила перед ним тарелку. — Ешь, остынет.
— Я понимаю, что ты сердишься.
— Я не сержусь.
— Ты молчишь так, что хуже, чем если бы сердилась.
Она улыбнулась. Немного, краешком рта.
— Ешь, говорю.
Он ел, поглядывая на неё. Она пила кофе и смотрела в листочек. Он не видел, что там написано.
— Мама вообще-то звала нас в гости на следующей неделе, — сказал он осторожно, между вилкой с яичницей и кусочком хлеба. — Поблагодарить хочет.
— Съезди один.
— Лена…
— Игорь, я сказала «нормально», я так и есть. Но в гости к твоей маме прямо сейчас я не поеду. Мне нужно время.
Он кивнул. Это было разумно, и он это понимал.
Лена убрала листочек в карман. Там было написано одно слово, жирно обведённое: «Как?»
Потому что она ещё не знала, как именно. Но уже чувствовала внутри что-то похожее на любопытство вместо обиды. Это было хорошим знаком.
Нина Павловна уехала в санаторий «Зелёные берега» в среду следующей недели. Санаторий находился в ста двадцати километрах от города, в сосновом лесу, на берегу небольшой реки. Место красивое, спокойное. Путёвка была рассчитана на двадцать один день. Самое дорогое из того, что там предлагали: отдельный номер, расширенное питание, все процедуры по показаниям.
Лена узнала всё это от Игоря, который рассказывал с видом человека, совершившего нечто очень правильное и ожидающего, что это наконец оценят.
— Ей там хорошо будет, — говорил он, сидя на диване и листая какой-то журнал, который он вовсе не читал. — Врачи квалифицированные, воздух сосновый, речка рядом. Она давно мечтала о таком отдыхе.
— Замечательно, — сказала Лена.
Она стояла у зеркала в прихожей и надевала серёжки. Собиралась к маме. Своей маме.
Мама Лены, Галина Степановна, жила на другом конце города. Ей было семьдесят два года, и она представляла собой полную противоположность Нине Павловне. Галина Степановна была невысокой, круглолицей, очень живой женщиной, которая в свои семьдесят два записалась на скандинавскую ходьбу, держала дома канарейку по имени Кузьма и читала детективы так быстро, что библиотекарши не успевали подбирать ей новые книги.
Болезни у Галины Степановны тоже были, конечно. Поясница беспокоила, давление иногда шалило, колено правое поскрипывало при погоде. Но она об этом никому не рассказывала, а если и говорила, то мимоходом: «Колено снова ноет, ладно, пройдёт».
Свекровь Галина Степановна не любила. Это было старое, устоявшееся, взаимное чувство, тщательно скрываемое при каждой встрече, когда обе женщины улыбались друг другу с таким напряжением, что у стороннего наблюдателя могло заложить уши.
Причиной нелюбви была не какая-то конкретная история, а просто несовместимость. Нина Павловна считала, что сын женился не на той. Галина Степановна считала, что дочь вышла за размазню. Обе были в чём-то правы, но никогда не говорили об этом вслух, каждая по своим причинам.
— Мамуль, мне нужно с тобой поговорить, — сказала Лена, снимая пальто в прихожей и вдыхая привычный запах маминого дома: пирожки, корица, что-то немного лимонное.
— Говори, я слушаю. — Галина Степановна уже несла из кухни тарелку с пирожками. — Только за стол сядь, не на ходу.
Они сели за стол. Кузьма что-то спел на своём птичьем языке. За окном кидался снегом март, сердитый и мокрый.
Лена рассказала всё. Не торопясь, по порядку. Про конверт со свитерами, про два года, про семнадцать тысяч остатка. Про тихий голос Игоря: «Мама позвонила».
Галина Степановна слушала не перебивая. Только один раз взяла пирожок, откусила, задумчиво пожевала.
— Значит, Нина Павловна в санатории, — сказала она, когда Лена замолчала.
— Да. Уехала три дня назад.
— И как она там?
— Хорошо, судя по всему. Игорь с ней каждый вечер разговаривает.
— Угу. — Галина Степановна посмотрела в окно. — Санаторий дорогой?
— Очень.
— «Зелёные берега», говоришь?
— Да.
Галина Степановна помолчала ещё немного. На лице у неё появилось выражение, которое Лена хорошо знала с детства: мама что-то обдумывала.
— Леночка, — сказала она наконец, — у меня вот что. Поясница моя в последнее время совсем разгулялась. И я давно думаю, что неплохо бы мне тоже в санаторий. Для лечения. — Она посмотрела на дочь совершенно невинно. — Как ты думаешь, в «Зелёных берегах» есть хорошие специалисты по пояснице?
Лена медленно опустила пирожок обратно на тарелку.
Смотрела на маму.
Мама смотрела на неё.
— Мам, — сказала Лена тихо.
— Что?
— Ты понимаешь, что это будет стоить денег, которых у нас сейчас нет?
— Понимаю.
— И ты всё равно хочешь?
— Леночка, у меня поясница.
Они обе помолчали. Потом Лена улыбнулась. Медленно, как человек, у которого внутри что-то щёлкнуло на нужном месте.
— Хорошо, — сказала она. — Я узнаю, есть ли там свободные места.
Игорь узнал о планах тёщи за ужином, в четверг вечером, когда Лена поставила перед ним суп, села напротив и сказала:
— Я сегодня разговаривала с мамой. У неё поясница. Врач рекомендует санаторное лечение.
— Ну и хорошо, — сказал он, дуя на ложку. — Пусть едет куда-нибудь.
— Она поедет в «Зелёные берега».
Ложка замерла на полпути.
— Как… в «Зелёные берега»?
— Там хорошие специалисты по позвоночнику. Я звонила, узнавала. Есть свободный номер, с понедельника.
— Лена. — Он поставил ложку. — Там же мама.
— Я знаю. Большой санаторий, на двести мест. Они не обязаны пересекаться.
— Они же не ладят.
— Игорь, твоя мама лечит сердце и суставы. Моя мама лечит поясницу. Это медицинское учреждение, а не светский раут.
Он смотрел на неё с тем выражением, которое она научилась читать за двадцать три года совместной жизни. Это была смесь беспокойства и желания сказать «нет», но без понятного повода.
— А деньги? — спросил он наконец.
— Я возьму кредит.
— Какой кредит, Лена, у нас…
— У нас есть официальный доход. Я работаю. Кредит дадут.
— Но зачем такие расходы…
— Игорь. — Она посмотрела на него очень спокойно, почти ласково. — Ты помог своей маме, когда ей было нужно. Я хочу помочь своей маме. Разве это не одно и то же?
Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это… другое.
— Чем другое?
Сказать ему было нечего. Потому что если «другое», надо было объяснять, чем именно. А объяснение неизбежно выходило на тот разговор про конверт, про два года, про семнадцать тысяч. И туда Игорь идти не хотел.
— Ладно, — сказал он тихо. — Твоё дело.
И взял ложку обратно.
Галина Степановна приехала в «Зелёные берега» в понедельник. Лена сама отвезла её на такси, помогла устроиться в номере, принесла из машины лёгкий чемодан, большую сумку с вещами и ещё одну сумку, которую Галина Степановна несла сама и на вопрос «что там» отвечала: «Нужное».
Номер у Галины Степановны оказался соседний с коридором, где жила Нина Павловна: третий этаж, левое крыло. Это было совпадением, хотя Лена, звоня в регистратуру санатория, именно об этом и спросила: «А нет ли номера поближе к третьему этажу левого крыла?»
— Мам, только без лишнего шума, — сказала Лена на прощание у двери.
— Лена, — ответила Галина Степановна с видом оскорблённой добродетели, — я приехала лечиться. Исключительно.
— Я знаю, что ты приехала лечиться. Просто…
— Иди уже, — сказала мама и поцеловала её в щёку. — Езжай домой, работай. Всё будет хорошо.
Лена ехала обратно в город и смотрела в окно на мартовские поля, на серые перелески, на редкие фигурки людей вдоль дороги. Что-то внутри неё было всё ещё больно: обида никуда не делась, она просто переместилась куда-то вниз и затихла. Но поверх неё появилось что-то ещё. Что-то похожее на интерес.
Она ещё не знала точно, чем всё это кончится. Она вообще не любила загадывать на несколько ходов вперёд, это была не шахматная партия. Это была жизнь, где никогда не знаешь, как сыграет другой человек.
Но мама у неё была та ещё игрок.
Первый звонок от Галины Степановны поступил в среду, через два дня после заселения, в половине девятого вечера.
— Леночка, всё хорошо, не беспокойся. — Голос у неё был бодрый и немного хитрый. — Воздух тут замечательный. Процедуры хорошие. Персонал вежливый. Кормят неплохо.
— Мам, ты с ней виделась?
— С кем? — спросила Галина Степановна тоном человека, искренне не понимающего, о чём речь.
— Мама.
— Ах, с Ниночкой? Ну, как не видеться. Санаторий небольшой, все в одной столовой завтракают. Я ей говорю: «Здравствуйте, Нина Павловна». Она мне: «Здравствуйте». Всё культурно.
— И что дальше?
— Ничего. Она сидела у окна, читала что-то. Я взяла стол рядом, потому что там светлее. Сижу, ем кашу. Потом попросила официантку принести мне чай покрепче, а то у них чай бледный. Официантка принесла. Ниночка тоже попросила. Официантка сказала, что чайник закончился, подождите. Ниночка подождала.
— Мама, это случайно или…
— Я же говорю. Там светлее у окна. Я всегда сижу там, где светлее. Зрение, знаешь ли.
Лена посмотрела в потолок.
— Хорошо, мам. Как поясница?
— Получше. Массаж назначили, завтра первый сеанс. Я записалась на десять утра.
— Прекрасно.
— Ниночке, кстати, тоже массаж. Она записалась на десять. Потом выяснилось, что там одна массажистка на всех, и нас попросили кого-то подвинуться. Ниночка сказала, что у неё сердце и ждать нельзя. Я сказала, что у меня поясница и ждать тоже нельзя. Главврач пришёл, разобрался. Меня поставили на десять, Ниночку на половину одиннадцатого.
— Мама! — сказала Лена.
— Что? Всё по правилам. Я пришла первой к регистратуре.
Пауза.
— Ты специально пришла раньше?
— Леночка, — сказала Галина Степановна с достоинством, — я жаворонок. Я всегда встаю рано.
Лена положила трубку и долго сидела, зажав ладонь ртом, чтобы не засмеяться слишком громко: Игорь был в соседней комнате.
Игорю тем временем тоже звонили. Нина Павловна не упустила бы такой возможности.
— Игорёша, — говорила она в трубку голосом тихим и страдальческим, — тут такое творится. Галина Степановна тоже приехала. Прямо сюда. В тот же санаторий.
— Мам, я знаю.
— Ты знал?!
— Лена мне сказала, да. У Галины Степановны поясница.
— Поясница у неё! — В голосе Нины Павловны появились знакомые обиженные нотки. — У неё поясница, а у меня сердце! Понимаешь разницу? Сердце, Игорь!
— Мам, там врачи, они разберутся.
— Она у меня под дверью ходит!
— Мама, вы в одном корпусе, все под дверью ходят.
— Она специально!
— Мам… — Игорь переместился в другую комнату, понизил голос. — Мама, пожалуйста, просто лечись. Не обращай внимания.
— Как не обращать? Она утром всех медсестёр к себе зазвала, пока мне укол ставили. Я жду, жду, никого нет. Потом выясняется, Галина Степановна её просила помочь с каким-то прибором. Какой прибором! Просто отвлекала!
— Мам, это санаторий, там много пациентов…
— Игорёша, сынок. — Голос стал тоньше, жалобнее. — Ты бы приехал. Я тут совсем одна, чувствую себя плохо, и ещё это соседство…
— Мам, я работаю. В субботу приеду.
— В субботу! Пять дней ждать!
— Мама, всё хорошо. Ты в хорошем месте, еда хорошая, врачи…
— Еда! Они мне вчера дали кашу несолёную. Я попросила соль, мне сказали, что по диете нельзя. Галине Степановне можно, а мне нельзя!
— Мам, это потому что у тебя…
— Я знаю, почему. Но всё равно обидно.
Игорь положил трубку и вышел на кухню, где Лена чистила картошку, глядя куда-то мимо раковины.
— Звонила мать, — сказал он.
— Я слышала.
— Говорит, твоя мама её достаёт.
— Мама лечится.
— Лена, они не уживутся в одном месте.
— Санаторий на двести человек. Они оба взрослые люди.
— Ты прекрасно знаешь, как они друг к другу относятся.
Лена повернулась, вытерла руки о полотенце.
— Игорь, — сказала она тихо, — твоя мама туда поехала лечиться за наши с тобой деньги. Деньги, которые мы копили на наш с тобой отдых. Моя мама поехала туда лечиться за кредит, который я взяла. Каждая из них имеет полное право находиться там, где находится. Ты хочешь, чтобы я забрала маму обратно?
Он не ответил.
— Нет? Ну и хорошо. — Она повернулась обратно к картошке. — Ужин через двадцать минут.
Следующие дни шли своим чередом. Лена ездила на работу, приходила домой, готовила, разговаривала с мужем ровным голосом, без лишних слов. Она не закрывалась, не делала вид, что обиды не было. Просто жила. Делала своё дело.
По вечерам иногда звонила маме. Те звонки были короткими и информативными: Галина Степановна сообщала, что массаж хороший, грязевые обёртывания тоже, столовая большая, много людей. Иногда добавляла что-нибудь мимоходом.
— Вчера в холле играли в настольные игры. Я выиграла в домино у одного очень приятного мужчины из Костромы.
— Мам, ты за Нину Павловной не следишь случайно?
— Леночка, у меня есть своя жизнь. Просто иногда получается, что мы приходим в одно место в одно время. Так бывает.
— Мам.
— Что?
— Ты не перегибаешь?
— Я что, бегаю за ней по коридорам? Нет. Я хожу в столовую, в процедурный кабинет, в холл. Куда все ходят. Если она там тоже оказывается, я не виновата.
— А тот раз, когда ты заняла все кресла у телевизора своими вещами?
Пауза.
— Я разложила вещи посушиться. Там тепло у батареи.
— Мама.
— Хорошо, хорошо. Я убрала потом. — И в голосе Галины Степановны мелькнуло что-то похожее на смех, быстро спрятанное. — Ниночка, кстати, эти три дня ходила очень бодрая. Они там на прогулки организованные ходят, я ей предложила пойти вместе. Она сказала, что ноги болят. А через час я увидела её в парке.
— И что ты сделала?
— Ничего. Поздоровалась. Сказала: «Ниночка, как хорошо, что вам лучше». Она посмотрела так… В общем, пошла обратно в корпус.
Лена молчала.
— Лен, я не делаю ничего плохого. Я просто есть. Просто нахожусь рядом. Понимаешь?
— Понимаю, мам.
— Иногда людям этого достаточно, чтобы стало некомфортно. Особенно тем, у кого совесть нечистая.
Лена убрала телефон и долго смотрела в окно. Там уже стемнело, фонари загорелись, по улице шли люди с сумками. Март заканчивался, апрель дышал откуда-то близко, почти тёплый.
Она думала о Нине Павловне. Не со злостью, нет. Просто думала о ней как о человеке, которого понимала, пожалуй, лучше, чем он сам себя понимал. Нина Павловна была одинокой. По-настоящему одинокой, хотя этого не признала бы никогда. Сын у неё был один, и она его держала так, как держат единственную драгоценность: крепко, иногда слишком крепко, до хруста. Болезни, настоящие и придуманные, были её способом говорить: «Не уходи. Ты мне нужен. Помни обо мне».
Лена не считала её плохим человеком. Плохих людей вообще мало. Чаще бывают испуганные.
Но испуг другого человека не должен был съедать её жизнь. Её годы. Её конверт под зимними свитерами.
На второй неделе в санатории Нина Павловна позвонила Игорю в час дня, прямо на работу.
— Игорёша, мне очень плохо, — сказала она. — Голова кружится, давление поднялось, врач сказал, что нужен покой, а тут эта…
— Мам, какая «эта»?
— Галина! Она вчера попросила сестру-хозяйку поменять ей полотенца, а та перепутала и поменяла и мои тоже, а я свои специально попросила мягкие, ты понимаешь? Специально! А теперь у меня жёсткие, и я не могу спать!
— Мам, попроси поменять обратно.
— Уже попросила! Говорят, ваши отправили в стирку, завтра будут! Завтра! А сегодня ночь, и у меня давление!
— Мам…
— Игорёша, я хочу домой. Приедь, забери меня.
— Мам, у тебя там курс лечения. Если уедешь раньше срока, смысла не будет.
— Какой смысл, когда мне здесь не дают покоя!
— Галина Степановна тебе что-то сделала?
— Она смотрит на меня!
— Мама.
— И всегда оказывается там, где я. Я в столовую, она в столовую. Я на процедуры, она на процедуры.
— Мам, вы живёте в одном режиме, там у всех одно расписание.
— Игорь, ты не понимаешь.
Игорь потёр переносицу. За его спиной лежали неразобранные документы, которые надо было обработать до конца дня.
— Мам, дождись субботы. Я приеду, поговорю с врачами, разберёмся.
— Суббота! Это три дня! Три дня с этой…
— Мама, — сказал он жёстче, чем обычно, — пожалуйста. Три дня. Ты справишься.
Тишина в трубке была обиженной.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Три дня. Но если мне станет хуже…
— Там врачи, мама. На то и санаторий.
Вечером он рассказал Лене. Коротко, без деталей. Лена слушала, помешивая ложкой чай.
— Она преувеличивает? — спросила она, не поднимая глаз.
— Наверное, — сказал он не очень уверенно.
— Наверное?
— Ну, она всегда так… Ты же знаешь.
— Да, знаю. — Лена сделала глоток. — Значит, полотенца жёсткие, и от этого давление.
— Лена, не надо так.
— Как «так»? Я просто повторила то, что ты сказал.
Он встал из-за стола, прошёлся по кухне.
— Мне кажется, это было не лучшей идеей, отправлять маму туда именно в это время.
— Мою маму?
— Ну… Да. Они же не ладят.
Лена поставила кружку.
— Игорь. Ты серьёзно сейчас?
— Просто говорю, что…
— Ты говоришь, что я не должна была отправлять мою маму на лечение потому, что твоя мама там отдыхает. На наши с тобой деньги, которые ты отдал без моего согласия. Правильно я понимаю?
Он замолчал.
— Правильно?
— Ты специально это сделала, — сказал он тихо. — Специально выбрала тот же санаторий.
— Там хорошие врачи по пояснице.
— Лена.
— Игорь.
Они смотрели друг на друга. В кухне горела одна лампочка над столом, желтоватая, уютная, совершенно не подходящая к разговору.
— Ты что-то затеяла, — сказал он. Не обвиняя. Скорее понимая.
— Я отправила маму лечить спину, — ответила она. — Всё.
Он не поверил. Она видела это по его лицу. Но поспорить ему было не с чем.
В субботу он поехал в санаторий. Один. Лена не напрашивалась.
Он вернулся вечером, молчаливый, с каким-то новым выражением на лице. Не злым, нет. Скорее усталым и немного растерянным. Лена накрыла на стол, разлила суп.
— Ну? — спросила она.
— Мама нормально выглядит, — сказал он, садясь. — Поправилась даже немного. Говорит, еда хорошая.
— Хорошо.
— Галина Степановна тоже выглядит… бодро.
— Мама всегда бодрая.
— Они обедали за разными столами. Я видел обеих. Это было… — Он взял ложку, задумался. — Странно. Как два независимых государства на одной территории.
— Дипломатия — это искусство, — сказала Лена.
— Мама жаловалась на твою маму.
— Что именно?
— Говорит, та заняла лучшее место у окна в холле.
— Мама всегда садится у окна. Зрение.
— И что они всегда оказываются в одной очереди на процедуры.
— Расписание у всех одно.
Он смотрел на неё.
— Лена.
— Что?
— Твоя мама это делает специально?
— Специально что?
— Мешает.
Лена опустила взгляд в тарелку, потом снова подняла.
— Игорь, твоя мать мешает нам жить нормально уже двадцать три года. Это не упрёк. Просто факт. Я ни разу не устраивала скандала. Ни разу не требовала выбирать. Ни разу не говорила: «Это она или я». Но когда человек берёт наши деньги, которые мы копили два года, и отдаёт их без спроса, потому что кто-то плакал в трубку… — Она остановилась. — Ешь суп. Остынет.
Он ел. Молча. Суп был хороший, с щавелем, как он любил.
— Кредит большой взяла? — спросил он негромко.
— Нормальный. Верну.
— Я могу помочь.
— Справлюсь.
Снова тишина.
— Лена, — сказал он, — я понимаю, что поступил плохо.
— Я знаю, что понимаешь.
— Я должен был спросить тебя.
— Да.
— Мне… Когда она звонит вот так, я теряюсь. Я всегда терялся. Это как… — Он поискал слово. — Как будто я снова семилетний и она плачет, а я не знаю, что делать.
— Я знаю, — сказала Лена. Голос у неё стал чуть мягче. — Я понимаю. Но семилетнего мальчика больше нет, Игорь. Есть пятидесятиоднолетний мужчина с женой и общим бюджетом.
Он кивнул. Медленно, как человек, которому больно соглашаться.
— Что теперь? — спросил он.
— Сейчас? Дочитаем ужин. Потом посмотрим фильм, если хочешь. Я нашла один хороший, советский, ты любишь такие.
— Я про… про вообще.
— Вообще — посмотрим.
И она налила ему ещё супа.
На третьей неделе произошло несколько вещей почти одновременно.
Во-первых, Лена продала машину.
Машина была старая, десятилетняя, с небольшим пробегом и несколькими вмятинами на бампере. Они её почти не использовали: Игорь ездил на работу на автобусе, Лена тоже. Машина стояла во дворе и требовала страховки, техосмотра и периодического ремонта. Продать её давно собирались, но всё откладывали.
Лена нашла покупателя через знакомых, договорилась быстро и без лишних слов. Получила деньги наличными, принесла домой, положила на стол.
Игорь пришёл с работы и увидел деньги.
— Что это?
— Продала машину.
— Нашу машину?
— Она была записана на меня.
Он сел. Посмотрел на деньги, потом на неё.
— Зачем?
— Нужны деньги.
— Зачем тебе деньги?
— На расходы.
— Какие расходы, Лена?!
— Ну, кредит за маму. И ещё кое-что.
— Что кое-что?
— Пока не скажу.
Он встал, снова сел.
— Ты сошла с ума?
— Нет. Всё продумано.
— Продала машину без разговора!
— Как деньги отдать без разговора, ты показал. — Она убрала купюры в конверт, конверт в сумку. — Это была моя машина, Игорь.
— Лена!
— Ужин через полчаса, — сказала она и вышла в кухню.
Он остался стоять посреди комнаты. Потом взял телефон. Потом положил. Потом снова взял.
Во-вторых, Нина Павловна позвонила ему в среду в одиннадцать ночи.
— Игорёша, я не могу спать.
— Мам, уже поздно.
— Я знаю, что поздно! Поэтому и звоню, что не сплю! Эта твоя тёща сегодня попросила включить телевизор в холле погромче, там новости, а у меня мигрень, я сижу рядом, всё грохочет!
— Мам, ну попроси убавить звук.
— Попросила! Она говорит, она плохо слышит!
— Ну, может, правда плохо слышит…
— Игорь, она слышит меня с трёх метров! Я видела!
— Мама, завтра поговоришь с персоналом, они разберутся.
— Как ты можешь так спокойно! Я там больная, одна, и эта женщина меня доводит намеренно, я чувствую!
— Мам, она не делает ничего плохого. Просто телевизор.
— Не делает? А кто вчера занял ванную на двадцать минут, когда мне нужно было? Там одна ванная на этаж!
— Мам…
— А кто на завтраке берёт последний йогурт каждый раз?!
— Мама! — Игорь понизил голос, потому что Лена была в соседней комнате. — Мама, там много людей. Все хотят йогурт.
— Она специально встаёт раньше!
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я слышу, как она в коридоре ходит в семь утра!
— Может, ей не спится.
— Ей не спится! А у меня сердце!
— Мама. Тебе осталось три дня. Три дня, и ты дома.
— Три дня — это долго!
— Ты справишься. Всё будет хорошо. — Пауза. — Как давление сегодня?
— Сто сорок на девяносто.
— Ну, это нормально, мам.
— Нормально! Мне плохо, а ему нормально!
Он дождался, пока она немного успокоилась, пожелал спокойной ночи и лёг.
Лена лежала рядом и смотрела в потолок.
— Слышала? — спросил он.
— Слышала.
— Твоя мама её специально достаёт.
— Игорь, твоя мама достаёт нас обоих каждый раз, когда хочет чего-нибудь.
— Это другое.
— Чем другое?
Он помолчал.
— Она больная.
— Она здоровее нас с тобой. Просто очень умело это скрывает. — Лена повернулась на бок. — Спи. Завтра тяжёлый день.
— Откуда ты знаешь, что тяжёлый?
— Знаю.
В четверг Игорь узнал, что именно купила Лена на деньги от машины.
Она пришла домой с работы чуть раньше обычного. Поставила сумку, сняла пальто, прошла на кухню. Игорь уже был дома, сидел за столом с чаем и видом человека, который ждёт и нервничает.
— Лена, — сказал он, — я сегодня смотрел счёт. Ты сняла деньги ещё и с нашей карты.
— Немного. Да.
— Сколько?
— Двадцать три тысячи.
— Зачем?!
— Оплатила кое-что.
— Что?! Лена, что происходит? Ты продала машину, взяла кредит, теперь снимаешь деньги… Я не понимаю!
Она поставила перед ним чашку. Налила себе. Села.
— Игорь, — сказала она, — ты помнишь, когда мы в последний раз ездили на море?
Он остановился.
— Семь лет назад, — сказал он.
— Восемь. Наше двадцатилетие свадьбы. Мы поехали тогда всего на четыре дня.
— Я помню.
— Я хочу на море.
Он смотрел на неё.
— Лена, у нас нет денег.
— Я нашла горящий тур.
— Что?
— Горящий тур. На двенадцать дней. На Черноморское побережье. Отель хороший, всё включено, вылет через десять дней. Я купила два билета.
Игорь медленно опустил кружку на стол.
— Ты… купила… два билета?
— Да.
— На какие деньги?
— Часть с машины. Часть с карты. Часть с кредита ещё немного добавила.
— Лена. — Он встал. — У нас долг. Кредит за твою маму. Теперь ещё тур…
— Двенадцать дней у моря, — сказала она спокойно. — То, что мы планировали. Немного другое место, но море такое же.
— У нас нет денег!
— Есть. Я посчитала.
— Ты посчитала! — Он прошёлся по кухне. — Лена, ты с ума сошла. Серьёзно. Продать машину, взять кредит, купить тур… Это безумие.
— Мы копили два года.
— Ты потратила эти деньги!
— Нет. Ты потратил эти деньги. — Она сказала это тихо, без злобы, просто как факт. — Ты их потратил, когда отдал маме. Без разговора, без моего согласия. Я нашла другой способ. Вот и всё.
— Мы в долгах!
— Небольших. Которые выплатим.
— Лена!
— Игорь, — сказала она и встала тоже. Теперь они стояли лицом к лицу на небольшой кухне. — Я очень устала. Я устала копить и терять. Устала молчать. Устала быть последней, чьё мнение кто-то спрашивает в нашей собственной семье. — Она не кричала. Голос у неё был ровным, даже тихим. Но в нём было что-то, что заставляло слушать. — Мы едем на море. Ты и я. Без мамы. Без тёщи. Просто мы. Если ты не хочешь, скажи, я поеду одна. Второй билет можно сдать.
Он стоял и смотрел на неё. Долго.
За окном прошёл трамвай, лязгнул на повороте, затих.
— Лена, — сказал он наконец, — я не могу сейчас всё это… Мне нужно…
— Думать?
— Да.
— Думай. У нас десять дней.
И она занялась ужином.
Это был самый долгий вечер за всё время. Игорь ходил из комнаты в комнату, садился, вставал. Звонил маме, потом перезванивал ещё раз. Лена слышала обрывки разговора: «…да, завтра забираю… да, приеду… нет, мама, всё хорошо…»
Нина Павловна возвращалась в пятницу: её курс заканчивался. Галина Степановна уезжала в субботу: её курс тоже подходил к концу.
Игорь ехал за матерью один.
Лена в пятницу осталась дома. Убралась. Помыла полы. Переставила книги на полке. Позвонила маме.
— Ну, как ты там? — спросила она.
— Замечательно, — сказала Галина Степановна. — Поясница почти не болит. Массажист здесь очень хороший.
— Хорошо. Мам, как она? Нина Павловна?
— Уехала сегодня утром. Сынок приехал. — Пауза. — Прилично выглядела, надо сказать. Даже поправилась немного.
— Ты её сильно донимала?
— Леночка! Я же говорила: я просто была. Просто жила рядом. Ходила куда положено. Ела. Дышала воздухом.
— Мам.
— Ну ладно, ладно. Один раз, может, немного перестаралась с телевизором. Но новости же интересные.
— Мама!
— Но она же не заболела! Всё ходила, всё бегала, всё требовала. Хорошая у неё болезнь, Лена. Очень удобная болезнь.
— Мам, я знаю.
— Ты что-то задумала, Лена. Я не спрашиваю, что именно. Но ты задумала. Я вижу по голосу.
— Увидим.
— Ты моя умница, — сказала Галина Степановна просто. — Береги себя. Завтра меня забери, ладно?
— Заберу.
— И Игорю передай: я на него не обижаюсь. Он хороший человек. Просто немножко запутался.
— Передам, мам.
Вечером Игорь вернулся. Мать он уже довёз до её квартиры, помог занести вещи, проверил лекарства, сделал ей чай. Потом приехал домой.
Лена сидела с книгой, но не читала: просто держала её в руках.
— Ну? — спросила она.
— Мать выглядит хорошо, — сказал он и сел в кресло. — Жалуется на многое, но выглядит хорошо. Даже лучше, чем до санатория.
— Я рада.
— Она спрашивала про тёщу.
— И что ты сказал?
— Что Галина Степановна тоже поправилась.
— Правда.
— Лена… — Он потёр лицо руками. — Я весь день думал.
— Я знаю.
— Ты сказала, что я потратил наши деньги. Это правда. — Он говорил медленно, как человек, которому трудно говорить, но он решил. — Я сделал это без тебя, без разговора. И это было… нечестно. По отношению к тебе.
— Да.
— Я не умею с ней разговаривать. С мамой. Никогда не умел. Она начинает плакать, и я…
— Я понимаю.
— Но это не оправдание.
— Нет, — согласилась Лена. — Не оправдание. Но я понимаю, откуда это берётся. — Она помолчала. — Это не делает случившееся правильным. Но я понимаю.
Он смотрел на неё.
— Ты сказала, что устала, — вспомнил он.
— Устала.
— Ты сказала, что мы едем на море.
— Да.
— Мы в долгах.
— Небольших. Я посчитала всё. Кредит за маму, стоимость тура. Это реальные деньги, которые мы потянем. Я бухгалтер, Игорь. Я умею считать.
— Я знаю, что умеешь.
— Если ты хочешь отказаться от поездки, скажи. Я верну один билет, хотя потеряю на возврате. — Она положила книгу. — Но тогда скажи мне ещё, что мы сделаем с нашими планами. Будем копить снова? Два года? Или три? Или снова случится что-то срочное?
Он молчал.
— Я не хочу воевать, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и мамой. Мне не нужна такая победа. Но я хочу, чтобы ты понял: у нас тоже есть жизнь. У нас с тобой. И эту жизнь надо жить.
Долгая тишина.
— Когда вылет? — спросил он тихо.
Лена почувствовала, как что-то внутри слегка отпустило.
— Через девять дней. Утром.
— На сколько?
— Двенадцать.
Он кивнул. Медленно.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Едем.
Лена взяла книгу обратно.
— Хорошо, — повторила она.
Следующие дни были другими. Не лёгкими, нет. Игорь ходил задумчивым, звонил матери каждый день, иногда возвращался домой с тем выражением на лице, которое говорило: «Она снова недовольна». Лена не спрашивала. Она сама звонила маме, убеждалась, что та добралась, что поясница в порядке, что Кузьма не скучал без хозяйки.
В один из вечеров она неожиданно для себя позвонила в санаторий.
— Добрый день, — сказала она администратору. — Я хотела уточнить по поводу путёвки. На имя Соколовой Галины Степановны.
— Слушаю вас.
— Путёвка оплачена до субботы. Но мне нужно уточнить: если бы я отказалась от части путёвки раньше срока, была бы возможность вернуть часть стоимости?
— Да, при отказе за три дня до окончания возвращается пятьдесят процентов оставшейся суммы.
— Понятно. Спасибо.
Она положила трубку и снова взяла калькулятор. Считала долго, тщательно, как умела только она.
Потом позвонила в банк, уточнила условия досрочного погашения кредита. Потом открыла сайт горящих туров и долго сидела, сравнивая варианты.
Всё сходилось.
Она улыбнулась. Тихо, про себя, над листком с цифрами.
Всё сходилось очень хорошо.
В четверг, за шесть дней до вылета, она пришла домой и застала Игоря с телефоном в руке. Он сидел на диване с видом человека, которого только что накрыло волной.
— Что случилось? — спросила она.
— Мама, — сказал он.
— Что именно?
— Она позвонила. Говорит, что хочет поехать с нами.
Лена поставила сумку на пол.
— Куда поехать с нами?
— На море. Она слышала, что мы едем. — Он поднял глаза. — Откуда она узнала, я не понимаю. Я ничего не говорил.
— Могла от соседки. Ты рассказывал соседке Тамаре?
— Да, случайно в лифте.
— Ну вот. — Лена разула сапоги. — И что ты ей ответил?
— Я сказал, что подумаю.
— Игорь.
— Лена, она сказала, что давно не была на море, что воздух ей полезен, что она…
— Игорь.
— Что?
— Нет.
Он смотрел на неё.
— Нет? Просто нет?
— Просто нет. Мы едем вдвоём. Это наш отдых. Не её.
— Но она же…
— Она только что была в санаторий. Три недели. За наши деньги. — Лена прошла в кухню. — Если она хочет на море, она может поехать сама. Я помогу найти подходящий тур.
— Лена, ты же понимаешь, что она одна не поедет.
— Тогда она не поедет. — Лена наполнила чайник. — Игорь, посмотри на меня. — Он обернулся. — Ты что, правда хочешь взять мать в наш отпуск? После всего этого?
— Я не хочу, — сказал он тихо. — Но она будет звонить. Она будет говорить, что больна. Что одна. Что мы её бросили. И я буду думать об этом всё время, пока мы там.
— А если возьмём, будешь думать об этом там.
Он не ответил.
— Игорь. — Она подошла ближе, взяла его за руку. Просто так, по-человечески. — Ты хороший сын. Честно. Но ты плохой муж, когда позволяешь маме забирать то, что принадлежит нам обоим. — Она почувствовала, как его рука слегка сжалась. — Мы едем вдвоём. Позвони ей сегодня вечером и скажи это. Спокойно. Без оправданий. Скажи: «Мама, мы едем вдвоём. Это наш отдых. Я тебя люблю». Вот и всё.
— Она будет плакать.
— Пусть плачет. Слёзы не убивают.
— Это жестоко.
— Нет, — сказала Лена мягко. — Жестоко было бы никогда не устанавливать границ, а потом однажды просто уйти. Вот это жестоко. А так — честно.
Он смотрел на неё долго. Потом кивнул.
— Ладно. Позвоню.
— Хорошо.
— Ты не боишься, что она больше не попросит нас ни о чём?
— Она будет просить, — сказала Лена. — Просто немного осторожнее. Это нормально.
Он позвонил после ужина. Лена ушла в другую комнату, чтобы не мешать, но слышала голос мужа: спокойный, ровный, без привычного виноватого надрыва. Один раз голос немного дрогнул. Потом снова выровнялся.
Разговор длился минут десять.
Игорь вышел и сел на диван. Молчал минуту.
— Ну? — спросила Лена.
— Поплакала. Сказала, что мы не думаем о ней. Потом успокоилась и сказала, что ладно, езжайте.
— Вот видишь.
— Она ещё добавила, что надеется, мы привезём ей магнит на холодильник.
Лена засмеялась. Коротко, искренне.
— Привезём ей магнит, — сказала она. — Самый красивый.
Игорь тоже немного улыбнулся. Осторожно, как человек, который не привык это делать в напряжённые времена.
Накануне вылета Лена сделала последнее.
Она позвонила в санаторий и отменила оставшиеся две ночи маминой путёвки, которые та не использовала: мама уехала на день раньше, когда Лена забирала её в субботу. Вернула пятьдесят процентов от стоимости этих двух ночей. Небольшая сумма, но всё равно.
Потом позвонила в банк и внесла платёж по кредиту: чуть больше минимального. Не погасила полностью, это было невозможно, но сделала так, как рассчитала. Всё сходилось.
Потом достала их старые загранпаспорта, проверила срок годности. Действующие, всё хорошо. Разложила по документам в конверт, который когда-то был конвертом со сбережениями. Теперь там лежали паспорта, распечатка билетов и ваучер отеля.
Игорь вошёл в комнату, увидел сборы и остановился.
— Собираешься уже?
— Вылет в семь утра. Надо выехать в четыре.
— В четыре… — Он посмотрел на конверт. — Это тот самый конверт?
— Тот самый.
Он немного помолчал.
— Лена, — сказал он. — Я хочу сказать…
— Потом, — перебила она. — На море скажешь. Там времени будет много.
Он кивнул.
— Какие вещи брать?
— Лёгкие. Там плюс двадцать два уже. — Она протянула ему список. — Вот, я написала.
Он взял список и стал читать. Серьёзно, внимательно, как читают важные документы.
— Тут написано «крем от солнца», — сказал он.
— Да.
— Ты раньше никогда не пользовалась кремом.
— Значит, пора начать.
Он снова кивнул. Потом ушёл в другую комнату собирать чемодан. Через несколько минут оттуда донёсся его голос:
— Лена, а шлёпки мои где?
— В кладовке, на нижней полке, за зонтами.
— Нашёл. — Пауза. — Они старые совсем.
— На пляже не важно.
— Ладно.
Тихо. Только шорох пакетов и звуки укладки.
Лена стояла у окна. Смотрела на апрельский город: огни, последние звёзды в светлом уже небе. Где-то далеко гудел трамвай.
Внутри было усталое, чуть зыбкое спокойствие. Не радость, нет. Не та лёгкость, которую она ждала от этой поездки два года. Что-то другое. Что-то, что бывает, когда долго несёшь тяжесть и наконец опускаешь, не потому что кто-то помог, а потому что сам выбрал.
Она думала о Нине Павловне. Та сейчас дома. Смотрит телевизор, пьёт свой чай. Может, немного обиженная. Может, ждёт звонка. Может, уже звонит кому-то из подруг рассказывать, какая невестка.
Что ж. Пусть рассказывает. Лена ничего плохого не сделала. Она просто приняла решение, которое давно надо было принять.
Она думала о маме. Галина Степановна сейчас тоже, наверное, дома. Кормит Кузьму. Читает очередной детектив. Завтра пойдёт на скандинавскую ходьбу.
Хорошая мама.
Лена улыбнулась окну.
— Лен! — крикнул Игорь из комнаты. — А книгу брать? Или там скучать не придётся?
— Бери, — ответила она. — На обратный перелёт.
— Какую?
— Сам выбери.
— Хорошо.
Снова шорох. Снова тихо.
Море она увидела через два дня после приезда. В первый день был перелёт, трансфер, заселение, усталость такая, что они просто поели и легли спать. На второй день ходили по городку, смотрели на местный рынок, пробовали местные лепёшки и что-то острое в маленькой кафешке у горы.
На третий день с утра пошли к воде.
Оно было не тёплым ещё: апрель, всё-таки. Но огромным. И синим таким, что от него немного кружилась голова.
Лена стояла у кромки воды в куртке. Волны набегали на берег и откатывались. Пахло солью и чем-то далёким, незнакомым.
Игорь стоял рядом.
— Ну вот, — сказал он.
— Ну вот, — согласилась она.
— Стоило?
Она подумала. Честно, как умела.
— Да, — сказала она. — Стоило.
— Несмотря на всё?
— Несмотря на всё.
Он взял её за руку. Она не убрала руку.
Так они стояли и смотрели на воду. Долго. Волна за волной.
Потом он сказал:
— Лена, я хочу сказать то, что не сказал тогда. Про конверт, про деньги. Я поступил плохо.
— Ты уже говорил.
— Говорил. Но хочу ещё раз. Потому что это важно. — Он смотрел на воду, а не на неё. — Я всегда знал, что мама… что она умеет. Умеет так делать, что ты не можешь отказать. И я всегда выбирал её, потому что так было легче. Не потому что она права. А потому что с тобой было спокойно, а с ней нет. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Это нечестно по отношению к тебе.
— Да.
— Я не обещаю, что сразу стану другим. Но… я понял. Что-то понял. — Он замолчал, потом добавил: — Ты умная женщина. Ты сделала так, чтобы я сам это увидел. Без скандала, без ультиматума.
— Я не умная, — сказала Лена. — Я просто устала делать вид, что не вижу.
— Это одно и то же.
Она подумала немного.
— Может быть.
Волна налетела больше обычных, добралась почти до носков её сапог. Она сделала шаг назад. Он тоже.
— Мама позвонила вчера вечером, пока ты была в душе, — сказал он.
— Я знаю. Слышала.
— Я ей сказал, что мы на море, что всё хорошо, что через десять дней вернёмся.
— И?
— Она сказала: «Ладно, отдыхайте». — Пауза. — Не «я тут одна», не «мне плохо». Просто «отдыхайте».
Лена кивнула.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо, — сказала она.
— Как ты думаешь, она поняла что-то?
— Не знаю. Люди понимают или не понимают. Это их дело.
— Она больше не попросит денег на лечение?
— Не знаю. — Лена помолчала. — Может, попросит. Но иначе. Аккуратнее. Она умная женщина, твоя мама. Просто привыкла к определённым методам.
Игорь чуть усмехнулся.
— Методам.
— Да. — Лена тоже улыбнулась. — Ей повезло, что в санатории не было кого-то, кто умеет лучше неё.
— Кроме Галины Степановны.
— Кроме мамы, да.
Они оба помолчали. Волны шли и шли. Где-то вдалеке кричала чайка.
— Лена, — сказал он, — ты злишься на меня?
— Нет.
— Совсем?
— Злость прошла. Осталось что-то другое.
— Что?
Она подумала, как назвать это «другое». Осадок? Нет, не то. Усталость? Тоже не совсем.
— Осторожность, наверное, — сказала она наконец. — Я теперь буду осторожнее.
— Со мной?
— С ситуациями. С деньгами. С планами, которые зависят от двоих, но один из двоих может изменить их без спроса. — Она посмотрела на него. — Не потому что не верю тебе. Просто потому что я так устроена. Я плохо переношу, когда у меня выбивают почву из-под ног.
— Я понял.
— Хорошо.
— Что мне нужно делать?
— Ничего особенного. Разговаривать. Спрашивать. Это несложно.
— Звучит просто.
— Обычно самые важные вещи звучат просто, — сказала Лена.
Они постояли ещё немного. Потом она поёжилась.
— Холодно. Пойдём завтрак искать.
— Пойдём.
Они повернулись от воды и пошли по берегу. Гравий похрустывал под ногами. Утро разворачивалось над морем мягко и неторопливо.
— Магнит не забудем купить, — сказал Игорь.
— Не забудем.
— Какой лучше?
— Самый нарядный. С ракушками и надписью.
— Она такие любит?
— Она любит, когда о ней помнят.
Он кивнул.
— Знаю, — сказал он.
— Я знаю, что знаешь, — ответила Лена.
Они шли вдоль воды, и море позади них было огромным и совершенно безразличным ко всем их историям. Оно шумело своё, накатывало и откатывалось, накатывало и откатывалось, будто отмеряло что-то своё, непонятное.
Отдых был хорошим. Не идеальным. Первые два дня Игорь всё ещё иногда проверял телефон с тем выражением, которое Лена уже научилась читать. На третий день перестал. На пятый засмеялся над чем-то по-настоящему, широко, как не смеялся, кажется, давно.
Они ели рыбу в маленьких ресторанчиках у воды. Ходили на рынок и торговались с продавцами, которые продавали специи в ярких мешочках. Один вечер просидели на веранде, просто глядя, как садится солнце.
На восьмой день позвонила Галина Степановна.
— Леночка, как там?
— Хорошо, мам. Тепло. Море.
— Ешь?
— Ем.
— Кефир пьёшь?
— Мам, здесь нет кефира.
— Это ненормально. Ладно. Игорь как?
— Хорошо.
— Отдыхает?
— Отдыхает.
— Ну и хорошо. — Короткая пауза. — Нина Павловна звонила мне.
Лена чуть замерла.
— Тебе?
— Мне. — Голос у Галины Степановны был совершенно невозмутимым. — Поздоровалась. Сказала, что в санатории воздух хороший. Спросила, как моя поясница.
— И как?
— Я сказала, что хорошо. — Пауза. — Она сказала, что это хорошо. И что приятно было пообщаться.
— Мам, — медленно сказала Лена, — ты мне это серьёзно рассказываешь?
— Абсолютно серьёзно. Мы поговорили вполне по-человечески. — Она помолчала. — Она, конечно, та ещё особа. Но не совсем же пропащая.
Лена отошла подальше от Игоря, который сидел на другом конце веранды.
— Что она хотела?
— Ничего особенного. Поговорить, наверное. — Голос у Галины Степановны стал чуть тише. — Она одинокая, Лена. По-настоящему. Сынок у неё один, невестка на неё сердится, подруги у неё такие… не подруги особо. Вот и звонит куда придётся.
— Мам, ты её теперь защищаешь?
— Не защищаю. Просто говорю, что вижу. — Короткая пауза. — Мы с ней не подружимся, ты не беспокойся. Но я не собираюсь делать из неё пугало. Пусть живёт.
— Ты мне удивительный человек, мам.
— Знаю, — скромно согласилась Галина Степановна. — Езжай отдыхать. Кузьма тут что-то буянит, надо покормить.
— Пока, мам.
— Пока, солнышко.
Лена вернулась на веранду. Игорь посмотрел на неё.
— Мама?
— Моя. — Она села. — Всё хорошо.
— Что-то случилось?
— Нет. Мама рассказала, что твоя мама ей звонила.
Игорь замер.
— Звонила?
— Да. Говорят, поговорили нормально.
— Они… поговорили нормально?
— Да.
Он смотрел на неё с видом человека, которому рассказали что-то совершенно невозможное, но доказательства убедительные.
— Это что, значит?
— Ничего, наверное. Или что-то. — Лена взяла стакан с водой. — Люди иногда меняются. Немного. Когда понимают, что иначе не выйдет.
— Ты думаешь, она поняла?
— Не знаю. — Лена посмотрела на море. — Она умная женщина. Что-то увидела, что-то сложила. Выводы сделала свои.
— Какие выводы?
— Что давление на тебя через меня не работает. Что я найду способ. Что дешевле позвонить тёще и поговорить по-человечески, чем снова ввязываться в такое. — Она немного помолчала. — Это не плохо, Игорь. Это просто то, как устроены люди. Мы всегда считаем, что выгоднее.
— Звучит… расчётливо.
— Все мы расчётливые. Просто не всегда это признаём.
Он подумал над этим.
— А ты? — спросил он. — Ты тоже расчётливая?
Лена опустила взгляд на воду в стакане. Потом медленно улыбнулась.
— Я бухгалтер, — сказала она.
Они вернулись домой через четыре дня. Загорелые, не особенно, апрельское солнце оказалось осторожным, но отдохнувшие. Что-то в Игоре стало другим: не резко, не сразу, а тем незаметным образом, которым меняется человек, когда внутри него что-то сдвинулось.
На следующий день он позвонил матери сам, не дожидаясь её звонка.
Лена слышала только его сторону разговора.
— Привет, мам. Вернулись. — Пауза. — Хорошо, да. Море хорошее. Привезли тебе магнит, завтра заеду. — Пауза длиннее. — Мам, можно я на выходных, в субботу? У нас с Леной планы на неделе. — Очень долгая пауза. — Нет, мам, не что-то случилось. Просто у нас планы. В субботу приеду. — Пауза. — Хорошо. Целую.
Он вышел из комнаты, посмотрел на Лену.
— Она обиделась немного, — сказал он.
— Пройдёт.
— Да. Наверное. — Он помолчал. — У нас правда планы на неделе?
Лена сложила руки на груди.
— Теперь есть.
Кредит она выплатила за восемь месяцев: досрочно, небольшими, но регулярными порциями. Новую машину они не купили: оказалось, что и без неё вполне можно. Экономили на чём-то, тратили на другое.
На следующий год снова завели конверт. На этот раз положили его в ящик вместе с небольшим замочком. Ключ Лена повесила себе на связку с ключами от квартиры.
Игорь посмотрел на это, но ничего не сказал.
А однажды осенью Нина Павловна позвонила и сказала, что у неё опять суставы и, может быть, ей надо бы снова в санаторий, но она понимает, что это дорого, и хотела узнать, нет ли у Лены каких-то знакомых, которые могли бы посоветовать хорошее, но недорогое место.
Лена выслушала. Помолчала. Потом сказала:
— Нина Павловна, я поищу варианты. Дайте мне пару дней, я сравню цены и пришлю вам ссылки. Выбирать будете сами.
Короткая пауза с той стороны.
— Хорошо, — сказала Нина Павловна. — Спасибо, Лена.
— Не за что.
Она действительно нашла три варианта. Отправила ссылки. Без комментариев, без советов. Нина Павловна выбрала один, который оказался самым доступным из трёх. Поехала сама. Позвонила с дороги Игорю, и только ему.
Игорь в тот вечер сидел за ужином немного задумчивый.
— Мама поехала, — сказал он.
— Знаю. Ты говорил.
— Ты нашла ей варианты.
— Да.
— Зачем? — Он спросил это без упрёка, просто спросил.
Лена подумала.
— Потому что она мать моего мужа. И потому что помочь найти информацию — это не то же самое, что отдать деньги. — Она взяла ложку. — Можно помогать людям, не давая им власть над собой.
Он кивнул медленно.
— Ты это всегда знала?
— Нет, — честно сказала она. — Не всегда. Учусь.
За окном шёл первый октябрьский дождь. Крупный, деловитый. Барабанил по подоконнику, по карнизу.
— Лена, — сказал он, — следующим летом снова поедем?
— Куда?
— На море. Куда-нибудь.
— Если накопим.
— Накопим. — Он сказал это спокойно, без лишних обещаний, просто как факт. — Я буду осторожнее.
— Я знаю, — сказала она.
— Ты верить мне?
Она подняла голову. Посмотрела на него. Того самого Игоря, которого знала двадцать три года. Немолодого уже, с сединой на висках, с тем виноватым наклоном головы, который бывал у него в трудных разговорах.
— Я стараюсь, — ответила она. — Это тоже чего-то стоит.
Он кивнул.
— Стоит, — согласился он. — Я понимаю.
Дождь за окном усилился. Где-то внизу захлюпали шаги по лужам. Жизнь шла своим чередом, обычная, тёплая, небезупречная.
— Кофе сварить? — спросила Лена.
— Свари.
Она встала, прошла к плите. Кофемолка загудела. Запах поднялся по комнате.
— Лена, — сказал он из-за стола.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За море.
Она немного помолчала, слушая, как гудит кофемолка.
— Пожалуйста, — ответила она наконец.
