— Вере котлету не клади, ей сейчас жирное ни к чему, — сказала Нина Алексеевна и подвинула сковороду к сыну. — Ты, Паш, с шести утра на ногах, тебе надо. А она дома. Не в шахте же.
На столе стояли две тарелки. В квартире было трое взрослых.
— Я тоже работаю, — сказала Вера, держась за косяк. — Просто не на стройке.
— Ну да, работа. Камеру включила, сказала «доброе утро, коллеги», и день прошёл. Ты не обижайся, но устаёшь ты не так, как Паша.
— Я клиентов веду.
— Веди. Кефир в холодильнике.
Нина Алексеевна приехала «на несколько дней после давления». Потом в ванной появилась её краска для волос, на балконе — её халат, в шкафу — запах нафталина. Через три недели она уже открывала чужие кастрюли как свои.
Вечером Вера сказала:
— Паш, можно без фокусов? Твоя мама когда обратно?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
— Ей одной тяжело.
— А мне легко? У меня тридцать третья неделя, давление скачет, я работаю из кухни, потому что в кабинете твоя мама орёт в видеозвонке так, будто она на федеральном канале.
— Ну потерпи чуть-чуть.
— Сколько — чуть-чуть?
— Вера, не выноси мозг.
Этим тоном мужчины обычно отменяют всё, что им неудобно слышать.
На следующий день позвонила Ольга, жена Пашиного брата Лёши.
— Вер, нас хозяин попросил съехать. Квартиру продаёт. Две недели максимум. Лёша в Туле на вахте, я одна. Я не понимаю, куда деться.
— Приезжайте к нам.
— Ты серьёзно? У вас же Нина Алексеевна.
— Именно поэтому и говорю быстро, пока не передумала. У нас три комнаты. Разместимся.
За ужином Вера сказала об этом прямо:
— Оля с Лёшей могут у нас пожить недолго. Пока найдут вариант.
Нина Алексеевна отложила вилку и посмотрела на сына.
— А с какой радости?
— С такой, что у них нет жилья. И Оля беременная.
— У Оли мать в Раменском. Пусть туда едет.
— Они не общаются.
— Когда прижмёт, начинают общаться очень быстро.
— Мы же не чужие.
— Мне не нужен в квартире проходной двор.
— Это твой второй сын, а не проходной двор.
— Мой второй сын сам разберётся. А ты не лезь туда, где без тебя обойдутся.
— Без меня здесь, я смотрю, вообще прекрасно обходятся. Даже суп по норме выдают.
— Не утрируй.
— А ты не распоряжайся чужой кухней.
— Паша, — сказала свекровь, не глядя на Веру. — Ты это слышишь?
Паша смотрел в тарелку с гречкой так, будто от неё зависела его жизнь.
— Ты что-нибудь скажешь? — спросила Вера.
— Давайте без скандала, — буркнул он.
— То есть это и есть твоя позиция. Понятно.
Через два дня Вера вернулась из консультации и застыла на пороге детской.
Кроватку переставили к другой стене. Комод с пелёнками уехал к окну. На полке, где лежали бодики и крошечные носки, красовались кружевная салфетка, стеклянная вазочка и иконка в дешёвой рамке.
— Это что? — спросила Вера.
— Порядок, — ответила Нина Алексеевна.
— В чём именно?
— Кроватку отодвинула от двери. Там дует. Я не понимаю, кто вам подсказал ставить её так безмозгло.
— Мы сами решили.
— Ну, значит, плохо решили. Вы первый раз, а я двоих вырастила.
— Это детская моего ребёнка.
— Моего внука, — поправила свекровь. — И если хочешь, чтобы он не простыл, слушай старших.
— Уберите отсюда ваши салфетки.
— Очень грубо. Но беременным многое прощают.
Вера молча сняла салфетку и иконку, вернула носки на место и потащила кроватку обратно. Свекровь стояла в дверях с тем выражением, с каким смотрят на человека, который всё делает не так даже в собственном доме.
Ещё через день Вера услышала на кухне её голос по телефону:
— Да нормально всё, Зой… Освоилась… Квартира хорошая, в Химках такая — подарок… Нет, Паша никуда не денется. Он мне должен, очень должен. Так что я тут не гостья… Эту тоже приструню. Характер надо ломать сразу.
Вера пошла дальше и села на кровать. Слово «должен» застряло в голове.
На приёме врач сказала сухо:
— Давление снова вверх. Белок на границе. Или вы перестаёте нервничать, или я кладу вас заранее.
— Попробую.
— Не надо пробовать. Надо делать. Дом — это место, где беременную берегут. Ищите себе такой дом.
Дом встретил её коробками в коридоре. На одной было написано «косметика», на другой — «документы».
— Это что? — спросила Вера.
Нина Алексеевна вышла из маленькой комнаты.
— Твои вещи сложила. Аккуратно. Мне туда удобнее. Там окно во двор и телевизор встаёт.
— Это была моя комната. Я там работала.
— Пора уже не работать, а о ребёнке думать.
— А вы кто, чтобы решать, что мне пора?
— Человек постарше. Этого обычно достаточно.
— Для кого?
— Для тех, у кого остались мозги слушать старших.
Вера смотрела на коробки и понимала: если сейчас проглотить и это, дальше отнимут не комнату. Дальше отнимут голос.
Телефон зазвонил в кармане. Ольга.
— Вер, у меня живот каменеет уже час, — быстро сказала она. — Сначала через пятнадцать минут, теперь через семь. Мне страшно. Лёша вне зоны.
— Ты одна?
— Одна.
Паша как раз вошёл в прихожую, стаскивая ботинки.
— Паш, быстро. Едем за Олей. У неё, похоже, схватки раньше срока.
Он не успел ответить. Нина Алексеевна выхватила у Веры телефон.
— Слушай меня внимательно, — сказала она в трубку ледяным голосом. — Это моя квартира, и теперь здесь не будет ни твоего братца, ни твоей беременной Ольги. Найди им приют сам, если так любишь!
В прихожей стало тихо. Было слышно, как в ванной капает кран.
Вера забрала телефон и посмотрела на Пашу.
— Теперь объясни мне две вещи. С какого дня это её квартира. И куда ушли мои сто сорок тысяч от бабушкиной комнаты. Мы их в ипотеку внесли или ты куда-то ещё занёс?
Паша побледнел.
— Мама, собирай вещи, — сказал он.
Нина Алексеевна усмехнулась.
— Куда я пойду?
— Не знаю. Но отсюда — сейчас.
— Паша, ты с ума сошёл? Я твоя мать.
— А Вера моя жена. И да, я должен был сказать раньше.
— Что именно? — спросила Вера.
— Мама продала свою квартиру в Электростали прошлой весной. Сказала, что вложится в «доходный проект». На деле это были телеграм-каналы, займы, потом микрозаймы. Потом коллекторы. Потом оказалось, что квартиры у неё уже нет.
— И?
— И она пришла ко мне. Я стал закрывать долги.
— Из каких денег?
— Из своих. И из наших тоже. В тот месяц, когда мы добивали первый взнос, я снял часть твоих денег. Хотел вернуть быстро. Не вернул. Потом закрывал кусками. Я боялся тебе сказать.
— Ты не боялся. Ты решил, что я переживу.
— Вера…
— Нет, честно. Ты решил, что моими деньгами можно тушить пожар у твоей матери, а мне потом сообщить, когда я уже с животом и без вариантов. Потому что «ну что теперь».
— Я думал, всё вырулю до родов.
— Ты не выруливал. Ты врал.
Нина Алексеевна резко села на пуфик.
— Нашли виноватую. Хорошо устроились. Я, значит, всю жизнь на вас, а вы меня на улицу.
— Всю жизнь на нас? — Вера усмехнулась. — Вы сейчас серьёзно?
— Я его одна подняла!
— И поэтому теперь можно забрать у него квартиру, жену и ребёнка оптом?
— Я не забирала. Я хотела порядок.
— Нет. Вы хотели место, где вас будут терпеть и кормить молча. А если молча не выйдет — бояться.
Внизу живота резко скрутило. Глубже, чем раньше. Так, что потемнело в глазах.
— Вера? — Паша шагнул к ней.
— Телефон дай.
Она набрала 112.
— Девушка, мне нужна скорая. Тридцать третья неделя, сильная боль, возможно, преждевременные… Адрес записали? И ещё, пожалуйста, не отключайтесь. Нужен второй вызов. Беременная одна дома, схватки через семь минут. Сейчас продиктую.
Паша смотрел на неё так, будто впервые видел взрослого человека, который не прячется за «потом разберёмся».
Нина Алексеевна молчала. И в этом молчании с неё вдруг осыпалось всё: командный тон, хозяйские замашки, вечное «я лучше знаю». Перед Верой сидела не железная мать семейства, а пожилая женщина в растянутой кофте, которой до судороги страшно остаться без угла и без тех, кем можно командовать.
— Вам даже не за нас страшно, — сказала Вера, убирая телефон от уха. — Вам страшно только за себя. Вот это и есть самое мерзкое. Не ваши салфетки. Не ваши тарелки. Не ваши указания. А то, что у вас на две беременные бабы — ноль жалости.
Нина Алексеевна подняла глаза.
— А кто пожалел меня?
— Тот, кто восемь месяцев платил за вашу дурь, — жёстко сказала Вера. — Но вы и это приняли как абонемент на власть.
Снизу звонили в домофон. Мир вдруг ускорился: всё сразу, всё срочно, всё без права отложить.
Паша подхватил Веру под локоть.
— Держись.
— Я и так тут за всех держусь, — выдохнула она. — Олю набери. Скажи, чтобы обменку и документы взяла. И Лёше дозвонись.
— Уже.
Она ещё раз посмотрела на свекровь. Та сидела на пуфике, сжав колени ладонями, и впервые не знала, что сказать. Никаких готовых реплик. Только голое, некрасивое человеческое «куда я теперь».
И Вера вдруг поняла вещь неприятную, но освобождающую: самые шумные люди в семье чаще всего не самые сильные. Это те, кто уже всё проиграл — деньги, уважение, свой угол, — и теперь лезет на чужую территорию, как на последнюю льдину. Не от власти. От паники.
Легче от этой мысли не стало. Но стало ясно. А ясность в такой день действовала лучше любой валерьянки.
